Поделиться
Гость программы — Владимир Легойда, председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ.
Основные темы выпуска:
- Жизнь общественная и жизнь религиозная: всегда вместе или всегда порознь?
- Произошла ли "инфляция религиозности" и что это такое?
К.Мацан:
— «Светлый вечер» на радио «Вера». Здравствуйте, дорогие друзья! В студии моя коллега Марина Борисова...
М.Борисова:
— Добрый вечер!
К.Мацан:
— ... и я — Константин Мацан. И сегодня, как всегда, в пятницу, в этом часе «Светлого вечера» у нас в студии Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО. Добрый вечер, Владимир Романович!
В.Легойда:
— Добрый вечер!
М.Борисова:
— Владимир Романович, вот... август — традиционно очень противоречивый месяц в информационном пространстве, потому, что, с одной стороны, во всём цивилизованном мире — это пик сезона отпусков, и непосредственно информационных поводов, как правило, не очень много, а, с другой стороны, именно в августе — так уж исторически сложилось — произошло очень много значимых событий, который постоянно, из года в год, дают повод их обсуждать, причём... как-то... градус полемики почему-то не снижается с годами. И, в частности, на этой неделе у нас одна такая дата... произошла. Пятьдесят лет назад, в 1968 году, как раз, 21 августа в Прагу были введены войска стран Варшавского Договора, на чём, собственно, закончился неудачный эксперимент превращения социализма в социализм с человеческим лицом. Но 1968 год — он был таким... знаково-революционным не только в социалистическом лагере. Он был таким же и во Франции, где была знаменитая Студенческая революция, и в США, где шли бурные протесты против Вьетнамской войны и расизма. Но везде это закончилось достаточно быстрым реваншем того, что называли тогда «консервативными силами» — и во Франции президентом стал де Голль, которого «леваки» терпеть не могли, и в Штатах президентом стал Никсон, про которого говорили, что правее его только стенка. Но в Советском Союзе произошла одновременно какая-то странная вещь. Когда люди, заражённые вот этими политическими новостями, с грустью обсуждали, что вот «очередной протест захлебнулся», в Советском Союзе вдруг начался бум интереса к вещам, которые ещё совсем недавно никого не интересовали. Начались знаменитые публичные лекции Сергея Аверинцева, на которые ломилась вся интеллигентная Москва, их записывали на магнитофон. Хотя, казалось бы, человек рассказывает о поэтике Византийской литературы — что может быть общего с бурлящим настоящим? И, приблизительно в то же время, окончательно как-то схлопнулась оголтелая хрущёвская антирелигиозная кампания. То есть, общее настроение по отношению к Церкви осталось у властей достаточно отрицательным, но такого уже безобразия, которое творилось до середины 60-х откровенно власти себе не позволяли. И, в связи с этим, хотелось просто Ваше мнение узнать — вот, как Вам кажется, религиозная жизнь всегда находится в противофазе к общественной, или это просто такое стечение обстоятельств?
В.Легойда:
— Ну, думаю, что не всегда. Я... ну, ведь как... насколько христианин может оперировать категорией стечения обстоятельств, если под ней понимать некое случайное совпадение каких-то вещей? Наверное, не очень. Другое дело, что вот если немножко на эту тему порассуждать пока без той конкретики интереснейшей, которую Вы предложили... Ведь, мы когда говоримо Промысле Божием, и о Всеведении Бога, мы всё равно представляем себе это по-человечески очень. То есть, вот... ну... есть же у человека фантазия насчёт того, как может развиваться будущее, и так далее, и мы очень линейно представляем себе Бога — вот, как такого... Супермена, и — невольно... причём, я не имею в виду, что мы Его как-то так, богословски, себе представляем, а вот как мы его можем себе представить — и вот, который знает, что наше будущее может пойти вот так, и мы себе его представляем таким образом, что вот и Бог — Он видит все эти линии. А на самом деле вот этот парадокс, который человеческому мозгу неподвластен, и человеческое сознание который не может вместить — это соединение вот этого Всеведения ( но оно — Божие, а не человеческое, то есть — оно другое какое-то ) и свободной человеческой воли, которую Бог не просто допускает, но ещё и ( говоря, опять же, в человеческих категориях ) уважает. К чему я это говорю? К тому, что, конечно, наверное, не бывает совпадений, но вот связь всех этих событий — она совершенно не обязательно заключается в том, в чём мы можем её увидеть, или попытаться увидеть. Поэтому я и сказал, что, на мой взгляд, совершенно необязательно в противофазе, и, если посмотреть историю человечества, или, там, историю христианской цивилизации, или и не только христианской, то мы увидим, что это далеко не всегда так. Тем более, что были периоды, когда вот эти вещи — общественное и религиозное — они, вообще, не очень разделялись. Поэтому, о каком периоде мы говорим? Сама постановка вопроса — она не имеет ко времени... не применима ко времени, там... я не знаю... поздней античности, раннего средневековья, да и зрелого, наверное, тоже — не очень применима. То есть, это всё — вот, сама постановка вопроса — она, наверное, уже возможна тогда, когда мы говорим о достаточно автономных общественной жизни и религиозной, как о каких-то автономных областях. Но это, всё равно, после XVIII века уже... или начиная с XVIII, если хотите. Потому, что до этого это всё... религиозная война — это что, противофаза религиозного, там... какого-то общественно-политического, да? То есть, можно задаваться вопросом, насколько религиозная война, вообще, может таковой называться, какое-то это имеет отношение к вере, к Евангелию? Как один из героев Умберто Эко, который... ну... как известно, человеком христианских взглядов не был, но... может быть, поэтому, так сказать, и критически ко многим вещам относился... может быть, не только поэтому... но помните, у него там есть такой диалог двух героев, когда один монах говорит, что на войне гибнут люди, другой говорит, что религиозная война — это тоже война. Он говорит, что — да, религиозная война — это тоже война, поэтому я — против любой войны. И это вот такой, видимо, пацифист Умберто Эко вкладывает в уста средневекового героя, который, конечно, вряд ли это мог тогда сказать, но это... вот... мне кажется, к нашему с вами разговору вот... так... вспомнилось.
Ну, а здесь, мне кажется, что... люди — они готовы сейчас, так сказать, анализировать, хотя, наверное, возможно, что вот то, что Вы заметили, оно имеет под собой какие-то вполне... такие... проявляемые причины, который мы можем увидеть. Но вот... мне очень интересно было предложенные примеры слушать, но я как-то... не совсем готов содержательно тут что-то такое говорить. Кроме вот этих общих таких... рассуждений.
М.Борисова:
— Ну, смотрите, можно более актуальный повод для продолжения рассуждения на эту тему взять. Вот, 1991 год. Мы каждый август, так или иначе, возвращаемся к этим бесконечным дискуссиям по поводу развала Советского Союза — кто-то определяет это как благо, кто-то определяет это как катастрофу, бесконечные идут споры, точек соприкосновения не находят, но, при этом, как раз, для человека, который жил в то время, и был в Церкви в то время, 1990 и 1991 года ассоциируются совершенно с другими вещами. Потому, что Собор 1990 года Поместный — это просто апофеоз Русской Православной Церкви! То есть, было ощущение такого безумного счастья, освобождения, потому, что даже такие вещи, которые сейчас... в общем... мало кто даже из церковных людей вникает... Вот — принятие нового церковного Устава. Это же было великое счастье, мы просто... как дети, были готовы прыгать на одной ножке от одного того, что власть «двадцатки», утверждённой советским исполкомом, и власть старосты, который решал на приходе всё, закончилась — и теперь, логично, священник стал главой прихода. Для нас это была революция, причём — радостная! Я уже не говорю о том, что эмблемой того времени для Русской Православной Церкви стало второе обретение мощей преподобного Серафима Саровского, и, кто помнит, трансляции телевизионные о тех бесконечных... миллионах Крестных ходов, когда мощи несли в Арзамас — это было невероятно! Это было ощущение такого освобождения и счастья, что никакие воспоминания о том, как трагично то, что развалился Советский Союз, не перебивают эту эмоцию — она до сих пор сохраняется.
В.Легойда:
— Вы знаете, я понимаю, о чём Вы говорите — и это очень... мне кажется, важные, такие, акценты, которые Вы сейчас делаете, но, мне кажется, что это зависит, всё-таки, не только от того... вот... является ли это воспоминанием человека верующего — на тот момент, по крайней мере — или неверующего, но это, всё-таки, зависит ещё и от вовлечённости человека в те или иные события, в большей или меньшей степени. Потому, что многое, что происходило в стране... ну... что называется, «москвичам это не понять»... вот, мне, как немосквичу, по крайней мере, в первую половину своей жизни, это чуть-чуть более понятно. Для подавляющего большинства населения это проходило по телевизору, и инерция очень долго докатывалась до провинций... хотя я, в общем, много раз уже говорил, что у меня лично, например, это время — тогда я не был таким активным членом Церкви — для меня это время связано с тем, что я поступил в Институт гражданином Советского Союза... мы приехали учиться, и уже не очень понятно было, что происходит — есть страна, нет страны, кто мы такие? А к концу года — в 1991 — мы уже стали иностранцами — те, кто приехал в Москву из других советских республик. И тут... мне кажется ещё... всё равно вот, то, о чём Вы говорите — вот этот духовный уровень жизни — он ведь не отменяет того, что происходило — этих очередей... я не знаю... талонов, пустых полок в магазинах. И это тоже вспоминается, в том числе и теми, кто участвовал в Крестных ходах, мне кажется, да? Просто, как разные вот... ну, вот... страницы сложной жизни. А что — в первую очередь? Ну, наверное, конечно — да, для верующего человека важнее то, что происходило в духовной жизни, безусловно. Но если мы будем говорить о том, что происходило в других сферах, то — тоже это... так сказать, из песни слов не выбросишь. Хотя, конечно, мне кажется, это темы... такие... сложные. Но здесь, всё-таки, фактор участников и непосредственно переживавших это — он, этот субъективный фактор, он очень значим, мне кажется.
