Поделиться
Наш собеседник — историк, писатель и телеведущий Феликс Разумовский.
Мы говорили о сохранении памяти о новомучениках и о значении их подвига для современного общества.
Фильм телекомпании «Сретение» о новомучениках можно посмотреть на YouTube канале радио Вера по следующей ссылке:
Ведущий: Константин Мацан
К. Мацан
— «Светлый вечер» на радио «Вера». Здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. А на связи сегодня с нами и с вами в этой программе историк, телеведущий, автор телевизионного проекта «Кто мы?», Феликс Разумовский. Феликс Вельевич, добрый вечер.
Ф. Разумовский
— Здравствуйте, Константин.
К. Мацан
— Мне очень радостно, что вы не первый раз у нас в гостях на радио «Вера». И мы с вами каждый раз обращаемся к темам исторической памяти и национальной памяти, в том числе и к той теме, о которой мы сегодня снова хотим с вами поговорить, — но о ней невозможно говорить слишком часто, насколько она важна — это, конечно же, разговор о новомучениках. Но не просто в каком-то историческом ключе, а в ключе, скажем так, актуализированном. Мы все живем в какой-то общественной повестке, противоречия накаляются, нам всем об этом известно, нет у нас задачи сейчас детали этой повестки обсуждать, но фон, на котором мы существуем, таков — общество перед вопросами стоит, перед проблемами, перед разделенностью, перед взаимным непониманием, перед запросом на справедливость и так далее. И вот насколько в этой связи опыт новомучеников, пострадавших за веру в годы гонений в первой половине XX века, гонений от советской власти, может быть сегодня той опорой, в которой можно искать ответы, тем опытом, который может быть актуализирован и что-то важное нам о нас сегодня сказать? И вот в начале этой темы не могу вас не попросить, конечно, отозваться на информационный повод, как будто специально прямо подгаданный к нашему разговору: к инициативе деятелей культуры восстановить на Лубянской площади памятник Дзержинскому. Вот как вы эту новость встретили?
Ф. Разумовский
— Вы знаете, я встретил эту новость, как встречаю последнее время десятки, сотни так называемых фейков — то есть вот таких мелких, средних, иногда и крупных провокаций. То есть на самом деле как бы смысл жизни, содержание жизни находится совершенно в другой плоскости. И наша реальная повестка, наши реальные проблемы, они не обсуждаются, а вот создается такой шум, периодически возникает в нашем квазиполитическом пространстве. Потому что подлинная политика, она обсуждает подлинные проблемы. А такое политиканство, квазиполитическое пространство занято ну вот такой, знаете, вот — шумим, брат, шумим! — вот этим вот шумом. Ну очевидному главному инициатору этого вброса, да, ну ему как-то нужно набрать очки, как-то примелькаться. И использование вот этого поверженного, значит, памятника — ну вот довольно сподручная тема, тем более вот в нынешнем сезоне очень модные такие национал-большевистские костюмы и декорации. Поскольку вот этот памятник — опять-таки в нынешнем контексте, таком квазиполитическом — это всего лишь декорация. Мы же понимаем, что сегодня вернуться там, построить заново, возродить вот этот вот советский красный проект невозможно, он здесь распался, рухнул раз и навсегда. Но можно в это поиграть, вот поиграть на настроениях не очень взыскательной публики, публики, не шибко разбирающейся в реалиях там социальных, культурных, политических. Но поскольку мы с большевистских времен так вот привыкли, что любой человек, да, должен разбираться в всем — там в балете, конечно, в политике. Вот для такой публики, для которой нет никаких там авторитетов, экспертных серьезных мнений, вот это все, значит, годится для опять-таки вот этого политического шума. А серьезные проблемы нашей жизни, они существуют, и очень серьезные. Мы находимся в довольно неблагополучной ситуации, потому что нежелание осмыслять проблемы — это, в общем, такое отягчающее обстоятельство, я бы так сказал.
К. Мацан
— Ну вот то, что вы говорите, я как раз к этому и хотел обратиться. Потому что читая ваши посты, например, в социальных сетях, ну и знакомясь с вашими фильмами, так или иначе складывается ощущение, что когда вот: шумим, брат шумим! — и в обществе есть разные мнения, разные какие-то партии идеологические — вы предлагаете как бы некий третий путь, говоря, что не о том разговариваем, не о том спорим. Наши проблемы решатся, если мы обратимся к другой повестке, более глубокой.
Ф. Разумовский
— Да.
К. Мацан
— Вот что это за повестка, как вам кажется, в которой наши проблемы лежат, как вы это видите? И какой, ну если угодно, выход вот и ответ на сегодняшнее вопрошание?
Ф. Разумовский
— Этот путь, да, его можно назвать самопознанием. Почему это, так сказать, нужно нам, вот именно нам, русским людям, живущим в начале XXI века? Ну дело в том, что XX век мы потратили в значительной степени на то, чтобы уничтожить свою цивилизацию. Ну, собственно, такая была поставлена задача, да: создать нового советского человека, такую новую реальность. И в этом, в общем, мы преуспели, тут что там лукавить. Ну просто, так сказать, начался этот проект с такого тотального уничтожения основных культурных, социальных и политических сил страны — то есть ну уничтожались целые там сословия, там целые группы. Кстати, руководил этим уничтожением тот самый, значит, глава ЧК, потом ВЧК — Феликс Дзержинский. Значит, мы в этом смысле мало того, что, так сказать, разрушили свой дом, мы разрушили свое сознание. Основная проблема у нас, вот сегодня в нашей стране — это, ну можно сказать, вот мировоззрение, то есть как мы смотрим на окружающий мир. Это очень важная проблема. Потому что постоянно происходят какие-то события, каждый день громадный информационный поток, и надо уметь в этом разбираться, надо иметь критерии для анализа, для осмысления этих событий. Вот это все дает мировоззрение. Но его нет, оно имеет какой-то характер что ли винегрета, где намешаны самые разные, какие-то совершенно друг с другом несходные элементы. Значит, надо, в общем, надо как-то понять, кто мы такие, как был устроен наш дом. Дело в том, что это не то, что там вот мне пришло это в голову. Ну один из наших великих гуманитариев, академик Александр Михайлович Панченко, сформулировал закон единства культуры. Это очень важный закон. Это уже не некое впечатление, знаете, как кого бы то ни было, это серьезная фактология, которую вскрыл и сформулировал, ну вот повторяю, крупнейший русский ученый. Этот закон единства культуры говорит о том, что что бы ни происходило с нацией на протяжении столетий, вот какие она ни переживала бы иногда даже катастрофы, иногда трагические события, но что-то неизменное вот в этой в нации остается. Если это что-то — вот которое Панченко называл «топикой» культуры, ну мы называем это культурным кодом иногда — вот если это попытаться взломать, культурный код нации, то наступает саморазрушение. Это уже не нация, это какая аморфная, значит, группа, то что можно назвать населением, у которой нет ни там политической, ни культурной воли. Поскольку мы прошли через такой сложный этап, вот попытку взломать наш культурный код, то ну надо как-то залечить эту серьезную рану. Одновременно, в общем, вернуться к пониманию того, каково наше призвание, какие у нас есть сильные стороны, какие у нас есть слабые стороны — это и есть результат вот того, что называется самопознанием. И тогда мы сможем более-менее внятно, трезво ответить на те вызовы, которые сегодня перед нами стоят. А иначе мы будем играть вот в такое вот — там в памятник, в разные такие, значит, игры, которые так или иначе сводятся к тому, что называется русской смутой. Значит, надо как-то, в общем, посмотреть на свой исторический пантеон. А это очень важная вещь: у каждый нации, особенно в здоровом состоянии, есть исторический пантеон — то есть те бесспорные исторические деятели, фигуры, на которых нация ориентируется, которых она считает главными созидателями своего национального бытия. Но у нас в этом пантеоне ныне находятся как созидатели, так и разрушители, понимаете. Вот поэтому нам не избежать вот того довольно трудного и мучительного процесса, который называется самопознанием. Можно привести наше отношение к самым разным проблемам современной жизни, где мы ну ведем себя крайне легкомысленно, потому что просто не знаем, в чем суть дела — это как касается там русского пространства, судьбы там Русской земли, системы расселения страны. Это очень серьезная вещь. Это касается наших так называемых национальных отношений, которые до сих пор отформатированы в большевистском таком духе, и мы как-то продолжаем вести вот эту самую большевистскую, то есть западную игру. Потому что вот большевистская национальная политика — это была политика типично западническая, для русского мира она была разрушительной и продолжает оставаться разрушительной. И так за что ни возьмись, понимаете. Вот пока мы бегаем, кричим: надо устанавливать памятник Дзержинскому, не надо, что, чего, — понимаете, вот на самом деле масса вопросов, вопросов нашей жизни, да, они остаются в полном небрежении. И здесь мы все больше и больше проваливаемся в какое-то такое историческое болото. Ну вот как-то так, Константин.
