Поделиться
Источник: www.patriarchia.ru
Сегодняшняя наша тема – Церковь Успения Пресвятой Богородицы. И не где-нибудь, а совершенно точно: в Гончарах. И как мы понимаем, название местности возникло неспроста – жили здесь гончары. А кроме гончаров, еще и кузнецы. Что характерно, слобода в районе большого Таганского холма ранее стояла от города в стороне по соображениям, как сказали бы теперь, техники безопасности – промысел гончаров и кузнецов был напрямую связан с огнем. А огонь для полностью деревянной Москвы был самой опасной из стихий.
И понятно, что у каждой слободы был свой храм. Да не просто храм, а со своей, так сказать, профессиональной спецификой. И неудивительно, что стрельцы построили храм во имя Иоакима Воина. А в Ямской слободе ямщики поставили храм во имя покровителей лошадей Фрола и Лавра.
Но, пожалуй, гончары отличились более всего. Поставили они церковь в середине 17 века. И, ежели смотреть издалека, этот красивый пятиглавый храм, выполнен в стиле «русское узорочье» и относится к типу «огненных храмов», отличительной особенностью которых являются две-три горки так называемых кокошников на верху основного здания. Кокошники кладутся из кирпича и напоминают по форме языки пламени.
И, вроде, ничего необычного, но если вглядеться попристальней, то мы видим, что нижний ряд кокошников не сложен из кирпича, а вылеплен на абсолютно плоской стене. И выкрашен белой краской. Причем на красновато-коричневом фоне стен, который – я имею в виду фон – практически повторяет цвет обожженной в печи красной глины.
Иными словами, церковь более всего похожа на слепленную и обожженную в печи глиняную игрушку с покрашенными белою краской вылепленными деталями.
Делайте со мною, что хотите, но я совершенно уверен, что в оформлении внешнего облика церкви – или, как нынче модно говорить, в дизайне – гончары принимали самое непосредственное участие.
Впрочем, тому есть прямое доказательство. В конце 17-го века в Гончарной слободе жил и работал самый известный изразцовых дел мастер Степан Полубес.
Так вот, именно его многоцветные изразцы и панно украшают и придел и трапезную Успенской церкви. Среди них – панно с изображением четырех евангелистов, один из любимых сюжетов Полубеса.
Главная же святыня Успенского храма, который, к слову, никогда не закрывался, - чудотворная икона Божией Матери «Троеручица».
Попросить у нее помощи и увидеть храм, так похожий на красивую глиняную игрушку, вы можете в Москве, на Гончарной улице, 29.
Контакты: Церкви Успения Божией Матери в Гончарах
Адрес: ул. Гончарная, д.29
Как проехать:
От ст. метро "Таганская", "Марксистская"
Адрес сайта: bolgarskoe-podvorie.com
Схема проезда: 
Мы и они. Алексей Шириков
Поделиться
Я по своему складу человек, любящий образы, иносказание, символы, многослойность текста, когда один и тот же евангельский эпизод можно рассматривать с разных сторон. А есть люди, устроенные иначе, — для них важна буквальная точность, однозначность формулировки, где каждое слово Священного Писания или Предания должно пониматься ровно так, как написано, без зазора для разных истолкований. Разница эта то и дело оборачивается настоящими спорами между нами.
И часто замечаю, как трудно мне в такие моменты не начать демонизировать другую сторону. Я же понимаю свою точку зрения, вижу внутреннюю логику, знаю аргументы, думаю, что она согласна с духом Евангелия. Со стороны же тех, с кем ведется спор, я начинаю замечать, что в каких-то важных для меня местах меня не понимают, не хотят слышать, обрывают на полуслове или отвечают заготовленной фразой вместо того, чтобы вникнуть. И вот тут срабатывает опасный переход: если меня не хотят слышать, значит, дело не в теме спора, а в самих людях. Значит, они «не такие» — упрямые, слепые, закрытые для истины. Этой же монетой нередко платит и другая сторона.
Для того, чтобы остановить этот порочный круг разделения на «мы» и «они» с последующей демонизацией оппонента, мне каждый раз приходится напоминать себе одну простую вещь: если я не согласен с другим человеком, если вижу как он, пусть иногда и агрессивно защищает свою позицию, это ещё не значит, что человек зол. Я ведь и сам, наверняка, не веду спор с абсолютной безошибочностью и бесстрастностью. Чаще всего у людей, что бы они ни делали и как бы ни думали, есть какие-то внутренние причины для своей позиции. Они могут сами не отдавать себе в них отчета, но они есть.