К.Мацан:
— Вот, мы уже заговорили сегодня про то, что для прежних времён, для средневековой культуры — вообще невозможно было отделить жизнь общественную от религиозной. Общественная жизнь определялась религиозной. Сейчас — понятно... там... с Нового времени, и уж, тем более, в ХХI веке — другая... скажем так... парадигма, да? Мы уже можем эти вещи разделить потому, что общество само себя осознаёт как светское, секулярное. Поэтому я, как Ваш студент, помню, что на одной из лекций или встреч, Вы такую фразу произносили, что Вы не приемлете термин «постхристианское общество», «постхристианская цивилизация». Почему?
В.Легойда:
— А, ну здесь довольно просто... хотя, к слову скажу, что Вы — студент уже в далёком прошлом, сейчас Вы уже... я, так сказать, с большим интересом слушаю Вас, чем чего-то такое говорю...
К.Мацан:
— Ну, бывших студентов не бывает!
В.Легойда:
— Бывает, бывает... но... я-то имел здесь в виду вполне определённую вещь, что когда мы говорим «пост...», нередко мы имеем в виду, что вот, скажем... ну... важность чего-то и ценность чего-то — оно миновало, и теперь пришли другие ценности. Я, наверное, в тот момент... я думаю, что я имел в виду то, что то, что принёс Христос, христианство, Христа невозможно игнорировать. Когда мы говорим о... ну, я не знаю... если мы говорим о философских категориях, то вот, в своё время, Ясперс ввёл такое понятие осевого времени. Что он имел в виду? Он имел в виду, что всё то, что происходило до того, оно было ниже, с точки зрения важности, а всё, что было, происходило после — оно определялось вот этим вот — тем, что произошло в это время. Вот, конечно, если использовать терминологию Ясперса, то, конечно, осевым временем является Христос, и поэтому никакого, в этом смысле, постхристианства быть не может потому, что... но это, конечно, моя такая ценностно-идеологическая, идейная позиция, если хотите. Потому, что понятно, что кто-то скажет: «Ну, а вот... что, и для Китая тоже?» Ну, я готов попытаться показать и предложить аргументы, что, наверное, и для Китая — тоже, по крайней мере, настолько, насколько Китай является частью сегодня какой-то общемировой... вот этого большого мира, и мы можем вспомнить, сколько сегодня в Китае христиан — и православных, и католиков и так далее. Вот. Но я вот это имел в виду. Но Вы знаете, когда мы говорим «светское общество», «секулярное» — это тоже, в общем, примерно понятно, но... ведь, знаете, как — жизнь всегда опережает представление о жизни, модели. То есть, всегда, когда мы что-то фиксируем — в академической среде, в экспертной среде, неизбежен этот принцип существования науки. Язык науки — он должен порождать схемы, там... я не знаю... атласы, модели и прочее. Но, во-первых, это всегда, при всей важности этого для понимания процессов, для прогнозирования и прочего, это всегда... ну, если хотите... так... если на бытовом языке говорить — это картину и обедняет, и сужает, и всегда немножко отстаёт. Это, знаете, я когда вот... особенно это, может быть, понятно будет на примере филологическом. Мне всегда забавно было слушать про разные периоды в творчестве, там, Пушкина, Лермонтова... Потому, что Пушкин — он больше любой его характеристики. Там, такой у него период, сякой у него период, пятое, десятое... ну, это всё — всё равно... может быть, даже и интересно, но... конечно, Пушкин интереснее. Или, там, как, в своё время, после разных фрейдистских рассуждений по поводу Фёдора Михайловича Достоевского, кто-то из наших культурологов — Вейдле, по-моему — сказал, что психоанализ бессилен против «Братьев Карамазовых» Достоевского. Я вот с этим совершенно согласен. Но... так и здесь. Мне кажется, что мы называем, конечно, общество, мы что-то имеем в виду, с точки зрения, там, правовых каких-то конструкций — это всё справедливо, но вот... например, как сегодня говорить, что вот современный мир — в нём, там, религия не играет, там... Она, конечно, играет роль не так, как играла в средние века — понятно совершенно, но какие-то вещи — они сегодня переживаются людьми верующими... ну... я, конечно, боюсь таких смелых сравнений, но — всё-таки... да, наверное, намного глубже, чем как-то они переживались... и здесь... ну, скажем, в массе даже какой-то. То есть, здесь всё очень нелинейно. И вот эти вот сравнения, они очень... такие... плоскими могут оказаться. Поэтому, в каком-то смысле... мне кажется, что вообще вот религиозное чувство — оно всё равно есть некая константа, вообще, для любого времени.
«СВЕТЛЫЙ ВЕЧЕР» НА РАДИО «ВЕРА»
К.Мацан:
— Владимир Легойда, глава Синодального отдел по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, сегодня проводит с нами этот светлый вечер.
М.Борисова:
— Владимир Романович, вот, продолжая Вашу мысль, высказанную до паузы, по поводу того, что религиозность — это некая константа... вот, Ваш недавний гость в передаче «Парсуна», Алексей Варламов, ректор Литинститута и известный писатель, в разговоре о графомании упомянул такое словосочетание как «инфляция слова». И, если продолжить, провести аналогию с религиозностью, не происходит ли, всё-таки, некоторая «инфляция» религиозности? В частности, от того, что она в общественном пространстве обсуждается. Вот, религиозные темы, религиозная тематика обсуждаются, зачастую, на таком профанном уровне, что человек перестаёт ориентироваться, где, вообще, область сакрального, где... ему необходимо какое-то внутреннее усилие, чтобы что-то понять, или это выхолащивается и превращается просто вот в определённый «белый шум», которого вполне достаточно в любом эфире, и в Интернете, и где угодно.
В.Легойда:
— Ну, Вы знаете, и да, и нет. Есть же какое-то такое общее место, историко-социологическое, что ли, что вот, скажем, при увеличении... ну, я не знаю... там... ну, давайте, вот, применительно к религии... при сильном увеличении сторонников религии, как правило, снижается средний нравственный уровень, например. И даже вот есть такая версия, что монашество было ответом на, собственно, легализацию христианства, когда... ну, потому, что в эпоху гонений понятно — какое там монашество... там все жили в достаточно сложных условиях. А вот когда стало можно, и стали люди вот... могли ходить на работу, открыто исповедовать свою веру, то появились те, которые сказали: «А мы не хотим ещё с чем-то свою веру делить, и Христа... вот... с кем-то... с семьёй, там...» Я, конечно, сейчас очень примитивно излагаю, но — чтобы было понятно, намеренно так — чтобы была понятна логика. Поэтому, когда очень много разговоров, конечно, наверное, можно сказать, что здесь возможна тенденция к снижению... где-то... глубины, там... чего-то ещё — с одной стороны. Ну, просто, когда этих разговоров много, в целом, намного больше, чем раньше, то можно предположить, и можно допустить, и, наверное, так и есть — где-то снижается какое-то понимание. Тем более, что когда наблюдаешь, особенно, какие-то медийные вещи — то, о чём Вы сказали — понятно, что человек, который там написал, или сказал в эфире — он, вообще, ну — очень, очень далёк от понимания того, о чём он говорит. Или, там... недавно я говорил с одним человеком, который связан с академической средой, и он давно интересуется христианством. И он мне задавал вопросы... ну... не вопросы — мы беседовали, и он говорил какие-то вещи, где-то недоумевал по поводу чего-то, что, в общем, разрешимо двумя-тремя кликами в Интернете. То есть, нет вообще никаких проблем, чтобы разрешить его, как ему казалось, какие-то вот такие... экзистенциальные сомнения. А почему этого не происходит? Я не знаю. Ну, вот... как-то... вроде информации много, а человек об этом не... ну, вот, как-то... оно в нём варится, ему кажется, что это вот — такие сложные вещи, а, на самом деле, они довольно просты. Ну, по крайней мере, я... конкретно те, которые мы обсуждали. А, с другой стороны, понимаете... сейчас, например, какие-то ведутся разговоры, которые... ну... наверное, может быть, 20-30 лет назад невозможны были. И даже вот если сравнить, скажем, литературу богословскую, которая есть сегодня, и которая была доступна, там... в тот же благословенный 1990-91 год — да её никакой не было, практически, доступной, по сравнению с тем, что есть сегодня. Другое дело, что если тут дальше мы... следующей фразой должна быть фраза о том, что вот — она есть, а кто её читает? И так далее, но... мне кажется, что здесь, всё-таки, вот такой сложный процесс, который, конечно, если серьёзно об этом говорить, его надо анализировать, какие-то, там... применять какой-то инструментарий научный, брать интервью, там... над этим корпеть, и только потом делать какие-то серьёзные обобщения. А так — это, всё-таки, у нас больше на уровне ощущений, конечно, наших. Тем более, воспоминания о прошлом — они же скорректированы памятью очень сильно, и нам кажется, даже когда мы говорим «помню, как вчера» — это любой психолог знает — что мозг, память такие трюки может откалывать, что тебе может казаться, что ты действительно помнишь, как вчера, но то, что ты помнишь — вообще, в реальности этого не было, или было это совсем не так.
М.Борисова:
— Но, получается, что никакая историческая память, даже на протяжение одной человеческой жизни, не работает?