К. Мацан
— Феликс Разумовский, историк, телеведущий, автор телевизионного проекта «Кто мы?», сегодня с нами и с вами на связи в программе «Светлый вечер». А вы упомянули о национальном коде как о том, что очень опасно взламывать. И что нужно разобраться, в чем он состоит, в чем наши сильные стороны и слабые стороны, с точки зрения истории и фактов культуры, в которых мы живем. Наверняка тема обширнейшая, но, чтобы это не осталось для нашего слушателя неразъясненным, а вот в чем состоит тогда, с точки зрения истории культуры, наш культурный код и на что здесь нужно обратить внимание?
Ф. Разумовский
— Ну действительно, вы правы, вот свести эту тему к какой-то одной словесной формуле: «вот культурный код — это вот то-то» — ну это совершенно несерьезно. Вот если бы все было так просто, и если бы здесь помогло бы какое-то магическое заклинание, то ну, наверное, мы как-то жили бы по-другому. Но все гораздо серьезнее. Но чтобы все-таки не быть голословным, ну вот попробую коснуться только одной темы. Вот только одной. И причем коснуться довольно поверхностно, естественно, мы не сможем разобрать ее до конца. Вот, значит, какой принцип, какой образ, какая суть лежит в основе такого национального фундамента? В русской цивилизации это, безусловно, пространство. Главное понятие вообще, которое нас должно бы объединять, как-то нас воодушевлять на какие-то, ну просто на дело, вот подлинно национальное дело, это понятие — это «Русская земля». В этом смысле вот русское сознание устроено не так, как сознание западноевропейское, где вот таким фундаментальным понятием является не земля, не пространство, а нечто этническое и национальное. Вот то есть немцу чрезвычайно важно, что он живет в окружении таких собратьев по крови. А для русского человека важно, что он ощущает себя жителем и устроителем Русской земли. Это совершенно, понимаете, это настолько противоположные мировоззренческие конструкции, из них настолько серьезные следствия идут, но тем не менее это так. Но давайте спросим себя: а для нас что-то сегодня важное означает вот это словосочетание — «Русская земля»? Вот для наших предков — да. Вот мы можем вспомнить там начало XIII века, разгром Батыя, когда просто страна лежала в руинах в результате нашествия. И современник тогдашних событий пытается осмыслить эту катастрофу и пишет о том, что переживается для него тяжелее всего — вот какая утрата для нас самая тяжелая. И вот он пишет знаменитое произведение, которое называется «Слово о погибели земли Русской». Вот, значит, не какие-то потери там политические — там суверенитета, не потери там материальные — там ВВП какой-нибудь и так далее, а то что разрушена «светло светлая и красно украшенная земля Русская». Вот как, собственно, с этого начала организуется вот то культурное и духовное пространство, которое и цементирует русскую цивилизацию. Из жителей, значит, которые обитают на этом пространстве, вот складывается единый народ. Вот мы коснулись, естественно, самым поверхностным образом только одного принципа, только одного. А их на самом деле ну некий ряд, они находятся в таком единстве — это то, что выработала русская цивилизация, это некая основа. Вот и это то, что ну мы должны знать, чувствовать, переживать в первую очередь. Но сегодня мы этого чаще всего не знаем, не чувствуем. Только наше подсознание откликается на те смыслы, о которых мы только что говорили. Подсознание. Поэтому вот там устраивается выставка Левитана, допустим, там на Крымском валу — и почему-то, да, в России XXI века туда устремляются тысячи людей. Только для того, чтобы вот посмотреть на, собственно, известные вещи, там «Над вечным покоем», «Владимирка», там картина «Русь». Потому что там, в этих картинах, выражено средствами пейзажной живописи то, о чем я вам как-то сейчас пытаюсь рассказать и напомнить.
К. Мацан
— Мы вернемся к этому разговору после небольшой паузы. Я напомню, сегодня с нами с вами на связи в программе «Светлый вечер» историк, телеведущий, автор телевизионного проекта «Кто мы?», Феликс Разумовский. У микрофона Константин Мацан. Мы скоро вернемся, не переключайтесь.
К. Мацан
— «Светлый вечер» на радио «Вера» продолжается. Еще раз здравствуйте, дорогие друзья, у микрофона Константин Мацан. А на связи сегодня с нами историк, телеведущий, автор телевизионного проекта «Кто мы?», Феликс Разумовский. И мы продолжаем наш разговор. И мне хотелось бы сейчас перейти к теме, которую я в начале в самом заявил, вокруг которой мы, скажем так, первую часть программы провели, а теперь хотелось бы к ней обратиться напрямую — это тема о новомучениках. Вот мы когда с вами до программы беседовали, Феликс Вельевич, вы такую вещь сказали, которая меня очень заинтересовала и как-то неожиданно прозвучала, что особенно последние события, последних месяцев, в том числе вот цифровая проблема, присутствие активное в нашей вот цивилизации цифровых технологий, которые о себе так еще более громко, чем обычно, заявили в условиях пандемии, вот именно в контексте этого опыта то что мы можем почерпнуть у новомучеников, может для нас оказался актуальным. Вот как одно с другим связано?
Ф. Разумовский
— Дело в том, что главное, что, наверное, как-то всегда будет удивлять и вызывать какой-то трепет при размышлении, воспоминании о новомучениках, это то, что они сохранили верность Христу, стремление жить по Евангелию в совершенно враждебном окружении. Ну можно сказать, что просто они существовали в какой-то, значит, соляной кислоте. То что, значит, их гоняли там, мучили, сажали власть предержащие — это само собой, но мы должны представить вообще, в каком состоянии находилось тогда русское общество. Вот вчера что ли все такое информационное пространство было взорвано сообщением, что какой-то, значит, тинейджер там, прошу прощения, помочился на своего деда, да, потому как не разделяет его какие-то там взгляды. И нам: какой ужас вообще, как это может быть?! В советское время это было вообще заурядным явлением, да, когда комсомольцы, забравшись на колокольню, мочились на своих предков, которые шли, значит, крестным ходом на Пасху — это совершенно там просто, по воспоминаниям, одно из заурядных явлений. Что мы хотим? Но мы считаем, да, сегодня есть довольно значительная часть нашего общества, которая считает, что тогда мы, значит, строили светлое будущее, что вообще было такое замечательное какое-то время и так далее. Вот суметь остаться христианином вот в этом окружении — опять-таки при враждебной государственной политике, при враждебном социуме, при извращенном культурном пространстве — вот это, собственно, и можно подчеркнуть в истории и в житиях новомучеников. А мы к такому враждебному окружению, так вот мы в него, так сказать, стремительно проваливаемся. Потому что ну вот эти цифровые технологии, они как бы неизбежно оказываются использованными людьми с совершенно чуждым мировоззрением, ну вообще с чуждым пониманием жизни. И эти люди нам будут навязывать свое видение, свою там квазирелигию, как ее навязывали там большевики, безусловно, свой марксизм-ленинизм. То есть мы оказываемся в таком близком что ли состоянии. Да, и тогда там были, оставались точнее церкви открытыми. Конечно, большинство там закрывалось, монастыри вообще все были закрыты в России, но какие-то храмы все-таки оставались. И сегодня, так сказать, Бог даст, так сказать, храмы еще останутся и будут служить. Но когда мы выйдем за церковную ограду, мы окажемся в том пространстве, да, которое я бы сравнил и охарактеризовал словом «пустыня». Пустыня — это же такое понятие вот духовное. Это не география, это не там пески и верблюды. Пустыня — это пространство, где нет ничего человеческого. Там может быть там лесная чаща — это русская пустыня. Там может быть мегаполис с его там «человейниками», но поскольку там ничего не будет человеческого, то это будет пустыня. И вот опыт жизни в такой социальной там, политической и культурой пустыне — это опыт новомучеников. И то, что промысл Божий подарил нам вот этот великий опыт, оставляет надежду, что мы сможем и в этой, значит, вавилонской пустыне как-то еще какое-то время продержаться.