В этой внутренней обусловленности любых человеческих действий и есть, как мне кажется, причина одной из самых пронзительных молитв Евангелия — молитвы Христа на кресте: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают». Ведь если вглядеться в участников той сцены, почти никто из них не действовал со злым умыслом в собственных глазах. Солдаты несли свою службу — распятие людей было для них рутиной. Совет старейшин Израиля был убеждён, что спасает народ от смуты и большего кровопролития, — Каиафа прямо говорит об этом: лучше одному человеку умереть за народ, чем всему народу погибнуть. Пилат хотел сохранить карьеру и не желал лишних проблем с Римом из-за возможного народного восстания. Каждый из них, по-своему, делал то, что считал правильным или, по крайней мере, неизбежным.
В этом вся сложность и вся трагедия. Оказывается, можно даже убивать, будучи при этом искренне убеждённым, что приносишь таким образом службу Богу. Об этом, кстати, тоже предупреждал Христос: «Наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу». И если уж такое возможно в вопросах жизни и смерти, то что говорить о куда более скромных спорах — о том, например, понимать евангельский образ буквально или искать в нём более широкий смысл? Тот же механизм работает и здесь, просто в меньшем масштабе: каждая сторона убеждена, что служит истине, а не самой себе.
Именно поэтому я считаю важным в любом общении удерживать себя от разделения на «мы» и «они». Я не знаю подлинных внутренних намерений другого человека, не знаю, что происходит в глубине его сердца, какой разговор он ведет с собственной совестью и с Богом. А значит, я не могу до конца отделиться от него, поставить на нём крест и закрыть вопрос раз и навсегда — как бы ни хотелось иногда именно этого.
Автор: Алексей Шириков
Все выпуски программы Частное мнение
Молчать или ответить. Алексей Шириков
Поделиться
Недавно мне довелось общаться с человеком, который в разговоре попытался напасть на православие, — то «еврейскими сказками» называл, то выдумками и бессмыслицей. Избежать общения было невозможно, так что я стал наблюдать — за собой, в первую очередь.
Первый мой порыв — немедленно начать переубеждать другого, разложить всё по полочкам, показать непоследовательность его суждений, задавить фактами и логикой, доказать, что так говорить нельзя. Но почти сразу я стал анализировать — а нужно ли это вообще? К чему это приведёт?
Опыт подсказывает, что чаще всего — ни к чему хорошему. Сколько раз я втягивался в похожие споры в комментариях под своими и чужими постами, приводил цитаты, выстраивал аргументацию, стараясь звучать как можно убедительнее, — и почти никогда это не заканчивалось тем, что человек хоть немного менял свою позицию. Скорее наоборот, чем настойчивее я спорил, тем крепче собеседник держался за своё, будто мои доводы были не аргументами, а атакой, от которой нужно защищаться.
Дело в том, что если внимательно последить за собой, то станет очевидно, что мы эмоционально нападаем на что-то не тогда, когда все взвесили и обдумали, а когда у самих внутри эта тема болит, когда мы к ней по какой-то своей, часто скрытой даже от нас самих причине, небезразличны. Просто пока мы не можем этого осознать. И чужие аргументы в такой момент только сыплют соль на больное место, только укрепляют защиту. Услышать же не получится до тех пор, пока не признаешь эту внутреннюю слабость и сам не захочешь услышать.
Описанное касается обеих сторон такого разговора. Когда при мне говорят что-то, что я считаю ошибкой, моя реакция тоже о многом говорит. Когда убежден в своей позиции, меня сложно вывести на эмоции. Ну вот, к примеру, не стану же я бурно спорить с человеком, который всерьёз утверждает, что земля плоская. Улыбнусь, скажу, что не согласен, — вот и весь возможный максимум. Когда же возникает острое желание защитить свою позицию, очень часто оно продиктовано не ревностью о правде, а собственной неуверенностью в той теме, о которой идёт речь, и желанием доказать всем вокруг — а значит, и себе, — что прав именно я.
Конечно, молчание в такие моменты может быть воспринято как поражение, как трусость, как нежелание постоять за правду. Оно и действительно может превратиться в трусливое избегание любого разговора о вере вообще, в вежливое молчание из страха показаться неудобным.