В.Легойда:
— Почему? Она работает. Просто, она работает определённым образом, и это, как сказать... знаете, как вот... когда человек стреляет — из автомата, особенно, или, там, из винтовки далеко — он же должен, там, поправку на ветер учитывать, ещё чего-то... поэтому, когда говорят: «Вот, история в воспоминаниях — это свидетельство эпохи!» — ну, конечно, свидетельство, но это свидетельство конкретных людей, и — сравните свидетельства разных людей об одном и том же, и вы увидите — они разные. Вот, у нас недавно все спорили — Борис Николаевич во времена ГКЧП, и несколько человек, которые точно были рядом с ним — взаимоисключающие вещи. Конечно, можно исходить из того, что кто-то из них сознательно врёт, но я думаю, что... ну, или, как минимум, привирает... но я думаю, что, на самом деле, просто каждый, в каком-то смысле, искренне убеждён, что всё было именно так, как он рассказывает. Вот, истина такая... факта — я думаю, она всегда где-то посередине. Ну, ближе, может быть, к кому-то из говоривших, конечно...
К.Мацан:
— «У нас есть пример четырёх писателей, описавших одно и то же событие, но в очень многом совпавших», — сейчас подумал я. Тоже воспоминания разные, но очень похожие. Четыре Евангелия.
М.Борисова:
— Ну, там много... параллельных мест очень много!
В.Легойда:
— Да, но это, всё-таки, особый текст, при этом. Хотя, тоже, я думаю... ну... пример, который мы не можем... то есть, который мы можем, в данном случае, использовать. Потому, что, конечно, есть и какие-то...
К.Мацан:
— А вот, расскажите мне, человеку, который ещё плохо помнит 1990-91 год, в силу возраста... меня сейчас заинтересовало то, что Вы сказали о том, что вот те разговоры, которые сейчас вокруг Церкви и веры ведутся, невозможно было представить тогда. А вот, что тогда было для человека... главным нервом — для обсуждавших, для приходивших к вере, к Церкви? Как Вы это помните? Что сейчас ушло?
В.Легойда:
— Ну... я-то имел в виду не то, что... может быть, я не совсем удачно выразился о том, что «невозможно было представить». Я, как раз, хотел сказать, что вот линейно говорить о том, что сейчас произошла «инфляция слова» религиозного, что вот в 90-е годы мы говорили, там, глубоко... Понимаете, большинство людей, которые тогда говорили — конечно, тогда были люди, к тому моменту долгое время размышлявшие над Евангелием уже. И я вот сегодня, когда читаю какие-то тексты, в то время написанные — отца Александра Меня, да — мне, по-прежнему, они кажутся очень важными, глубокими...
М.Борисова:
— Тогда было живое слово! Тогда владыка Василий Родзянко приезжал и выступал по телевизору.
В.Легойда:
— Да, конечно. Но сказать, что потом вот всё это стало, так сказать, в силу увеличения объёмов... просто, так сказать, «инфляция» наступила — я не готов, потому что, наверное... там, на уровне, скажем, вот тех людей, вот тех имён, который мы сейчас назвали — и, там, митрополит Антоний, он, слава Богу, и после этого ещё долго проповедовал — но, скажем... я не знаю... вот, мы, студенты, читали... вот, был этот знаменитый «Православная обувь» магазин, да, как его называли в народе — это два стола с книжками в обувном магазине на Фрунзенской, или на Спортивной, недалеко от Издательского совета, и вот, мы тогда всё скупали... то есть, тогда, условно говоря, я помню хорошо, что я, в принципе, мог себе позволить не только, там, прочитать, но и, практически, купить почти всё, что выходило. Но это сейчас же невообразимо, да? Почти всю литературу... она была доступна просто количественно, подъёмно. И поэтому, конечно, на уровне, опять-таки, среднестатистическом, в чём-то эти разговоры — сегодня они глубже, просто в силу того объёма даже богословской информации, текстов, которые доступны сегодня для обсуждения, размышления и так далее. То есть, если тогда там пиком, в массе, считались труды отца Серафима Роуза, то сегодня это, конечно, не так.
К.Мацан:
— В «Светлом вечере» сегодня Владимир Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО. В студии — моя коллега Марина Борисова, и я — Константин Мацан. Мы прервёмся, и вернёмся к вам после небольшой паузы.
«СВЕТЛЫЙ ВЕЧЕР» НА РАДИО «ВЕРА»
К.Мацан:
— Светлый вечер на радио «Вера» продолжается. Ещё раз — здравствуйте, дорогие друзья! В студии — моя коллега Марина Борисова и я — Константин Мацан. Сегодня, как всегда по пятницам, в этом часе «Светлого вечера» с нами Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО.
М.Борисова:
— Владимир Романович, продолжая разговор — вечер воспоминаний о 90-х годах — как Вам кажется, есть возможность чему-то, в принципе, научиться? Вот, смотрите, воспоминания о Советском Союзе, как многажды отмечалось, у всех разные. Кто-то априори положительно вспоминает, кто-то — априори отрицательно, у кого-то — пропорции меняются, но, в принципе, спектр достаточно широкий. Что касается секуляризма, то тут гораздо уже — и оценок меньше, и вариативность меньше. Но, мне казалось когда-то наивно, что прививка насильственной секуляризации по-советски должна была на много поколений вперёд сработать. Потому, что — как к ней относиться. Можно быть, на мой взгляд, убеждённым атеистом, но просто чувство неприятия к такому насильственному выхолащиванию огромной части человеческой культуры — просто даже если к этому относиться, как к культуре — невозможно принять. Но прошло совсем немного времени, и отголоски вот этих старо-советских времён мы слышим сейчас, в общем, достаточно громко и в эфире, и в интернет-информационном поле, и они достаточно такие... энергичные. Неужели ничему нельзя научиться?
В.Легойда:
— Ну, вот... у меня тоже вопрос, потому , что я лично точно так же считал, и считал, что после того, что произошло с Церковью в ХХ веке в нашей стране, в принципе, мы на долгие годы лишены каких-то возможностей проявлять... ну... какие-то вот антирелигиозные, в широком смысле слова... там, я не знаю... чувства, что этого не должно быть. Я понял, что это не так, после вот этих печальных событий в Храме Христа Спасителя в 2012, если не ошибаюсь, году, когда якобы музыкальная группа якобы чего-то там спела. И вот это для меня было... в этом, для меня — вот в этом был главный шок. Я понял, что никакой прививки вот такой, какой-то универсальной для всех — её нет. Это — не так. Вот. Ну, и потом там были все истории со спиленными крестами, что периодически, к сожалению и к стыду, возникает, ну и что-то вот... подобного рода вещи. Но это... мне кажется, это не вопрос того, что — научиться. Вообще, человечество не может ничему... это Ключевский говорил, что история ничему не учит? Конечно, не учит. Потому, что человек всегда остаётся человеком, он всё время и на грабли, там, наступает на те же, и прочее, но, с другой стороны, как христиане, мы должны понимать, что ведётся какая-то брань, да? Для нас же это — подтверждение того, что вот то, что в Евангелии написано — оно не просто вот какие-то, там, красивые слова о том, что — то ли было, то ли не было, а о том, что это, действительно, применимо вот в наше время — мне кажется так.
М.Борисова:
— То есть, религиозное чувство — оно не зависит от внешних воздействий? То есть, оно либо у кого-то есть, а у кого-то — нет.
В.Легойда:
— Нет... оно, конечно, зависит — его проявления, там, зависят, и прочая, и от внешних воздействий зависит, всё-таки...в том числе, и доступность этого. Ведь, смотрите — ведь, вот этот атеистический советский режим — он же был квазирелигиозным, всё равно, и на эту тему много уже сказано и написано, и так далее, но это, действительно, так. То есть, всё равно — это была такая некая попытка такой псевдо-религиозной, как минимум — смотря как определять — идеологии. Поэтому, это всё равно эксплуатация вот этого чувства — там, сакрального чего-то, идеального, над... более важного, чем отдельно взятая жизнь человека, при том, что она, безусловно, тоже важна. Или — просто важна, без «тоже». Вот. Здесь поэтому сложно назвать это вот таким... это может быть такое даже подавление религиозности — но такой, традиционной, и традиционных религий, но вот, при этом, выход вот этого религиозного чувства приобретал какие-то уродливые формы. Когда, на мой взгляд, гениальный поэт Маяковский пишет стихотворение «Разговор с товарищем Лениным», которое, по сути, является такой... молитвой, то тут... ну... много чего жаль — и таланта, который... да... и, при этом... понимаете, почему я его гениальным назвал — там же и пророческая точность: «Работа адовая будет сделана, и делается уже...» — действительно, адовая. Я не знаю, насколько Маяковский осознавал, что он пророчествовал в этот момент, или просто говорил точно о том, что происходит — ну, как пророк, называл вещи своими именами... Да, я именно в этом смысле имел в виду, что религиозность — константа. В том плане, что человек — он должен находить выход вот этой своей потребности.
М.Борисова:
— Но тогда получается, что антирелигиозность — тоже константа? Вот, посмотрите — в 1990 году мне в кошмарном сне не могло присниться, что я когда-нибудь в своей стране услышу громко сформулированную мысль, что... вот... «попы, сидите в своих церквях, и там проповедуйте, и нечего вылезать за ограду церковную». Мне казалось, что это время ушло навсегда. Но прошло совсем немного лет, и, практически, мы сейчас можем в разных вариантах услышать эту мысль.
В.Легойда:
— Да... да, это тоже так. Тут не возразишь, потому, что, действительно, мы слышим это.
К.Мацан:
— Вот, Вы сегодня... мы сегодня уже упомянули такую категорию как «пост-христианское общество», но есть... в дискурсе, как принято говорить, в философском, в основном, термин «постсекуляризм», предложенный, если я правильно помню, Юргеном Хабермасом. И многие говорят: «Ну, вот, собственно говоря, это вот — конец материализма, выход снова к вере!» Хотя, если присмотреться к тому, о чём, как привило, говорят, в связи с постсекуляризмом — это, скорее, не возрождение христианской веры, а, в принципе, возврат к какому-то верованию, которое может оказаться... там... и языческим. Вот, яркий пример — Нью Эйдж, и так далее.