К. Мацан
— А как вам кажется, а что в этой ситуации может сделать, ну если угодно, сам с собой каждый отдельный человек? Вот пустыню из торгово-развлекательных центров не снесешь, не взорвешь, на ее месте не возродятся деревни и монастыри в центре Москвы — ну деревни не было там, монастыри в центре Москвы, да, или деревни на окраинах. А вот что человеку в этом смысле предпринимать? Это то что вот на казенном языке называется «развитие сельских территорий» — уехать в деревню, поднимать землю, жить усадебной жизнью? Вот как вы это видите? Или речь о том, чтобы даже в городе, в мегаполисе, в квартире вокруг себя создавать какую-то, не знаю, среду, атмосферу и так далее. Вот что вы об этом думаете?
Ф. Разумовский
— Вы мне задаете вопрос, на который, в принципе, я ну не должен дерзать отвечать. Не должен. Это так же, как, знаете, вот сегодня — в нашем этом раздрае, в ситуации, когда ну практически там полностью потеряна историческая память — вдруг на ток-шоу кто-то: а давайте вот сейчас придумаем национальную идею. Вот нам не хватает национальной идеи, какая-то вот есть пустота в нашей жизни. Вот и надо сделать такой вот пустяк, вот пустяк — значит, придумать национальную идею. Ну вообще это совершенно смешная постановка вопроса, нелепая. Потому что для того, чтобы вырастить — ее невозможно придумать, — вырастить национальную идею, нужно ну как-то ну прежде всего оздоровить свою национальную жизнь. Вот так и здесь. Я только могу, знаете, так вот что ли образно ответить на ваш вопрос. И вспомнить вот историю двух юродивых, которые в конце 20-х годов ходили по Воронежу — известная история. Такой юродивый Максим Павлович и Феоктиста Михайловна — два, в общем, уже человека преклонного возраста ходили. Воронеж был таким в это время советским городом, там всякие стройки такие, значит, социализма, реализовывались. И вот они очень редко встречались. Очень редко. И Максим Павлович говорил, значит, Феоктисте Михайловне: «Фроська, держать надо жизнь!» — понимаете, вот и все. Вот эти люди, они считали, что вот все, что существует вокруг — то есть они считали, они это понимали, они это чувствовали — все что происходит вокруг, это совершенно гибельно. И человек, погружаясь в это, в общем, как минимум теряет себя и свою душу. И они считали, что вот эта вот там еле передвигавшая ноги пожилая женщина, вот она в большом этом русском городе в тот момент держит жизнь. Вот и все. Вот что значит подвиг новомучеников — они держали жизнь вот в ту эпоху, о которой мы сегодня там готовы сочинять и слушать всяческие небылицы. Вот так вот, наверное, я бы сказал.
К. Мацан
— Феликс Разумовский, историк, телеведущий, автор телевизионного проекта «Кто мы?», сегодня с нам и с вами на связи в программе «Светлый вечер». И мы продолжаем наш разговор. А в свое время мы с вами делали интервью для журнала «Фома», и я очень хорошо помню заголовок той нашей беседы — мы тоже разговаривали о новомучениках, и заголовок был такой: «История новомучеников — это не о сопротивлении, а о любви». И в других ваших работах, в фильмах, например, ваших звучала сходная мысль, например, про Белое движение, что с вашей точки зрения (ну если я корректно пересказываю то, как я это запомнил), одна из причин неудач Белого движения тоже не в какой-то военной стратегии или в военном непревосходстве, а в том, что не хватило любви к своей земле, к своей родине. Не было вот этой составляющей в их подвиге. Было сопротивление, но не было любви. Вот наш русский философ Владимир Сергеевич Соловьев писал, что любовь — это идеальная основа общественных отношений, с его точки зрения. Наверное, несколько это так идеалистически звучит, но мысль, мне кажется, интересная и важная, особенно в контексте того, о чем мы сегодня с вами говорим. Мы начали разговор с упоминания о той общественной напряженности, в которой мы живем, о расколе на разные идеологические лагеря многочисленные, о взаимном каком-то, взаимных обвинениях, взаимном неприятии. А вот как вам кажется, в этом смысле может ли любовь быть основной общественных отношений? И не может ли в этом смысле опыт новомучеников быть нам сегодня полезен, именно в этом аспекте?
Ф. Разумовский
— Ну они как раз жили и совершали свое служение и свой подвиг в ситуации, когда любовь была заменена ненавистью. Потому что ну в основе большевизма это ненависть к представителям другого класса, вот вся эта история — это история борьбы вот этих враждебных классов, соответственно, ни о какой там вот любви, разлитой в общественном пространстве. Если там ну, допустим, вот можно вспомнить, Максим Горький там пишет статью в начале раскулачивания и коллективизации: если враг не сдается, его уничтожают. Ну знаменитая статься. Если враг не сдается... А кто враг? А враг — это крестьянство. Да, оно объявлено там «кулаками» — но теперь-то мы понимаем, что это самая сознательная, самая трудолюбивая, самая какая-то крепкая часть русского крестьянства. Вот картина, понимаете: враг не сдается — его уничтожают. Но мы где-то, в общем, к этому состоянию нелюбви, да, — недаром появляются фильмы с таким названием: «Нелюбовь» — это наше такое, в общем, привычное и довольно уже устоявшееся состояние. И в этом состоянии... Как раз новомученики, чем они отличались вообще, и что там удивляет, и в чем подвиг? Ну вот они стяжали, при тех обстоятельствах стяжали вот этот дар, это умение любить всех. Ну причем самые там великие, самые вообще замечательные, они и к врагам так относились. Ну вот можно вспомнить там возвращение старца Анатолия, Оптинского старца. Его, значит, «посадили в чеку», как он говорил. Ну как? Ну вот его — монаха, старца — уже был почитаемый человек, там отвезли в Калугу, там обрили, вот чуть не уморили, он там еле выжил, потому что он там сидел в камере, где курили, а он это совершенно не переносил, ну и так далее. И вот он возвращается в Оптину пустынь и говорит: вот какие там замечательные люди, вот там он попал в тюремную больницу — вот там врач был какой хороший, а там сторож какой-то хороший. То есть он не то что возвратился и там всех проклинал и, значит, предавал анафеме — нет, он вообще вот: слава Богу, вот как все вот нормально, по-человечески. Вот реальные события, реальные люди, реальные проявления. Ну вот. Ну, конечно, я думаю, что в ближайшее время до того, чтобы там обривать там монахов и до вот всяких таких мер физического воздействия дело не дойдет. Но пять-таки в каком-то психологическом, в нравственном смысле ситуация, она очень близкая, близкая, конечно. И на самом деле на каждом шагу мы сегодня встречаемся с тем, что ну в конце концов оскорбляет наше там национальное какое-то, такое христианское чувство. Ну почему напротив собора Василия Блаженного — а это один из символов вообще России, Святой Руси, вот, собственно, смысл этого знаменитого храма в том, что он символизирует собой Святую Русь, говорит о том, что Русская земля — это собрание святынь и святости. И вдруг напротив этого храма строится группа банковских зданий, которые там чуть ли не выше этого собора. В то время как напротив, то есть через Москва-реку всегда сохранялась такая низкая одно-двухэтажная застройка, которая как-то не мешала воспринимать из-за реки вот это замечательное творение. Ну, значит, такое искажение и уродование русского пространства, причем ну не где-то там — где-то это сплошь и рядом — ну это же совершенно вот ужасная вещь. Почему там церковь Георгия в Ендове там, которая там тут же стоит, вот маленькая такая церковь XVII века, там подворье Соловецкого монастыря, почему она оказалась в каком-то таком уродском колодце вокруг? Значит, собственно, колодец образуют офисы, значит, там московских фирм. Это такой, так сказать, вроде пример маленький, но если мы сохраняем там русское восприятие, если нас трогают там пейзажи Саврасова, Левитана, ну мы же на это смотрим тоже с ужасом. А вот это строительство московского Вавилона, оно же в каждой части вообще, в каждом кусочке там Москвы и других мегаполисов. Ну вот так вот примерно, мы находимся вот в сходной, во многом сходной ситуации, в которой находились новомученики. И, конечно, мы как-то обращаемся ну молитвенно к их помощи, к их подвигу, безусловно. И мне кажется, что вот день памяти, который был буквально несколько дней назад — 7 февраля, это будет день все более и более значимый вот в нашей церковной жизни.