Поэтому я в личном общении считаю для себя важным показать несогласие в тех случаях, когда при мне нападают на что-то значимое для меня. Но стараюсь не пускаться в пространные опровержения там, где от меня этого не ждут. К примеру, в том разговоре я сказал что-то вроде этого: «Если тебе интересно услышать мою позицию, то давай спокойно поговорим, если же хочется просто поспорить — то я в этом участвовать не буду». И на этом беседа мирно закончилась.
Апостол Иаков пишет: «Итак, братия мои возлюбленные, всякий человек да будет скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев». Мне кажется, эти слова стоит вспоминать почаще, чтобы действительно слышать, чего именно человек хочет, и не спешить его переубеждать тогда, когда это никому не нужно.
Автор: Алексей Шириков
Все выпуски программы Частное мнение
Между нами, девочками. Виктория Галкина
Поделиться
В то субботнее утро погода не радовала: начались дожди, похолодало, выходить на улицу совершенно не хотелось. Я не спеша прочитала утренние молитвы, выпила чашку зелёного чая, посмотрела на гору немытой посуды в раковине и решила: сегодня буду делать только то, что не требует от меня усилий. В телефоне висело вчерашнее сообщение от подруги Лены: «Если будет время — забеги, хоть на пятнадцать минут, мне просто хочется поболтать про что-нибудь совсем несерьёзное».
Я подумала: на этой неделе у Лены сорвалось три важных встречи, у машины пробило колесо в дороге, а кот разнёс половину квартиры. Ещё я вспомнила, как сама в прошлом месяце сидела у неё на кухне и плакала из‑за пустяка, а Лена, отложив дела, заварила чай, села рядом и просто слушала, пока я не успокоилась.
Я решилась тоже пойти выслушать. Собралась быстро: юбка, кардиган, который подруга связала, потому что переживала, что мне продует спину, в карман положила плитку шоколада, который купила себе «на потом».
До дома Лены — двадцать минут пешком, если не спешить. По дороге купила в булочной два круассана: один с шоколадом, второй — с заварным кремом, как она любит.
Дверь Лена открыла в халате, волосы собраны в небрежный пучок, под глазами темные мешки от недосыпа, но улыбнулась искренне, будто я принесла не круассан и шоколад, а что‑то очень нужное.
— Ты серьезно? — спросила она, забирая пакет. — Ради меня вышла из дома в эту слякоть?
— Ага! И ещё ради того, чтобы не мыть посуду — отшутилась я.
Лена рассмеялась и мне стало тепло на душе.
Мы сели на кухне. Я поставила чайник, нашла тарелки, разложила еду. Лена сначала ковыряла круассан, не решаясь, с какой стороны подступиться. Потом откусила, вздохнула и сказала:
— Знаешь, иногда самое нужное — это когда кто‑то просто приходит и не спрашивает: «Ну что там у тебя?»
Я кивнула. Потом она рассказала подробно про встречи, машину, про кота и про другое. Я слушала, иногда кивала, иногда вставляла: «Да уж», «Ну и ну», «Понимаю», ничего особенного, никаких советов. Просто была рядом.
Когда собралась уходить, Лена проводила меня до двери, обняла крепко.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Я сегодня хотя бы поела нормально. И посмеялась. Это много.
Дома я села на диван, вспомнила слова апостола Павла: «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими». Прежде думала, что это про большие трагедии, про то, когда у кого‑то горе и нужно быть сильным. А сегодня поняла: радоваться и плакать можно и по мелочам. Радоваться круассану и плакать из‑за разбитой котом вазы. Быть рядом — это тоже форма любви.
Перед сном написала Лене: «Завтра после работы забегу, если хочешь. Возьму сырники из твоей любимой кофейни, просто посидим». Она ответила смайликом с сердечком и одним словом: «Хочу».
Я поняла: дружба — это когда в пасмурный день, вдруг замечаешь, что стало светлее. Даже, если день не задался, даже, если всё валится из рук — одно тёплое присутствие способно согреть лучше любого пледа. В этой тишине, в безмолвном понимании рождается особая духовная близость — будто две души держат друг друга за руку, и этого достаточно, чтобы мир снова стал добрым.
Автор: Виктория Галкина
Все выпуски программы Частное мнение