В.Легойда:
— Конечно...
К.Мацан:
— И это — ещё один вызов Церкви, но только уже с другой стороны.
В.Легойда:
— Да, постсекуляризм. Не христианство вновь, а — постсекуляризм.
К.Мацан:
— А вот как Церковь себя ощущать должна в этой ситуации?
В.Легойда:
— Да Церковь хорошо себя ощущает, вообще, в любой ситуации! Просто тут, мне кажется, что... понимаете, тут ведь... это как-то папа... ну... не то, что параллельно идущие, это... Вы же правильно сказали — это какие-то философские конструкции — вот они и пытаются, там, объяснить жизнь. Вот, мы смотрим вот... то, что сейчас — такое вот у нас на дворе, такая погода или сякая погода... Мне кажется, что у христианина немножко другой вопрос. Он может, конечно, как-то относиться к этим концепциям, особенно, если он занимается философией. Но для человека, который не утруждает себя академическими штудиями философскими, и не находит в этом какое-то особое удовольствие интеллектуальное, эстетическое и ещё какое-то... мне кажется, что тут для христианина просто — если «Церковь» как «христиане» — то вопрос просто... он, в принципе, в любое время остаётся одним и тем же: что значит быть христианином сегодня, вот, в предлагаемых обстоятельствах? Понимаете, вот то страшное советское время, о котором мы говорили, там человеку надо было думать, как остаться христианином, там... я не знаю... в ситуации тюремного заключения, каких-нибудь Соловков, или выбора между тем — предать, там, соседа, а самому остаться на свободе, или самому оказаться за решёткой, или, там — предать священника, наговорить на священника — и остаться на свободе. Сейчас у нас другой вызов — он, наверное, конечно, несоизмеримо проще, с этой точки зрения, если сравнивать, но... вот — сказать или не сказать, задеть человека или не задеть. У нас сейчас эпоха социальных сетей, которые тоже, мне кажется, проверяют на прочность очень здорово.
К.Мацан:
— Мне кажется, что вопрос о постсекуляризме — термин философский, можно его и не использовать — но это вопрос не только философский. Это вопрос, в принципе, к жизни человека среди других людей. Вот, 30 лет свободы веры в стране. При этом понятно, что человек может, грубо говоря, прийти не ко Христу в этом поиске. И звучат же мнения часто, что когда человек начинает какой-то духовный поиск, в широком смысле слова, первое, куда он смотрит — это восточные традиции. Вот, там, буддизм, что-нибудь такое, очень такое загадочное и мистическое, и интересное. В «нулевых» годах часто говорили миссионеры православные о том, что православие становится самой неизведанной религией, незнакомой — при том, что вся традиция и культура — православные. Вот, рассказывали про священника-католика, который в Новосибирске создал детский приют, и он, несмотря на то, что он католик, не настаивал, не собирался детей русских крестить в католичество. Он говорил: «Пусть они будут хорошими православными — для меня это важнее». Тут же возникает вопрос, а вот можем ли мы так же сказать про то же: «Пусть они будут хорошими язычниками, хорошими буддистами — главное, чтобы верили во что-то», или всё-таки стоит...
В.Легойда:
— Это разные вещи! Он же приют создал. Понимаете, если бы он основал приход католический, и говорил: «Пусть они остаются православными, мусульманами и так далее, но ходят ко мне в приход», — тогда можно было бы... а тут вопрос в другом. Это всё равно, что... понимаете... там, святитель Иоанн Сан-Францисский, а до того — Шанхайский... вот, когда в Шанхае кормили детей, они же не ставили условием кормления религиозную принадлежность! Ну, там... по факту там были дети, в большей степени, православные, но... или, там, мать Тереза, когда в Индии подбирала детишек на улице, она же предварительно не выясняла их религиозную принадлежность. Но это не отменяет вопроса о том, о чём Вы говорите. Да, я понимаю, что выбор... но, Вы понимаете, тут... во-первых, мы, действительно... так сложилось, есть такой какой-то... окутанные мистической тайной, как представляется, восточные религии... но христианство — это тоже восточная религия. Христианство возникло на...
К.Мацан:
— О терминах договоримся!
В.Легойда:
— Да... оно возникло на Востоке. Нет, просто... на самом деле... когда говорят «восточные религии», то говорят дальше, что: «А вот, есть западные — это христианство». Христианство возникло на Востоке, на Ближнем Востоке, и, собственно, это и традиция эта, восточная, и мы говорим о Православии как о Восточном Христианстве, вообще-то, да? И уже это указывает на то, что, действительно, часто... почему, вот, в своё время, этот термин и использовали: «неизвестная религия», «самая неизвестная религия» Православия. Но это был такой ход, конечно — такой, журналистский, во многом. То есть, указывали на то, что вот прежде, чем... вы там что-то изучаете, а насколько хорошо вы знаете свою традицию? Оказывается, что не очень. Но, в этом смысле, мало что изменилось. Потому, что мы, действительно, плохо знаем не в смысле даже вот интеллектуальном что-то — конечно, сейчас, наверное, больше людей, и, в целом, больше известно — но вот, в чём содержание веры... да? Вот, у меня недавно тоже был один очень интересный разговор, и человек спрашивал, там... про платочки — насколько это важно, и прочая — и понятно, что, всё-таки... ну... мы ещё очень приблизительно себе представляем главное и второстепенное... как-то так...
«СВЕТЛЫЙ ВЕЧЕР» НА РАДИО «ВЕРА»
К.Мацан:
— Владимир Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви в обществом и СМИ, сегодня проводит с нами этот светлый вечер.
М.Борисова:
— Владимир Романович, вот Вы с Костей ушли в такие эмпиреи, что я вспоминаю...
К.Мацан:
— Всегда вот Марина говорит, что мы ушли в какие-то эмпиреи!
М.Борисова:
— Да, я вспоминаю любимую присказку своего студенческого времени: «Жизнь не так проста, как кажется — она гораздо проще». И, в связи с этим, как раз вот, по поводу переплетения религии и жизни. Вот, у нас Святейший Патриарх только что завершил пастырскую поездку по нескольким северным епархиям, и, как правило, его эти путешествия заканчиваются на Соловках. И в этом году всё, по традиции, так и было, и каждый раз — приблизительно, одни и те же слова на одну и ту же тему. По поводу сохранения Соловецкого архипелага говорится уже столько лет, что журналисты, описывающие это, сбились со счёта. Вот, одну маленькую цитату Святейшего, из последнего: «Каждый год говорим, что главная проблема — отсутствие комплексного подхода к сохранению и развитию духовного, культурного и природного наследия архипелага». По инициативе Церкви, указом Президента, создали специальный фонд спасения и сохранения Соловецкого архипелага. И — что? Вот, прилетел...
В.Легойда:
— Это — уже не цитата?
М.Борисова:
— Нет, это — уже нет. Прилетел Святейший на Соловки, и видит, что там вовсю идёт подготовка к реконструкции взлётно-посадочной полосы. Причём, проект реконструкции включает снос часовни, которая там рядом стоит, и перекрытие ручья, который впадает в Святое озеро, и, собственно, питает питьевой водой всё население архипелага. И... это бесконечная история! У неё не прослеживается начала, и конца ей не видно! И каждый раз в это вклинивается Патриарх, происходит некоторое движение, и через год обнаруживается, что это движение ни к чему конструктивному не привело.
В.Легойда:
— Ну... Вы знаете, если кратко... я в этот раз не был, у меня есть, конечно, какая-то информация — внутренняя, что называется. Я бы сказал так: история не бесконечная, история, действительно, очень сложная... и не безначальная — тоже вполне всё прослеживается хорошо. Действительно, там всё непросто. Действительно, много сделано ошибок, и надо с этим разбираться — и те, кому положено, разбираются. Я очень рассчитываю, что вот сейчас, после создания фонда, и появления определённых людей... так скажем... ну... у Вас не будет оснований через год вернуться точно так же к этой теме. Вот — можем это запомнить и посмотреть, сбылись мои надежды, или нет.
М.Борисова:
— Но тут интересно, что, параллельно с этими вот страданиями на федеральном уровне, со спасением памятника, внесённого в список Культурного наследия ЮНЕСКО — мировая ценность, мы недавно в этой студии разговаривали с людьми, которые участвуют в волонтёрском движении «Общее дело» и каждое лето несколько экспедиций организуют на север по спасению деревянных храмов и часовен, где там ещё можно хотя бы законсервировать, или что-то спасти.
К.Мацан:
— Причём, не легендарных каких-то вот таких, известных храмов и часовен, а просто — в запустении, в никому не нужных деревнях... едва ли там остов остался — они будут восстанавливать.
М.Борисова:
— И вот, один из наших гостей — причём, он американец, и, в общем, человек, казалось бы, не включённый в наши переживания по этому поводу — сказал фразу, которая как-то очень... заставила нас с Костей на ней заострить внимание. Он, объясняя своё восприятие того, что там происходит, он сказал так: «В этом нет логики, но это спасительно».
В.Легойда:
— Хорошая фраза очень!