К. Мацан
— Мне очень важно то, что вы говорите. Именно важно, помимо содержания, еще и некоторой своей такой методологией. Потому что это очень интересно, я думаю, что для какой-то части наших слушателей даже покажется странным, то что вы говорите о тех вызовах, с которыми русское сознание, церковное сознание, религиозное сознание сегодня сталкивается. Потому что, повторюсь, для какой-то части вот людей, наблюдающих за ситуацией, я думаю, более логичен другой тезис — что наоборот, Церковь сегодня поддерживается государством, и все так хорошо, и все так торжественно и очень благополучно в этом смысле. А вы же говорите, что мы оказываемся или можем оказаться, ну отчасти уже есть, судя по тому, что вы говорите, в ситуации ну если не политической враждебности, то какой-то ценностной, смысловой вообще окружающего мира — светского, нерелигиозного, секулярного, вавилонского такого, современного — к тому, чем вот живет христианская православная душа. И это, мне кажется, такой для кого-то может даже казаться разрыв шаблона, что этот вызов идет не по линии общественных отношений и политических, а по линии русского пространства, убранства, освоенности и заботе о территории, о земле, о красоте, о среде, которая создается или не создается для жизни. Вот эта среда, в которой не просто камни и деревья вокруг, а именно пространство смыслов. Вот, мне кажется, это очень важно. И спасибо вам за это большое.
Ф. Разумовский
— Конечно. Вот мы же как-то должны понимать, что вот, так сказать, такой традиционный русский город, который мы видим там, я не знаю, на старинных гравюрах, картинах или мы можем хоть отчасти его воспринять, оказавшись там сегодня в Суздале, ведь как он помогает жить христианину. Это, во-первых, красота. Для опять-таки вот русского культурного кода это чрезвычайно важное понятие — чтобы человека окружала красота и Божиего мира, и красота того, что он сделал, там дополняя и обустраивая этот Божий мир. И если его, причем опять-таки нужно, понимаете, вот в нашем разговоре все время есть опасность, что мы начнем говорить, и нас перестанут вообще понимать, о чем мы говорим. Потому что, понимаете, есть такое вот русское слово «застенчивость». А это ведь очень важное понятие для устроения этого пространства. Застенчивость — от слова «застень». Застень — это вот нечто, заслоняющее солнце, а солнце — это ну символическое обозначение Христа, Бога. Вот, значит, самое ужасное, если то, что делает человек на земле, превращается в застень, да, — заслоняет солнце. Поэтому в русских городах такие небольшие церквушки, да, хотя вот иногда они стоят на очень маленьком пятачке. Казалось бы, ну так рационально — взять там, между вместо пяти маленьких храмиков построить один большой. Ну и тогда это будет застень — это уже совершенно другое. Вот почему, например, самое волнующее такое пространственное переживание — это вот мы смотрим на очень маленькую церковь Покрова на Нерли. Да, вот эта вот красота, вот тоже, между прочим, часть нашего культурного кода. Потому что мы приняли даже православную веру по одному только критерию — из-за красоты. Как известно, вот послал князь Владимир послов — постояли они, помолились на службе в Софии Константинопольской — и приехали, и сказали: вот не знали, на небе были или на земле. Вот как мы постепенно впали в какое состояние — даже сегодня довольно трудно нам объяснить: а в чем, собственно, в чем проблема, почему это, значит, наше окружение столь враждебно, столь противно нашим вот каким-то христианским убеждениям и верованиям. Какая-то такая ситуация.
К. Мацан
— Спасибо огромное, Феликс Вельевич, за этот разговор. Я вам очень благодарен за те смыслы, и за их неожиданность, и за ту глубину, на которую вы нас сегодня погрузили и пригласили. Мне вот как-то субъективно кажется, что в наших сегодняшних таких общественных спорах — безусловно, важных и насущных — вот именно этого измерения глубины, о котором мы сегодня говорили, так не хватает. И спасибо, что вы его к нам добавили.
Ф. Разумовский
— Простите, Константин, я все-таки вас перебью, для того чтобы такой очень маленький, короткий комментарий. Понимаете, мы как-то вбили себе в голову, что основные как бы события и основная часть жизни, она где-то находится в политической сфере, вот в сфере действия там власти, ну я уж там про экономику не говорю. Но вот это такое глубочайшее заблуждение. Суть жизни и основные ее, так сказать, проявления, и судьба нашей вообще страны, они лежат совершенно в другой плоскости.
К. Мацан
— Спасибо огромное. Вот лучших слов для завершения нашей сегодняшней беседы не найти. А одновременно эти слова можно воспринять как такой проект на будущее — еще раз с вами встретиться на волнах радио «Вера» и об этом поговорить. Феликс Разумовский, историк, телеведущий, автор телевизионного проекта «Кто мы?», сегодня был с нами и с вами на связи в программе «Светлый вечер». У микрофона был Константин Мацан. Спасибо огромное. До свидания.
Ф. Разумовский
— До свидания.
С проектом «КОД» поможем ребятам из отдалённых городов и сёл России освоить программирование и попасть в IT-компании
Поделиться
Фонд поддержки талантливой молодежи «Будущие лидеры» и проект «КОД» помогают школьникам из малонаселённых городов России освоить программирование и дизайн, попасть на стажировку в айти-компании и найти первую работу. Участниками проекта могут стать ребята от 14-ти до 17-ти лет. В течение трёх лет они будут осваивать практические навыки и работать над собственными разработками. Особое внимание уделяется командной работе, организации рабочего процесса и презентации своих проектов. Занятия проходят в онлайн-формате. По итогам курса старшеклассники получают свидетельство о дополнительном образовании. Лучшие из ребят смогут пройти стажировку в ведущих айти-компаниях Санкт-Петербурга.
В прошлом году к проекту «КОД» присоединился Василий Рыбак из села Юровка Краснодарского края. Сегодня Василий один из лучших учеников проекта. Молодой человек создаёт видеоролики, пишет посты, снимает увлекательные обзоры на образовательные игры. Вася рассказал о проекте «КОД» и его возможностях одноклассникам. Несколько ребят уже подали заявки на участие.
Сейчас проект «КОД» продолжает набор на новый учебный год. Подать заявку на него можно до 12 сентября 2026 года включительно через группу проекта в социальных сетях. Начало занятий планируется с 5 октября. Поддержать инициативу и его талантливых учеников можно на сайте.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Л. Н. Толстой и мировая культура». Галина Алексеева
Поделиться
У нас в гостях была Галина Васильевна Алексеева, научный руководитель музея-усадьбы «Ясная Поляна», кандидат филологических наук, заслуженный работник культуры России.
Разговор шёл о мировом значении творчества Льва Толстого: о его влиянии на литературу, переводах произведений писателя, международном изучении его наследия и о том, как художественные открытия Толстого — «диалектика души», внутренний монолог и другие— продолжают восприниматься современными читателями и исследователями.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, приуроченных ко дню рождения Льва Николаевича Толстого.
Первая беседа с научным руководителем музея-усадьбы «Ясная Поляна» Галиной Алексеевой была посвящена значению усадьбы «Ясная поляна» в жизни Л. Н.Толстого (эфир 07.09.2026).
Вторая беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена личности Софьи Андреевны, супруги Льва Толстого (эфир 08.09.2026).
Третья беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена кризисам в жизни Льва Толстого (эфир 09.09.2026).
Ведущая: Алла Митрофанова
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Л. Н. Толстой и мировая культура». Галина Алексеева
- «Вера и дело». Диакон Максим Горшков
- «Кризисы Толстого: внутренний поиск и источники утешения». Наталия Калюжная
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Вера и дело». Диакон Максим Горшков
Поделиться
Гостем рубрики «Вера и дело» был руководитель компании «Кибер-телеком», клирик Калининградской епархии диакон Максим Горшков.
Мы говорили с нашим гостем о его пути к вере, о христианском взгляде на предпринимательство и о том, как в его жизни совмещаются мирская профессия и служение в Церкви.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, у микрофона Мария Сушенцова, и это программа «Вера и дело», в рамках которой мы рассуждаем с нашими гостями о христианских смыслах экономики. С радостью приветствую нашего сегодняшнего гостя — диакона Максима Горшкова, клирика Калининградской епархии и руководителя группы «Кипер Телеком». Добрый вечер, отец Максим!
Максим Горшков
— Добрый вечер, Мария! Рад вас приветствовать сердечно.
Мария Сушенцова
— Мы тоже рады вас приветствовать. Cпасибо, что выбрались в Москву и конкретно к нам на радиостанцию. Я так понимаю, вы впервые у нас в студии Радио ВЕРА?
Максим Горшков
— Да, впервые.
Мария Сушенцова
— Прекрасно. Наша программа находится на стыке вопросов веры и вопросов дела. Под «делом» мы подразумеваем предпринимательскую деятельность; чаще всего вопросы, связанные с управлением крупными компаниями или крупными организациями, будь то музей, завод или какая-то иная коммерческая структура. Поэтому ваш путь, насколько я могу о нём судить по таким крупным штрихам, меня удивил. В начале, когда вы ещё были на студенческом этапе, вы выбрали для себя историческое образование. Я вообще к истории неравнодушна, поэтому не могу не задать вам вопрос: почему вы выбрали именно такое направление в начале, когда человек ещё не стеснён какими-то жизненными вызовами и обстоятельствами и может реализовать свои личные предпочтения хотя бы в выборе образования?
Диакон Максим Горшков
— Я просто очень любил историю, особенно в старших классах лицея № 49 в Калининграде, в котором я обучался. К нам приходили преподаватели из Калининградского государственного университета (тогда он так назывался, в 2004–2005 году). Курс истории России у нас читал Александр Дмитриевич Чумаков, который позже в университете у меня преподавал историю стран Азии и Африки. Такой интересный человек: полиглот, знает семь языков, в том числе два наречия, два диалекта китайского — и мандаринский, и традиционный. В общем, история меня с самого начала увлекала. Больше всего мне нравилась история Античности — это Римская республика поздняя, то есть Марк Лициний Красс, Гай Юлий Цезарь, Марк Антоний дальше — такая эпоха бурь и страстей, время завоеваний, время отстаивания интересов республики и дальнейшее формирование при Октавиане Августе Римской империи. Мне было интересно, я это изучал сам, приобрёл специально книгу по истории Античности, потом прочитал труд интересного автора — Адриана Голдсуорси «Юлий Цезарь: полководец, император, легенда»«. В ней весь жизненный путь Цезаря, от Галльских войн до уже непосредственно тиранической, как считали современники, власти в Римской республике. Если вкратце, то так.
Мария Сушенцова
— А подскажите, это погружение в перипетии истории Древнего Рима каким-то образом отразилось в качестве метафоры, в качестве какой-то направляющей линии в дальнейшем вашем и профессиональном пути, и пути служения в Церкви?
Максим Горшков
— С учётом того, что в саму Церковь нашу я пришёл раньше — случилось это в 1999 году, — фактически никак не отразилось, потому что интересовал меня период поздней республики, когда ещё ничего не было, всё только зарождалось. Всё основное случилось уже при Октавиане Августе, поэтому, в принципе, меньшим христианином и меньшим православным я от этого не стал, погружаясь в военно-душевно-страстные разборки патрициев в Римской республике.
Мария Сушенцова
— Я, может быть, имела в виду не такой буквальный смысл переноса знаний, допустим, на своё церковное служение, а в более обобщённом виде. Мне кажется, что военные стратегии, стратегическая мысль вообще — о том, как управлять, как вести войну и, наоборот, как вести переговоры и договариваться о мире, который наступает неизбежно после каждой войны, — это вещи достаточно универсальные, которые в некоторой степени можно применить и в делах коммерческих, управленческих, но в меньшей степени в церковных, по понятным причинам. А поскольку вы совмещаете в себе и роль предпринимателя и священнослужителя...
Максим Горшков
— В первую очередь — священнослужителя, я хочу это подчеркнуть.
Мария Сушенцова
— Разумеется, но тем не менее, поскольку наша программа всё-таки экономический аспект тоже призвана подсвечивать в не меньшей степени, то вопрос: что вы из этого подчеркнули? Может быть, что-то в вас сформировалось под влиянием исторической мысли, этих перипетий, что вы потом как-то проводили в свою деловую практику?
Максим Горшков
— Если мы говорим об искусстве управления, о ведении каких-то войн, то здесь стоит обратиться к более ранним истокам — это китайцы, чья цивилизация насчитывала уже много-много лет до Римской республики; тот же Древний Египет, когда формировались азы управления, какие-то законы, суть экономики и общественного развития. Конечно, и там, и там я черпал для себя что-то интересное — как формировалось право в Римской республике, например. Но это больше юридические моменты, конечно; юриспруденцией как таковой глубоко я не увлекаюсь, но общественные отношения там были подсвечены, и это было интересно.
Мария Сушенцова
— А как начался ваш профессиональный путь в том деле, которым вы до сих пор занимаетесь в какой-то степени?
Максим Горшков
— Это такой глубокий вопрос, на самом деле. Бизнес, которым я на данный момент управляю, изначально организован и создан моим отцом, который сейчас уже не просто папа или Дмитрий для кого-то, или Дмитрий Валерьевич — сейчас он отец Димитрий, священник, пресвитер Русской Православной Церкви, настоятель двух храмов Калининградской епархии. А когда-то он начинал как радиолюбитель, но с известным мировым именем. Он самоучка, сам всему научился, работал в качестве радиолюбителя со многими другими такими же в разных странах мира (с немцами, с американцами и так далее), заработал себе имя, потому что стал серьёзным радиоспортсменом, выигрывал много раз чемпионаты Европы и мира, ставил рекорды. Они нашим калининградским радиоклубом работали в соревнованиях с другими странами и даже континентами; выезжали в экспедицию в Марокко, работали с Кипра, с Канарских островов, ставили там рекорды. В это дело я пришёл, потому что надо было, скажем так, помогать папе двигаться. И так получилось, что благодаря ему, да и сам я был всегда целеустремлённым человеком, мне всё было интересно, всё нравилось. Я изучил все эти вопросы, и мне как-то стало легко работать — и взаимодействовать с заказчиками, и знать базовые технические вопросы, необходимые для переговоров, для построения систем связи. Ну вот так, продолжаю семейное дело.
Мария Сушенцова
— Да, просто на первый взгляд где радиотехника и где история Древнего Рима? Казалось бы, сложно перешагнуть от гуманитарной области, от навыков, которые там формируются, в чисто техническую, инженерную область.