М.Борисова:
— И вот... как совместить, что, с одной стороны, у нас на федеральном уровне, где, казалось бы, есть и логика, и всё должно происходить... понятно, для всех нас понятно, что это нужно делать, но это не делается, или делается с огромным скрипом, и, в то же время, там, где, казалось бы, это не может быть понято — ну, как можно понять, если люди едут из Москвы, с огромными трудностями, в какую-то заброшенную деревню, где полтора человека осталось, и восстанавливают остов часовни, в которой в советское время был какой-то зерновой склад, потом там ещё что-то было, потом всё почти что развалилось. И вот — зачем-то они тратят своё время, вместо того, чтобы отдохнуть и набраться сил, вот на такие, достаточно сложные — даже физически — испытания. Но: «В этом нет логики, но это спасительно». Как совместить вот эти вот несовместимые... параллельные какие-то... среды?
В.Легойда:
— Как совместить эти несовместимые среды? В этом — нет логики! Вот. Но, Вы знаете... но такова жизнь, и я, как раз, думаю, что представление о том, что в жизни, там... вот, если немножко отвлечься... Представление о том, что в жизни всё обычно простирается по логике — это представление, далёкое от логики жизни! Потому, что, конечно... как в одной замечательной книжке я прочитал, и с тех пор часто вспоминаю: «Жизнь как реальность не поддаётся рациональному конструированию». Жизнь как теория — поддаётся рациональному конструированию. А как реальность — не очень поддаётся рациональному конструированию. То есть, ты можешь конструировать, но на практике будет всё происходить иначе. Вот. И поэтому, здесь, мне кажется, что, как раз таки, удивляться стоит не тому, что в жизни мало логики, а тому, что в ней много логики, потому, что, по идее, должно быть — намного меньше. И я думаю, что то, что люди едут — ну... вот так человек устроен, что он часто совершает какие-то поступки, которые вот, наверное, в какой-то такой, человеческой... прагматической, там... я не знаю... логике — они... ну... не должны, вроде бы как, совершаться. Обычно это связано, конечно, либо с какими-то творческими вещами, да? Достаточно поговорить, там... я не знаю... с писателем, с поэтом, который как-то будет объяснять истоки, там, своего творчества, и прочая. Поэтому, мне кажется, что, как раз таки, вот — это здорово, что так! Что человек едет не потому, что там есть какая-то там финансовая логика, карьерная логика, ещё какая-то... а он едет, пытается восстановить этот храм, а кто-то идёт и переворачивает больных, которые не могут сами двигаться, помогает в больнице, а кто-то моет полы в храме, а кто-то устраивает приют для детей... или, там... открывает детский хоспис. И... мне кажется, что в этом, действительно, мало логики, но это единственно и спасительно.
К.Мацан:
— Вот, у того же нашего американского гостя ещё одна фраза прозвучала, которая... как-то... венчает весь наш сегодняшний разговор, на самом деле, про общество, религию и так далее. Он своему родственнику американскому, в общем — атеисту, пытался объяснять, зачем же он, американец, едет на Русский Север спасать храмы, которые самим русским не нужны, и он, неожиданно сам для себя, как он рассказывает, сказал своему родственнику: «Понимаешь, это не мы спасаем храмы, это — храмы спасают нас!»
Сегодня в «Светлом вечере» с нами, как всегда по пятницам, был Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома» и профессор МГИМО. В студии также были: моя коллега — Марина Борисова, и я — Константин Мацан.
До свидания! До новых встреч!
М.Борисова:
— До свидания!
В.Легойда:
— Всего доброго!
«Вера и дело». Диакон Максим Горшков
Поделиться
Гостем рубрики «Вера и дело» был руководитель компании «Кибер-телеком», клирик Калининградской епархии диакон Максим Горшков.
Мы говорили с нашим гостем о его пути к вере, о христианском взгляде на предпринимательство и о том, как в его жизни совмещаются мирская профессия и служение в Церкви.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, у микрофона Мария Сушенцова, и это программа «Вера и дело», в рамках которой мы рассуждаем с нашими гостями о христианских смыслах экономики. С радостью приветствую нашего сегодняшнего гостя — диакона Максима Горшкова, клирика Калининградской епархии и руководителя группы «Кипер Телеком». Добрый вечер, отец Максим!
Максим Горшков
— Добрый вечер, Мария! Рад вас приветствовать сердечно.
Мария Сушенцова
— Мы тоже рады вас приветствовать. Cпасибо, что выбрались в Москву и конкретно к нам на радиостанцию. Я так понимаю, вы впервые у нас в студии Радио ВЕРА?
Максим Горшков
— Да, впервые.
Мария Сушенцова
— Прекрасно. Наша программа находится на стыке вопросов веры и вопросов дела. Под «делом» мы подразумеваем предпринимательскую деятельность; чаще всего вопросы, связанные с управлением крупными компаниями или крупными организациями, будь то музей, завод или какая-то иная коммерческая структура. Поэтому ваш путь, насколько я могу о нём судить по таким крупным штрихам, меня удивил. В начале, когда вы ещё были на студенческом этапе, вы выбрали для себя историческое образование. Я вообще к истории неравнодушна, поэтому не могу не задать вам вопрос: почему вы выбрали именно такое направление в начале, когда человек ещё не стеснён какими-то жизненными вызовами и обстоятельствами и может реализовать свои личные предпочтения хотя бы в выборе образования?
Диакон Максим Горшков
— Я просто очень любил историю, особенно в старших классах лицея № 49 в Калининграде, в котором я обучался. К нам приходили преподаватели из Калининградского государственного университета (тогда он так назывался, в 2004–2005 году). Курс истории России у нас читал Александр Дмитриевич Чумаков, который позже в университете у меня преподавал историю стран Азии и Африки. Такой интересный человек: полиглот, знает семь языков, в том числе два наречия, два диалекта китайского — и мандаринский, и традиционный. В общем, история меня с самого начала увлекала. Больше всего мне нравилась история Античности — это Римская республика поздняя, то есть Марк Лициний Красс, Гай Юлий Цезарь, Марк Антоний дальше — такая эпоха бурь и страстей, время завоеваний, время отстаивания интересов республики и дальнейшее формирование при Октавиане Августе Римской империи. Мне было интересно, я это изучал сам, приобрёл специально книгу по истории Античности, потом прочитал труд интересного автора — Адриана Голдсуорси «Юлий Цезарь: полководец, император, легенда»«. В ней весь жизненный путь Цезаря, от Галльских войн до уже непосредственно тиранической, как считали современники, власти в Римской республике. Если вкратце, то так.
Мария Сушенцова
— А подскажите, это погружение в перипетии истории Древнего Рима каким-то образом отразилось в качестве метафоры, в качестве какой-то направляющей линии в дальнейшем вашем и профессиональном пути, и пути служения в Церкви?
Максим Горшков
— С учётом того, что в саму Церковь нашу я пришёл раньше — случилось это в 1999 году, — фактически никак не отразилось, потому что интересовал меня период поздней республики, когда ещё ничего не было, всё только зарождалось. Всё основное случилось уже при Октавиане Августе, поэтому, в принципе, меньшим христианином и меньшим православным я от этого не стал, погружаясь в военно-душевно-страстные разборки патрициев в Римской республике.
Мария Сушенцова
— Я, может быть, имела в виду не такой буквальный смысл переноса знаний, допустим, на своё церковное служение, а в более обобщённом виде. Мне кажется, что военные стратегии, стратегическая мысль вообще — о том, как управлять, как вести войну и, наоборот, как вести переговоры и договариваться о мире, который наступает неизбежно после каждой войны, — это вещи достаточно универсальные, которые в некоторой степени можно применить и в делах коммерческих, управленческих, но в меньшей степени в церковных, по понятным причинам. А поскольку вы совмещаете в себе и роль предпринимателя и священнослужителя...
Максим Горшков
— В первую очередь — священнослужителя, я хочу это подчеркнуть.
Мария Сушенцова
— Разумеется, но тем не менее, поскольку наша программа всё-таки экономический аспект тоже призвана подсвечивать в не меньшей степени, то вопрос: что вы из этого подчеркнули? Может быть, что-то в вас сформировалось под влиянием исторической мысли, этих перипетий, что вы потом как-то проводили в свою деловую практику?
Максим Горшков
— Если мы говорим об искусстве управления, о ведении каких-то войн, то здесь стоит обратиться к более ранним истокам — это китайцы, чья цивилизация насчитывала уже много-много лет до Римской республики; тот же Древний Египет, когда формировались азы управления, какие-то законы, суть экономики и общественного развития. Конечно, и там, и там я черпал для себя что-то интересное — как формировалось право в Римской республике, например. Но это больше юридические моменты, конечно; юриспруденцией как таковой глубоко я не увлекаюсь, но общественные отношения там были подсвечены, и это было интересно.
Мария Сушенцова
— А как начался ваш профессиональный путь в том деле, которым вы до сих пор занимаетесь в какой-то степени?
Максим Горшков
— Это такой глубокий вопрос, на самом деле. Бизнес, которым я на данный момент управляю, изначально организован и создан моим отцом, который сейчас уже не просто папа или Дмитрий для кого-то, или Дмитрий Валерьевич — сейчас он отец Димитрий, священник, пресвитер Русской Православной Церкви, настоятель двух храмов Калининградской епархии. А когда-то он начинал как радиолюбитель, но с известным мировым именем. Он самоучка, сам всему научился, работал в качестве радиолюбителя со многими другими такими же в разных странах мира (с немцами, с американцами и так далее), заработал себе имя, потому что стал серьёзным радиоспортсменом, выигрывал много раз чемпионаты Европы и мира, ставил рекорды. Они нашим калининградским радиоклубом работали в соревнованиях с другими странами и даже континентами; выезжали в экспедицию в Марокко, работали с Кипра, с Канарских островов, ставили там рекорды. В это дело я пришёл, потому что надо было, скажем так, помогать папе двигаться. И так получилось, что благодаря ему, да и сам я был всегда целеустремлённым человеком, мне всё было интересно, всё нравилось. Я изучил все эти вопросы, и мне как-то стало легко работать — и взаимодействовать с заказчиками, и знать базовые технические вопросы, необходимые для переговоров, для построения систем связи. Ну вот так, продолжаю семейное дело.