Максим Горшков
— Если брать, например, какие-то технические устройства — кассетные плееры тогда ещё, и всё остальное, — это всё было, всем этим пользоваться было интересно, где-то что-то поковырять, посмотреть, покрутить. Опять же, юноше интересно всё такое техническое. Это девочки любят кукол причёсывать, волосы им закалывать резинками, а мальчики — это либо железные танки, как у нас были в начале 90-х, либо что-то техническое. Поэтому папины трансиверы (серьёзные коротковолновые передатчики) я трогал, кнопки нажимал, ручки крутил — всё это было.
Мария Сушенцова
— Отец Максим, позвольте тогда задать вам такой сердцевинный вопрос. Мы поговорили немного о том, как вы себя искали в светском профессиональном пространстве, а вот в пространстве веры: как вы пришли к вере, как стали верующим человеком, или же вас воспитывали так в детстве, или это был уже ваш сознательный выбор?
Максим Горшков
— Меня так не воспитывали, хотя мама и бабушка были крещёные давно, но сама наша Калининградская область, по сути своей, как бы неофитка в православном смысле слова. Самой епархии в прошлом году исполнилось 40 лет — приезжал Святейший Патриарх, было торжественное богослужение в кафедральном соборе Христа Спасителя. По факту церковная деятельность началась там с 1985 года, а до этого не было ни одного православного храма, некому было просвещать духовно население. Но все переселенцы в Калининградской области так или иначе имели корни и связь с так называемой «большой Россией» — этот термин мы часто в Калининграде применяем, потому что мы полуэксклав, «дружескими» странами огороженный, и имеем связь с материковой частью России только самолётом или паромом, кораблём, на который в основном принимается техника или контейнеры. Святейший, например, когда приезжает в Калининград и проводит собрание епархиальное — он до сих пор это делает, потому что остаётся правящим архиереем Калининградской митрополии, митрополитом Калининградским, — вспоминает такую шутку: когда он со Смоленска приехал поездом в Калининград, на Южном вокзале к нему подошёл какой-то мужчина и подергал его за бороду, потому что просто не видел священнослужителя в подряснике, в рясе, и для него это было в диковинку. В общем, некому было этим заниматься. А первые богослужения совершались в домах благочестивых христиан, православных людей, которые хранили добрые традиции, прятали в богоборческое время иконы в шкафах у себя в квартирах. Митрополит (тогда он ещё был, до 89-го года, архиепископом) совершал эти богослужения. Потом было восстановление Юдиттен-кирхи — это Тевтонская орденская кирха, которая постепенно стараниями нашего Святейшего, его личным участием (он сам трудился даже при кладке стен) в восстановлении, образовался первый Свято-Никольский православный храм, в котором в 1990 году меня и крестили. А крёстный мой, как через много лет выяснилось, отец Марьян — нынешний секретарь Калининградской митрополии. Поэтому началом пути было моё крещение.
Мария Сушенцова
— То есть всё-таки по воле родителей: я так понимаю, что в 90-м году вы ещё не могли изречь свою волю на этот счёт?
Максим Горшков
— Конечно, не мог, потому что в два года сложно свои мысли формировать (смеются). А вот моя прабабушка, которая, к сожалению, в 91-м году умерла — мне было три года, я её не помню совсем, была глубоко верующим человеком, родом из Ржевской области. Соответственно, бабушка и тётя моя тоже были верующими. Бабушка в большей степени, Валентина; она умерла не так давно, в 19-м году, накануне всех коронавирусных событий и всего остального. Может, Господь раньше забрал, чтобы человек не видел всё это безобразие, которое творится сегодня в мире.
Мария Сушенцова
— Но всё-таки одно дело — крещение. Да, многих людей крестили в малолетнем возрасте, в юном, но автоматически это человека к вере не приводит, как мы знаем. Сам акт крещения не делает его искренне верующим человеком, да?
Максим Горшков
— Не делает, конечно.
Мария Сушенцова
— А ваш путь в Церкви и в точке, когда вы приняли сан, как складывался? Что повлияло на такое серьёзное решение?
Максим Горшков
— Путь был ветвистым, тернистым. Я учился с первого по третий класс в одной школе, а потом мама решила перевести меня в другую, в которой я обучался с пятого по одиннадцатый класс. И в десятом-одиннадцатом у меня было конкретное направление — юриспруденция, класс был в начале десятый «Ю», потом стал одиннадцатым «Ю». Это тоже интересная отсылка к моим школьным годам. Я был шебутным, озорным, весёлым, где-то даже чрезмерно паясничал, любил активные игры, футбол и всё остальное, где-то я перегибал, наверное. И чтобы меня успокоить, немножко присмирить, мама в разные кружки записывала, и музыкальную школу я окончил благодаря своей гиперактивности. Это в жизни тоже пригождается: я могу сейчас петь, красиво возглашать, в служении мне это очень помогает сейчас. И в какой-то момент, когда всё тяжелее было со мной совладать — я не был сильно озорным, не обижал людей, не бил животных, такого не было никогда, просто чрезмерно гиперактивный, — мама привела меня в храм. (Я не помню почему, спрошу у неё обязательно, но думаю, она тоже не помнит уже.) Так вот, мама привела меня в храм Рождества Пресвятой Богородицы. Он находится на окраине, в Балтийском районе — это юг Калининграда, в сторону границы с Польшей, то есть дальше уже идёт оставшаяся часть области и Польша. Как и Никольский храм (бывшая Юдиттен-кирха), это кирха предместья Пона́рт 1896 года постройки. Это тоже интересно, потому что у нас православие развивалось так: первый храм в таком классическом русском стиле, как мы видим красивые златоглавые храмы в Москве, появился только в 1997 году. Первые приходы размещались как раз в бывших кирхах, которые восстанавливались. В этой кирхе в советское время был и склад, и спортзал; там, где сейчас находится алтарь, были душевые. А сейчас это один из самых крупных приходов и по количеству верующих, и по количеству причащающихся, он объединяет людей огромного района. Мама привела меня в этот храм, мы пообщались с его настоятелем, протоиереем — тогда он ещё не был секретарём епархии, а потом его уже митрополит Кирилл, нынешний Святейший, призвал на этот путь. И дальше мама сказала: «Вот, батюшка, он такой-сякой, шебутной, надо что-то придумать». Батюшка сказал: «Хорошо, давайте! Надо приходить в воскресенье, молиться за Божественной литургией, причащаться Святых Христовых Таин, и посмотрим, что будем делать дальше». Три, по-моему, воскресенья я сходил, а потом батюшка завёл меня в алтарь, сказал: «Давай, будешь здесь теперь». И дальше пошло становление на пономарском поприще. Тогда были очень хорошие учителя — и старый диаконский чин у нас хороший, и священники, и отец Марьян, который сам принимал активное участие в жизни прихода, и в жизни каждого члена прихода, а в жизни церковной и священнослужителей — тем более. Я там научился читать богослужебные тексты на церковнославянском языке. Сейчас я могу любую, даже самую древнюю книгу открыть: у меня дома есть «Часослов» начала XVIII века, есть книги более древние, я их тоже могу прочитать. Меня научили звонить в колокола. Сейчас тенденция пошла, к сожалению, на замену живых людей бездушными машинами, в том числе и в храмах, когда ставят эти электронные звонари. Кажется, наверное, что это проще, легче: с пульта нажал — хочешь благовест, хочешь красный звон, хочешь трезвон, хочешь архиерейский, со встречи прямо нажал — и она работает. Но в этом нет такой романтики, как была тогда у нас, в конце 90-х — начале 2000-х, потому что, например, митрополит Кирилл приезжал тогда очень часто: мог два раза приехать в месяц, но чаще — раз в месяц. Он ездил по храмам активно, по всей Калининградской области, зачастую без каких-то знаков отличия, просто в подрясничке спокойно садился в обычную машину и катался, посещая приходы, общаясь с верующими и духовенством, то есть принимал очень активное участие в жизни нашей епархии. И в храм Рождества Богородицы он приезжал тоже. Были даже международные события, когда привозили частицу мощей святителя Николая Чудотворца, было четыре архиерея — нынешний митрополит Ростовский и Новочеркасский Меркурий, архиепископ Гайновский Мирон (тогда он был епископом), это Польская Православная Церковь, — он разбился на самолёте позже под Смоленском...
Мария Сушенцова
— Под Катынью: тот самый рейс, где всё польское руководство погибло.
Диакон Максим Горшков
— Да, и владыка тоже был там, потому что он был православным ординарием Войска Польского — это как капеллан, старший над всеми. А ещё был владыка Феофан Берлинский и Германский, тоже покойный. Вот эти архиереи приезжали как раз на такое событие в храм Рождества Богородицы. Я помню, как сейчас: это было вечером, темно; по-моему, осень. Мы поднимаемся на колокольню — такая башня в старой кирхе, лестница крутая; интересно было даже по этим ступеням подниматься каждый раз. И там за верёвки, прикреплённые к языкам, просто вручную совершался звон. Задача у нас была в тот день встречать звоном архиерея, в этом случае сначала звонит благовест — большой колокол. Как только мы видели, что подъезжает машина — у нас был всегда впередсмотрящий (сейчас всё заменено пультом, электронным звонарём), и мальчик, такой, как я тогда, дозорный, выглядывал из окна, видел подъезжающую машину, мы её знали, и только она заруливала в церковные ворота, мы начинали звонить трезвон. Это делали тогда три звонаря, было здорово, весело. Мы звон завершали, сразу бежали в храм с балкона, смотрели, как происходит архиерейская встреча, красивая, торжественная. Тем более событие было приурочено к передаче частицы святителя Николая Калининградской и Смоленской епархии в городе Калининграде; таких воспоминаний много. И была хорошая школа, самое главное; это помогло мне сейчас в священнослужении, потому что всё легко и просто: я всё вижу, я всё уже знал до того, как принял диаконский сан.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам за погружение в биографические зарисовки. Действительно, перед глазами проплывают и кирха, и этот молодой энтузиазм... Здорово!
Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. С вами Мария Сушенцова, это программа «Вера и дело», и сегодня с нами диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии и руководитель группы «Кипер Телеком». Отец Максим, извините за мою настойчивость, но всё же почему вы приняли решение стать именно священнослужителем? Вы могли бы дальше алтарничать, вы в этом выросли, сформировались, тем более у вас было семейное дело, как вы уже нам рассказали, вы помогали отцу — казалось бы, очень много занятий, насыщенная жизнь, но вы тем не менее решаете главным делом жизни сделать именно путь священства, служение Церкви. Почему?
Диакон Максим Горшков
— Потому что я всегда этого хотел; это абсолютно искренне. Я видел богослужения, видел Евхаристию и всегда хотел в этом непосредственно участвовать. Понятно, что диакон — это не священник, который сам совершает Таинства, он является помощником при совершении Таинств, но хотя бы это уже большее участие, нежели пономарь. Пономарь, скажем так, ничем не обязан храму, богослужению — он должен красиво прочитать, помочь прибраться, без дальнейшего глубокого погружения. А мне хотелось всегда участвовать в этом. Другой вопрос в том, что это растянулось на слишком долгое время. Я хотел поступать в семинарию после окончания школы, в 2005 году, но отец Марьян тогда сказал: «Ты ещё гиперактивный, поэтому получи пока светское образование — историческое», потому что он знал, что мне это нравится. Такой компромиссный вариант был найден, при этом я продолжал пономарить в процессе обучения. А дальше — не то чтобы я был слабым человеком или безвольным, но так или иначе эта молодёжная, студенческая жизнь затягивает — начинаются всякие увеселительные мероприятия, вечеринки, тусовки, и ты становишься участником этого. Конечно, человек Богом наделён свободой и волей, поэтому по своему желанию мы всё это делали. И путь стал тернистым довольно-таки, потому что были и моменты отхода, когда я переставал ходить в алтарь и даже вообще в храм; я с грустью вспоминаю эти дни. Но, благо, мысли собрал, в порядок себя привёл и вернулся. Правда, вернулся пономарить уже в другой храм перед хиротонией — храм апостола Андрея Первозванного. Это уже храм в русском стиле построенный, однокупольный, небольшой, компактный, симпатичный. Он находится в таком историческом районе Калининграда, бывшего Кёнигсберга, который назывался у немцев Амалиена́у. Сейчас это центральный район, модное название, которое все туристы узнают, когда приезжают в Калининград и гуляют по центральным улочкам. Это район в большей степени с малоэтажной застройкой, не то чтобы элитный, но культурный, спокойный, тихий, зелёный район. И малоэтажная застройка в буквальном смысле — там дома до трёх этажей. Сейчас стали появляться вкрапления высоких зданий, что очень сильно разрушает старую немецкую архитектуру с лепниной, красивыми входными дверями. Но храм вписался гармонично, на стыке эпох: на одной стороне улицы стоит красивый высокий дом с лепниной, деревянными, крепкими, мощными, толстыми дверями, с другой стороны стоит хрущёвка, с третьей стороны — новостройка, непонятно из чего сделанная, как и большинство современных новостроек. В этом храме я пропономарил до самой хиротонии. Хиротония у меня была относительно недавно — в апреле 2025 года, праздник Входа Господня в Иерусалим, что очень радостно и торжественно, потому что это всегда будет в памяти. Кафедральный собор Христа Спасителя, полный храм, огромное количество народа, все родные и близкие — и папа, и брат, и, конечно же, жена с детками, они все пришли и были со мной, поддержали. Брат даже сорвался специально из Московской духовной академии. Уже накануне, на всенощном бдении праздника Входа Господня в Иерусалим в Андреевском храме я, как положено, в белом стихаре прочитал Шестопсалмие, как это делается накануне хиротонии, брат со мной вместе послужил, почитали мы канон, попели, и на следующее утро отправились в кафедральный собор Христа Спасителя. Вот так.
Мария Сушенцова
— При том, что вы приняли священный сан, вы продолжаете руководить бизнесом, насколько я понимаю — может быть, не в полной мере, но в какой-то степени точно.
Диакон Максим Горшков
— Вообще не в полной мере.
Мария Сушенцова
— Это не частый случай такого совмещения. А с вашей точки зрения, насколько можно совместить предпринимательство и служение в сане?
Диакон Максим Горшков
— Вопрос меня врасплох не застал, он простой, отвечу однозначно: это очень сложно, и в какой-то мере это даже мешает. Я не веду себя так, что моя предпринимательская деятельность как-то ущемляет служение, напротив — прежде всего служение. У меня есть богослужебная череда, которую я совершаю, есть и другие интересы: я читаю исторические книги, церковные, ещё веду свой блог — у меня есть в разных известных соцсетях канал, в котором публикую видео и фотографии. Видео касаются проповеди, евангельских чтений и церковной традиции в целом. Я бы не назвал это совмещением сейчас, потому что я служу и, когда могу, в свободное время, работаю. Потому что я не могу бросить сотрудников, не могу бросить заказчиков и партнёров, нужно все обязательства до конца исполнить, все проекты закрыть и думать в сторону того, чтобы бизнес интегрировать с нашими партнёрами и постепенно из него уходить, продавать. Благословение на это есть от нашего правящего архиерея, митрополита Балтийского и Светлогорского Серафима, патриаршего наместника Калининградской митрополии. И крёстный тоже говорил, причём сразу, что лучше это сделать. Но я не мог просто взять и прекратить по объективным причинам.
Мария Сушенцова
— Конечно, это же ответственность.
Диакон Максим Горшков
— Да. А так это даже мешает, потому что ты должен все христианские ценности, свои моральные устои применять везде — не только в церкви, не только на службе, но и транслировать их на бизнес. Но бизнес — это такое болото, в котором моральные и духовные законы зачастую не действуют, поэтому приходится лавировать. Насколько я это вижу в себе, у меня пока получается. Но лучше, чтобы этого не было вообще, чтобы не стояло такого морального выбора — как себя вести, что говорить и так далее. Надо до конца христианином оставаться.