Мария Сушенцова
— Да, просто на первый взгляд где радиотехника и где история Древнего Рима? Казалось бы, сложно перешагнуть от гуманитарной области, от навыков, которые там формируются, в чисто техническую, инженерную область.
Максим Горшков
— Если брать, например, какие-то технические устройства — кассетные плееры тогда ещё, и всё остальное, — это всё было, всем этим пользоваться было интересно, где-то что-то поковырять, посмотреть, покрутить. Опять же, юноше интересно всё такое техническое. Это девочки любят кукол причёсывать, волосы им закалывать резинками, а мальчики — это либо железные танки, как у нас были в начале 90-х, либо что-то техническое. Поэтому папины трансиверы (серьёзные коротковолновые передатчики) я трогал, кнопки нажимал, ручки крутил — всё это было.
Мария Сушенцова
— Отец Максим, позвольте тогда задать вам такой сердцевинный вопрос. Мы поговорили немного о том, как вы себя искали в светском профессиональном пространстве, а вот в пространстве веры: как вы пришли к вере, как стали верующим человеком, или же вас воспитывали так в детстве, или это был уже ваш сознательный выбор?
Максим Горшков
— Меня так не воспитывали, хотя мама и бабушка были крещёные давно, но сама наша Калининградская область, по сути своей, как бы неофитка в православном смысле слова. Самой епархии в прошлом году исполнилось 40 лет — приезжал Святейший Патриарх, было торжественное богослужение в кафедральном соборе Христа Спасителя. По факту церковная деятельность началась там с 1985 года, а до этого не было ни одного православного храма, некому было просвещать духовно население. Но все переселенцы в Калининградской области так или иначе имели корни и связь с так называемой «большой Россией» — этот термин мы часто в Калининграде применяем, потому что мы полуэксклав, «дружескими» странами огороженный, и имеем связь с материковой частью России только самолётом или паромом, кораблём, на который в основном принимается техника или контейнеры. Святейший, например, когда приезжает в Калининград и проводит собрание епархиальное — он до сих пор это делает, потому что остаётся правящим архиереем Калининградской митрополии, митрополитом Калининградским, — вспоминает такую шутку: когда он со Смоленска приехал поездом в Калининград, на Южном вокзале к нему подошёл какой-то мужчина и подергал его за бороду, потому что просто не видел священнослужителя в подряснике, в рясе, и для него это было в диковинку. В общем, некому было этим заниматься. А первые богослужения совершались в домах благочестивых христиан, православных людей, которые хранили добрые традиции, прятали в богоборческое время иконы в шкафах у себя в квартирах. Митрополит (тогда он ещё был, до 89-го года, архиепископом) совершал эти богослужения. Потом было восстановление Юдиттен-кирхи — это Тевтонская орденская кирха, которая постепенно стараниями нашего Святейшего, его личным участием (он сам трудился даже при кладке стен) в восстановлении, образовался первый Свято-Никольский православный храм, в котором в 1990 году меня и крестили. А крёстный мой, как через много лет выяснилось, отец Марьян — нынешний секретарь Калининградской митрополии. Поэтому началом пути было моё крещение.
Мария Сушенцова
— То есть всё-таки по воле родителей: я так понимаю, что в 90-м году вы ещё не могли изречь свою волю на этот счёт?
Максим Горшков
— Конечно, не мог, потому что в два года сложно свои мысли формировать (смеются). А вот моя прабабушка, которая, к сожалению, в 91-м году умерла — мне было три года, я её не помню совсем, была глубоко верующим человеком, родом из Ржевской области. Соответственно, бабушка и тётя моя тоже были верующими. Бабушка в большей степени, Валентина; она умерла не так давно, в 19-м году, накануне всех коронавирусных событий и всего остального. Может, Господь раньше забрал, чтобы человек не видел всё это безобразие, которое творится сегодня в мире.
Мария Сушенцова
— Но всё-таки одно дело — крещение. Да, многих людей крестили в малолетнем возрасте, в юном, но автоматически это человека к вере не приводит, как мы знаем. Сам акт крещения не делает его искренне верующим человеком, да?
Максим Горшков
— Не делает, конечно.
Мария Сушенцова
— А ваш путь в Церкви и в точке, когда вы приняли сан, как складывался? Что повлияло на такое серьёзное решение?
Максим Горшков
— Путь был ветвистым, тернистым. Я учился с первого по третий класс в одной школе, а потом мама решила перевести меня в другую, в которой я обучался с пятого по одиннадцатый класс. И в десятом-одиннадцатом у меня было конкретное направление — юриспруденция, класс был в начале десятый «Ю», потом стал одиннадцатым «Ю». Это тоже интересная отсылка к моим школьным годам. Я был шебутным, озорным, весёлым, где-то даже чрезмерно паясничал, любил активные игры, футбол и всё остальное, где-то я перегибал, наверное. И чтобы меня успокоить, немножко присмирить, мама в разные кружки записывала, и музыкальную школу я окончил благодаря своей гиперактивности. Это в жизни тоже пригождается: я могу сейчас петь, красиво возглашать, в служении мне это очень помогает сейчас. И в какой-то момент, когда всё тяжелее было со мной совладать — я не был сильно озорным, не обижал людей, не бил животных, такого не было никогда, просто чрезмерно гиперактивный, — мама привела меня в храм. (Я не помню почему, спрошу у неё обязательно, но думаю, она тоже не помнит уже.) Так вот, мама привела меня в храм Рождества Пресвятой Богородицы. Он находится на окраине, в Балтийском районе — это юг Калининграда, в сторону границы с Польшей, то есть дальше уже идёт оставшаяся часть области и Польша. Как и Никольский храм (бывшая Юдиттен-кирха), это кирха предместья Пона́рт 1896 года постройки. Это тоже интересно, потому что у нас православие развивалось так: первый храм в таком классическом русском стиле, как мы видим красивые златоглавые храмы в Москве, появился только в 1997 году. Первые приходы размещались как раз в бывших кирхах, которые восстанавливались. В этой кирхе в советское время был и склад, и спортзал; там, где сейчас находится алтарь, были душевые. А сейчас это один из самых крупных приходов и по количеству верующих, и по количеству причащающихся, он объединяет людей огромного района. Мама привела меня в этот храм, мы пообщались с его настоятелем, протоиереем — тогда он ещё не был секретарём епархии, а потом его уже митрополит Кирилл, нынешний Святейший, призвал на этот путь. И дальше мама сказала: «Вот, батюшка, он такой-сякой, шебутной, надо что-то придумать». Батюшка сказал: «Хорошо, давайте! Надо приходить в воскресенье, молиться за Божественной литургией, причащаться Святых Христовых Таин, и посмотрим, что будем делать дальше». Три, по-моему, воскресенья я сходил, а потом батюшка завёл меня в алтарь, сказал: «Давай, будешь здесь теперь». И дальше пошло становление на пономарском поприще. Тогда были очень хорошие учителя — и старый диаконский чин у нас хороший, и священники, и отец Марьян, который сам принимал активное участие в жизни прихода, и в жизни каждого члена прихода, а в жизни церковной и священнослужителей — тем более. Я там научился читать богослужебные тексты на церковнославянском языке. Сейчас я могу любую, даже самую древнюю книгу открыть: у меня дома есть «Часослов» начала XVIII века, есть книги более древние, я их тоже могу прочитать. Меня научили звонить в колокола. Сейчас тенденция пошла, к сожалению, на замену живых людей бездушными машинами, в том числе и в храмах, когда ставят эти электронные звонари. Кажется, наверное, что это проще, легче: с пульта нажал — хочешь благовест, хочешь красный звон, хочешь трезвон, хочешь архиерейский, со встречи прямо нажал — и она работает. Но в этом нет такой романтики, как была тогда у нас, в конце 90-х — начале 2000-х, потому что, например, митрополит Кирилл приезжал тогда очень часто: мог два раза приехать в месяц, но чаще — раз в месяц. Он ездил по храмам активно, по всей Калининградской области, зачастую без каких-то знаков отличия, просто в подрясничке спокойно садился в обычную машину и катался, посещая приходы, общаясь с верующими и духовенством, то есть принимал очень активное участие в жизни нашей епархии. И в храм Рождества Богородицы он приезжал тоже. Были даже международные события, когда привозили частицу мощей святителя Николая Чудотворца, было четыре архиерея — нынешний митрополит Ростовский и Новочеркасский Меркурий, архиепископ Гайновский Мирон (тогда он был епископом), это Польская Православная Церковь, — он разбился на самолёте позже под Смоленском...
Мария Сушенцова
— Под Катынью: тот самый рейс, где всё польское руководство погибло.
Диакон Максим Горшков
— Да, и владыка тоже был там, потому что он был православным ординарием Войска Польского — это как капеллан, старший над всеми. А ещё был владыка Феофан Берлинский и Германский, тоже покойный. Вот эти архиереи приезжали как раз на такое событие в храм Рождества Богородицы. Я помню, как сейчас: это было вечером, темно; по-моему, осень. Мы поднимаемся на колокольню — такая башня в старой кирхе, лестница крутая; интересно было даже по этим ступеням подниматься каждый раз. И там за верёвки, прикреплённые к языкам, просто вручную совершался звон. Задача у нас была в тот день встречать звоном архиерея, в этом случае сначала звонит благовест — большой колокол. Как только мы видели, что подъезжает машина — у нас был всегда впередсмотрящий (сейчас всё заменено пультом, электронным звонарём), и мальчик, такой, как я тогда, дозорный, выглядывал из окна, видел подъезжающую машину, мы её знали, и только она заруливала в церковные ворота, мы начинали звонить трезвон. Это делали тогда три звонаря, было здорово, весело. Мы звон завершали, сразу бежали в храм с балкона, смотрели, как происходит архиерейская встреча, красивая, торжественная. Тем более событие было приурочено к передаче частицы святителя Николая Калининградской и Смоленской епархии в городе Калининграде; таких воспоминаний много. И была хорошая школа, самое главное; это помогло мне сейчас в священнослужении, потому что всё легко и просто: я всё вижу, я всё уже знал до того, как принял диаконский сан.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам за погружение в биографические зарисовки. Действительно, перед глазами проплывают и кирха, и этот молодой энтузиазм... Здорово!
Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. С вами Мария Сушенцова, это программа «Вера и дело», и сегодня с нами диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии и руководитель группы «Кипер Телеком». Отец Максим, извините за мою настойчивость, но всё же почему вы приняли решение стать именно священнослужителем? Вы могли бы дальше алтарничать, вы в этом выросли, сформировались, тем более у вас было семейное дело, как вы уже нам рассказали, вы помогали отцу — казалось бы, очень много занятий, насыщенная жизнь, но вы тем не менее решаете главным делом жизни сделать именно путь священства, служение Церкви. Почему?
Диакон Максим Горшков
— Потому что я всегда этого хотел; это абсолютно искренне. Я видел богослужения, видел Евхаристию и всегда хотел в этом непосредственно участвовать. Понятно, что диакон — это не священник, который сам совершает Таинства, он является помощником при совершении Таинств, но хотя бы это уже большее участие, нежели пономарь. Пономарь, скажем так, ничем не обязан храму, богослужению — он должен красиво прочитать, помочь прибраться, без дальнейшего глубокого погружения. А мне хотелось всегда участвовать в этом. Другой вопрос в том, что это растянулось на слишком долгое время. Я хотел поступать в семинарию после окончания школы, в 2005 году, но отец Марьян тогда сказал: «Ты ещё гиперактивный, поэтому получи пока светское образование — историческое», потому что он знал, что мне это нравится. Такой компромиссный вариант был найден, при этом я продолжал пономарить в процессе обучения. А дальше — не то чтобы я был слабым человеком или безвольным, но так или иначе эта молодёжная, студенческая жизнь затягивает — начинаются всякие увеселительные мероприятия, вечеринки, тусовки, и ты становишься участником этого. Конечно, человек Богом наделён свободой и волей, поэтому по своему желанию мы всё это делали. И путь стал тернистым довольно-таки, потому что были и моменты отхода, когда я переставал ходить в алтарь и даже вообще в храм; я с грустью вспоминаю эти дни. Но, благо, мысли собрал, в порядок себя привёл и вернулся. Правда, вернулся пономарить уже в другой храм перед хиротонией — храм апостола Андрея Первозванного. Это уже храм в русском стиле построенный, однокупольный, небольшой, компактный, симпатичный. Он находится в таком историческом районе Калининграда, бывшего Кёнигсберга, который назывался у немцев Амалиена́у. Сейчас это центральный район, модное название, которое все туристы узнают, когда приезжают в Калининград и гуляют по центральным улочкам. Это район в большей степени с малоэтажной застройкой, не то чтобы элитный, но культурный, спокойный, тихий, зелёный район. И малоэтажная застройка в буквальном смысле — там дома до трёх этажей. Сейчас стали появляться вкрапления высоких зданий, что очень сильно разрушает старую немецкую архитектуру с лепниной, красивыми входными дверями. Но храм вписался гармонично, на стыке эпох: на одной стороне улицы стоит красивый высокий дом с лепниной, деревянными, крепкими, мощными, толстыми дверями, с другой стороны стоит хрущёвка, с третьей стороны — новостройка, непонятно из чего сделанная, как и большинство современных новостроек. В этом храме я пропономарил до самой хиротонии. Хиротония у меня была относительно недавно — в апреле 2025 года, праздник Входа Господня в Иерусалим, что очень радостно и торжественно, потому что это всегда будет в памяти. Кафедральный собор Христа Спасителя, полный храм, огромное количество народа, все родные и близкие — и папа, и брат, и, конечно же, жена с детками, они все пришли и были со мной, поддержали. Брат даже сорвался специально из Московской духовной академии. Уже накануне, на всенощном бдении праздника Входа Господня в Иерусалим в Андреевском храме я, как положено, в белом стихаре прочитал Шестопсалмие, как это делается накануне хиротонии, брат со мной вместе послужил, почитали мы канон, попели, и на следующее утро отправились в кафедральный собор Христа Спасителя. Вот так.
Мария Сушенцова
— При том, что вы приняли священный сан, вы продолжаете руководить бизнесом, насколько я понимаю — может быть, не в полной мере, но в какой-то степени точно.
Диакон Максим Горшков
— Вообще не в полной мере.
Мария Сушенцова
— Это не частый случай такого совмещения. А с вашей точки зрения, насколько можно совместить предпринимательство и служение в сане?
Диакон Максим Горшков
— Вопрос меня врасплох не застал, он простой, отвечу однозначно: это очень сложно, и в какой-то мере это даже мешает. Я не веду себя так, что моя предпринимательская деятельность как-то ущемляет служение, напротив — прежде всего служение. У меня есть богослужебная череда, которую я совершаю, есть и другие интересы: я читаю исторические книги, церковные, ещё веду свой блог — у меня есть в разных известных соцсетях канал, в котором публикую видео и фотографии. Видео касаются проповеди, евангельских чтений и церковной традиции в целом. Я бы не назвал это совмещением сейчас, потому что я служу и, когда могу, в свободное время, работаю. Потому что я не могу бросить сотрудников, не могу бросить заказчиков и партнёров, нужно все обязательства до конца исполнить, все проекты закрыть и думать в сторону того, чтобы бизнес интегрировать с нашими партнёрами и постепенно из него уходить, продавать. Благословение на это есть от нашего правящего архиерея, митрополита Балтийского и Светлогорского Серафима, патриаршего наместника Калининградской митрополии. И крёстный тоже говорил, причём сразу, что лучше это сделать. Но я не мог просто взять и прекратить по объективным причинам.
Мария Сушенцова
— Конечно, это же ответственность.
Диакон Максим Горшков
— Да. А так это даже мешает, потому что ты должен все христианские ценности, свои моральные устои применять везде — не только в церкви, не только на службе, но и транслировать их на бизнес. Но бизнес — это такое болото, в котором моральные и духовные законы зачастую не действуют, поэтому приходится лавировать. Насколько я это вижу в себе, у меня пока получается. Но лучше, чтобы этого не было вообще, чтобы не стояло такого морального выбора — как себя вести, что говорить и так далее. Надо до конца христианином оставаться.
Мария Сушенцова
— А в этом как раз и суть нашей программы. Ведь вопрос не только вашей личной жизни касается, вашего пути, но многие православные бизнесмены, руководители сталкиваются с этими вопросами: как оставаться христианином и при этом быть хорошим руководителем, предпринимателем, делать своё дело не только справедливо, но и эффективно? Ваше мнение каково: бизнес — это всё-таки болото, которое деморализует в любом случае, и оттуда надо бежать? Понятно, ваш случай особый, вы — священнослужитель, но возьмём любого христианина, который воцерковлённый, верующий и хочет жить по Евангелию и своей совести не изменять. Бизнес противопоказан такому человеку, или всё-таки возможно вести бизнес, который не будет убыточным, но рентабельным, эффективным, и при этом оставаться христианином, действовать по совести? Ваше мнение особенно интересно, потому что вы имеете опыт и практику.
Диакон Максим Горшков
— Вопрос хороший, я с удовольствием отвечу. Есть священнослужители, совмещающие служение в храме, и бизнес. Из моих личных наблюдений: у кого бизнес идёт в гору, эти люди всё-таки больше в бизнесе, нежели в Церкви. В моём случае наоборот: я в Церкви, а в бизнесе я, поскольку должен выполнять свои обязательства, вот и всё. Но это наблюдение я увидел не в одном человеке, не в двух и даже не в трёх, а у большого количества людей. Я не буду называть имён и фамилий, естественно.
Мария Сушенцова
— Конечно, мы же в рамках программы обсуждаем смысловые вещи и хотим понять, возможно ли это в принципе совместить. И получается из ваших слов, что всё-таки нельзя служить Богу и мамоне. Если я вас правильно услышала, то речь идёт не о том ракурсе, что человек неизбежно нравственно портится, если вникает сильно в свой бизнес, пытается им хорошо руководить, а о том, что у человека ограниченное количество часов в сутках и ограниченный спектр внимания. Но чтобы что-то делать хорошо, надо всё своё внимание, сердце, ум, энергию прикладывать к основному поприщу, которое считаешь главным. Соответственно, перевес внимания в область либо бизнеса и управления, либо служения создаёт то, о чём вы говорите: он больше там, а не здесь. Или это уже процессы некоторой нравственной коррозии, которые происходят в человеке, потому что он вник больше в бизнес-процессы, чем в служение?
Диакон Максим Горшков
— Вы сказали очень правильные слова по поводу «невозможно служить Богу и мамоне». Не то чтобы невозможно, а вообще нельзя, потому что в Евангелии чётко сказано об этом: «нельзя служить двум, Богу и мамоне». Это истина в последней инстанции, тем более большая часть написанного в Евангелии — слова Христа. Я так это и воспринимаю. Есть просто православные бизнесмены мощные, а есть православные бизнесмены —меценаты, там много категорий, подкатегорий. Из моих личных наблюдений очень немногие, ничтожный процент, кто действительно из них живёт по-евангельски, то есть помогает ближним, накормит голодного на улице, обогреет холодного, поможет больным детям. Как правило, всё это делается предпринимателями более мелкими, которые поступают так, что их левая рука не видит того, что делает правая. А тот, кто громко заявляет и декларирует, что он такой помогальщик, по факту этого не делает. Важно содержание, а не красивая обёртка. Сейчас многие ведут каналы, блоги, рассказывают, какие они хорошие, но из общения с людьми я вижу, что поистине готовы откликнуться и помочь в трудную минуту — я говорю не о том, чтобы помочь мне, а помочь просто ближним, поступить по-евангельски — это люди, как правило, бедные, простые, те же православные христиане. И часто бабушка — «белый платочек», как мы называем, принесла в храм больше и сделала для храма больше, чем какой-нибудь так называемый меценат, бизнесмен и так далее.
Мария Сушенцова
— Знаете, я слушаю вас — и целый пучок вопросов возникает. Это всё абсолютно в дискуссионной плоскости. Здесь нет однозначно правильных и неправильных ответов, потому что у всех они немного разные, преломлённые.
Диакон Максим Горшков
— У каждого своя правда, как говорят.
Мария Сушенцова
— У нас же нет чётких канонов, как должен вести себя православный предприниматель. Эта повестка только формируется, поэтому наша программа является одним из многих каналов, где это можно и нужно обсуждать с людьми-практиками. Знаете, какой вопрос у меня возник? Получается, что для человека, который занимается бизнесом или находится на крупных руководящих позициях, от которого многое зависит, его христианская составляющая измеряется или проявляется в том, насколько он продолжает быть живым, откликающимся к ближнему и к Богу в первую очередь: «возлюби Бога и возлюби ближнего своего», как мы знаем.
Мария Сушенцова
— А с другой стороны, можно посмотреть иначе: хороший управленец, который мыслит и хочет строить свой бизнес по-христиански, может так его и построить — создать систему с хорошим климатом, дружелюбными отношениями между сотрудниками, социальной, материальной помощью, но это будет не на уровне его непосредственного отклика в моменте, а на уровне выстроенной им системы, которая обеспечивает справедливость, поддержку сотрудников и так далее. Такой человек, может быть, не откликнется в какую-то конкретную минуту — мы этого не знаем, дело совести каждого. Но можно ли сказать, что его проявление христианской любви к ближнему в том, как он выстроил эту систему, которая работает не на уровне живого отклика, а на уровне системных настроек, которая является его детищем?
Диакон Максим Горшков
— Я же не сказал, что таких людей нет. Они есть, и среди моих знакомых тоже есть те, которые стараются поступать по-христиански со своими подчинёнными и партнёрами: не обманывать, не лукавить, не красть, не делать ничего противного христианским и просто нравственным ценностям и устоям. Такие люди есть, слава Богу, их немало. Просто всё отрицательное, как правило, всегда на поверхности, мы это видим. А такие люди часто остаются за кадром, но они живут по-евангельски: их добрые дела есть, но остаются незамеченными для всех остальных, они их не афишируют, просто спокойно делают. Таких людей много, но, по моим наблюдениям, это люди простые, которые не гонятся за сверхприбылями, фабриками, заводами, пароходами. А людям с очень большими деньгами тяжело, за них надо молиться, потому что каждый день новые вызовы. Большие деньги, как говорят, это большие проблемы, поэтому лучше маленькие.
Мария Сушенцова
— Кстати, интересный вопрос: как вам кажется, есть ли душеполезный, абсолютный порог значений прибыли или нормы прибыли? Вопрос не праздный, вспомним Фому Аквинского — у него был порог 13%, например, если мы говорим о кредитной ставке. А выше — уже нечестно, несправедливо. Но сам факт того, что обсуждается некий порог допустимого: не то что вообще нельзя давать кредит под проценты, а есть допустимый порог, выше которого явно недушеполезно, и уже в душегуба можно превратиться по отношению к другим людям, которым ссужаются деньги. Вот нечто подобное прозвучало рефреном в ваших словах, что масштаб дела тоже является фактором, влияющим на нравственное качество человека. Мы понимаем, что масштаб компании и число прибыли различаются в десятки и сотни раз.
Диакон Максим Горшков
— Конечно, это зависит и от регионов. У нас есть Москва, есть в Питер — в меньшей степени, и есть всё остальное. В Москве сосредоточение крупных игроков во всех сферах — промышленности, бизнеса и так далее, головные офисы самых крупных компаний, все деньги в Москве. Поэтому сравнивать московские компании, которые имеют доступ к большему пулу заказчиков, и местный калининградский бизнес, например, мелкий и средний, — это небо и земля. Например, предприятие с оборотом 30 миллионов и чистой прибылью 30% — это хорошее предприятие, которое нормально функционирует. А есть предприятия с миллиардными прибылями — это уже крупный бизнес, и там просто больше ответственности: за сделки, за людей, за своё внутреннее состояние, кстати. Чем ты становишься богаче, тем у тебя больше доступа к тем или иным благам этого мира. Например, кто-то может стоять перед выбором: открыть приют для детей с пороками сердца, с медицинским обеспечением и развитием, или купить яхту длиной 150 метров и разъезжать на ней по миру, снимая красивые ролики о богатой жизни. У человека с большим количеством денег такие дилеммы возникают постоянно. Мы не говорим, что он должен жить бедно, впроголодь, не покупать дорогую одежду — пожалуйста. Просто тут, как мне кажется, либо должен быть какой-то баланс, либо этот выбор будет грызть изнутри и доведёт до того состояния, когда всё христианское, православное, любовь к ближним угаснут со временем. Ты будешь жить в своём круге людей, близких, с которыми даже можешь быть не близок, потому что появляется огромное количество соблазнов, и ты начинаешь уделять меньше времени самым родным и любимым. Тут много вопросов и много постоянного морального выбора. А когда ты живёшь так, чтобы была возможность прокормить семью, обуть, одеть, оплатить школу, детский сад, кружки, но при этом регулярно, искренне ходишь в храм хотя бы на воскресную литургию, причащаешься Святых Христовых Таин, — у тебя больше шансов пройти сквозь игольное ушко. Вот так.
Мария Сушенцова
— Спасибо большое. Это очень глубокий и исчерпывающий ответ. Мне вспомнилась общая мысль преподобного Паисия Святогорца, который рефреном говорил через все беседы, что все тревоги и проблемы современных людей оттого, что они имеют слишком многое. Их сердце и внимание начинают утекать туда: «что мне делать с пятой машиной, с огромным трёхэтажным коттеджем?» Это начинает съедать. Преподобный говорит, что нужно избавиться от этого и жизнь сразу станет веселее, радостнее, потому что станет проще.
Диакон Максим Горшков
— Помните, как в Евангелии: молодой человек подошёл ко Христу и спросил, что ему сделать, чтобы войти в Царствие Небесное. Христос говорит: «Возлюби ближнего своего, возлюби Господа Бога» и так далее. Он отвечает: «Всё это я сохранил от юности своей, но у меня есть имение». Тогда Христос сказал: «Раздай имение и следуй за Мной». А тот осунулся и ушёл в сторону. То есть не каждый может отказаться и сделать правильный выбор.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам большое за искренние рассуждения. Я напомню, что в этом часе с нами был диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии, руководитель группы «Кипер Телеком». У микрофона была Мария Сушенцова, и мы рассуждали в рамках цикла «Вера и дело», где мы пытаемся наводить мосты между христианской этикой, верой, экономикой и бизнесом. Спасибо вам, отец Максим, за этот разговор, за искренность.
Максим Горшков
— Спасибо большое, Мария, очень интересно было. Хорошие вопросы.
Мария Сушенцова
— Всего доброго.
Высоко-Петровский монастырь. 700-летие Святителя Петра
Поделиться
Высоко-Петровский ставропигиальный мужской монастырь расположен в самом центре Москвы на улице Петровке. Он был основан Святителем Московским Петром, Митрополитом Киевским и всея Руси, чудотворцем, который в 1325-м году благословил святого Благоверного Князя Иоанна Калиту возвести Успенский Собор в Москве, и перенес сюда первосвятительскую кафедру.
Святитель отошел ко Господу 3 января 1327-го года, и в 2027-м году обитель будет праздновать 700-летие этого события. О подготовке к юбилею и о Святителе Московском Петре рассказывают наместник монастыря Иоанн, Епископ Бронницкий, викарий Патриарха Московского и всея Руси; доктор исторических наук, профессор факультета политологии Московского Государственного Университета имени Ломоносова, Сергей Вячеславович Перевезенцев; научный консультант Паломнической службы Высоко-Петровского монастыря Елена Григорьевна Балашова, насельники и прихожане обители.
Митрополита Киевского и всея Руси чудотворца
по улицам Москвы
Фотографии предоставлены Информационной службой Высоко-Петровского ставропигиального мужского монастыря.
Все выпуски программы Места и люди
10 сентября. «Журавлиный клин»
Поделиться
Фото: Джеффри Гамильтон / Unsplash
Общепризнанный символ осени и прощания с незаметно улетевшим летом — журавлиный клин, который, уходя в поднебесье, своим печальным курлыканьем возвещает нам о разлуке. Провожая журавлей долгим взором, мы часто вспоминаем любимую песню на слова Расула Гамзатова — она увековечила подвиг солдат, отдавших земную жизнь за Родину на полях сражений «и превратившихся в белых журавлей»... Вместе с тем, этот птичий клин есть и свидетельство о нашей небесной Отчизне, вход в которую проложил восставший из мёртвых Спаситель — Вожак журавлиной стаи святых, устремившихся вслед за Ним в небесные кровы...
Автор: Протоиерей Артемий Владимиров
Все выпуски программы Духовные этюды