Мария Сушенцова
— А в этом как раз и суть нашей программы. Ведь вопрос не только вашей личной жизни касается, вашего пути, но многие православные бизнесмены, руководители сталкиваются с этими вопросами: как оставаться христианином и при этом быть хорошим руководителем, предпринимателем, делать своё дело не только справедливо, но и эффективно? Ваше мнение каково: бизнес — это всё-таки болото, которое деморализует в любом случае, и оттуда надо бежать? Понятно, ваш случай особый, вы — священнослужитель, но возьмём любого христианина, который воцерковлённый, верующий и хочет жить по Евангелию и своей совести не изменять. Бизнес противопоказан такому человеку, или всё-таки возможно вести бизнес, который не будет убыточным, но рентабельным, эффективным, и при этом оставаться христианином, действовать по совести? Ваше мнение особенно интересно, потому что вы имеете опыт и практику.
Диакон Максим Горшков
— Вопрос хороший, я с удовольствием отвечу. Есть священнослужители, совмещающие служение в храме, и бизнес. Из моих личных наблюдений: у кого бизнес идёт в гору, эти люди всё-таки больше в бизнесе, нежели в Церкви. В моём случае наоборот: я в Церкви, а в бизнесе я, поскольку должен выполнять свои обязательства, вот и всё. Но это наблюдение я увидел не в одном человеке, не в двух и даже не в трёх, а у большого количества людей. Я не буду называть имён и фамилий, естественно.
Мария Сушенцова
— Конечно, мы же в рамках программы обсуждаем смысловые вещи и хотим понять, возможно ли это в принципе совместить. И получается из ваших слов, что всё-таки нельзя служить Богу и мамоне. Если я вас правильно услышала, то речь идёт не о том ракурсе, что человек неизбежно нравственно портится, если вникает сильно в свой бизнес, пытается им хорошо руководить, а о том, что у человека ограниченное количество часов в сутках и ограниченный спектр внимания. Но чтобы что-то делать хорошо, надо всё своё внимание, сердце, ум, энергию прикладывать к основному поприщу, которое считаешь главным. Соответственно, перевес внимания в область либо бизнеса и управления, либо служения создаёт то, о чём вы говорите: он больше там, а не здесь. Или это уже процессы некоторой нравственной коррозии, которые происходят в человеке, потому что он вник больше в бизнес-процессы, чем в служение?
Диакон Максим Горшков
— Вы сказали очень правильные слова по поводу «невозможно служить Богу и мамоне». Не то чтобы невозможно, а вообще нельзя, потому что в Евангелии чётко сказано об этом: «нельзя служить двум, Богу и мамоне». Это истина в последней инстанции, тем более большая часть написанного в Евангелии — слова Христа. Я так это и воспринимаю. Есть просто православные бизнесмены мощные, а есть православные бизнесмены —меценаты, там много категорий, подкатегорий. Из моих личных наблюдений очень немногие, ничтожный процент, кто действительно из них живёт по-евангельски, то есть помогает ближним, накормит голодного на улице, обогреет холодного, поможет больным детям. Как правило, всё это делается предпринимателями более мелкими, которые поступают так, что их левая рука не видит того, что делает правая. А тот, кто громко заявляет и декларирует, что он такой помогальщик, по факту этого не делает. Важно содержание, а не красивая обёртка. Сейчас многие ведут каналы, блоги, рассказывают, какие они хорошие, но из общения с людьми я вижу, что поистине готовы откликнуться и помочь в трудную минуту — я говорю не о том, чтобы помочь мне, а помочь просто ближним, поступить по-евангельски — это люди, как правило, бедные, простые, те же православные христиане. И часто бабушка — «белый платочек», как мы называем, принесла в храм больше и сделала для храма больше, чем какой-нибудь так называемый меценат, бизнесмен и так далее.
Мария Сушенцова
— Знаете, я слушаю вас — и целый пучок вопросов возникает. Это всё абсолютно в дискуссионной плоскости. Здесь нет однозначно правильных и неправильных ответов, потому что у всех они немного разные, преломлённые.
Диакон Максим Горшков
— У каждого своя правда, как говорят.
Мария Сушенцова
— У нас же нет чётких канонов, как должен вести себя православный предприниматель. Эта повестка только формируется, поэтому наша программа является одним из многих каналов, где это можно и нужно обсуждать с людьми-практиками. Знаете, какой вопрос у меня возник? Получается, что для человека, который занимается бизнесом или находится на крупных руководящих позициях, от которого многое зависит, его христианская составляющая измеряется или проявляется в том, насколько он продолжает быть живым, откликающимся к ближнему и к Богу в первую очередь: «возлюби Бога и возлюби ближнего своего», как мы знаем.
Мария Сушенцова
— А с другой стороны, можно посмотреть иначе: хороший управленец, который мыслит и хочет строить свой бизнес по-христиански, может так его и построить — создать систему с хорошим климатом, дружелюбными отношениями между сотрудниками, социальной, материальной помощью, но это будет не на уровне его непосредственного отклика в моменте, а на уровне выстроенной им системы, которая обеспечивает справедливость, поддержку сотрудников и так далее. Такой человек, может быть, не откликнется в какую-то конкретную минуту — мы этого не знаем, дело совести каждого. Но можно ли сказать, что его проявление христианской любви к ближнему в том, как он выстроил эту систему, которая работает не на уровне живого отклика, а на уровне системных настроек, которая является его детищем?
Диакон Максим Горшков
— Я же не сказал, что таких людей нет. Они есть, и среди моих знакомых тоже есть те, которые стараются поступать по-христиански со своими подчинёнными и партнёрами: не обманывать, не лукавить, не красть, не делать ничего противного христианским и просто нравственным ценностям и устоям. Такие люди есть, слава Богу, их немало. Просто всё отрицательное, как правило, всегда на поверхности, мы это видим. А такие люди часто остаются за кадром, но они живут по-евангельски: их добрые дела есть, но остаются незамеченными для всех остальных, они их не афишируют, просто спокойно делают. Таких людей много, но, по моим наблюдениям, это люди простые, которые не гонятся за сверхприбылями, фабриками, заводами, пароходами. А людям с очень большими деньгами тяжело, за них надо молиться, потому что каждый день новые вызовы. Большие деньги, как говорят, это большие проблемы, поэтому лучше маленькие.
Мария Сушенцова
— Кстати, интересный вопрос: как вам кажется, есть ли душеполезный, абсолютный порог значений прибыли или нормы прибыли? Вопрос не праздный, вспомним Фому Аквинского — у него был порог 13%, например, если мы говорим о кредитной ставке. А выше — уже нечестно, несправедливо. Но сам факт того, что обсуждается некий порог допустимого: не то что вообще нельзя давать кредит под проценты, а есть допустимый порог, выше которого явно недушеполезно, и уже в душегуба можно превратиться по отношению к другим людям, которым ссужаются деньги. Вот нечто подобное прозвучало рефреном в ваших словах, что масштаб дела тоже является фактором, влияющим на нравственное качество человека. Мы понимаем, что масштаб компании и число прибыли различаются в десятки и сотни раз.
Диакон Максим Горшков
— Конечно, это зависит и от регионов. У нас есть Москва, есть в Питер — в меньшей степени, и есть всё остальное. В Москве сосредоточение крупных игроков во всех сферах — промышленности, бизнеса и так далее, головные офисы самых крупных компаний, все деньги в Москве. Поэтому сравнивать московские компании, которые имеют доступ к большему пулу заказчиков, и местный калининградский бизнес, например, мелкий и средний, — это небо и земля. Например, предприятие с оборотом 30 миллионов и чистой прибылью 30% — это хорошее предприятие, которое нормально функционирует. А есть предприятия с миллиардными прибылями — это уже крупный бизнес, и там просто больше ответственности: за сделки, за людей, за своё внутреннее состояние, кстати. Чем ты становишься богаче, тем у тебя больше доступа к тем или иным благам этого мира. Например, кто-то может стоять перед выбором: открыть приют для детей с пороками сердца, с медицинским обеспечением и развитием, или купить яхту длиной 150 метров и разъезжать на ней по миру, снимая красивые ролики о богатой жизни. У человека с большим количеством денег такие дилеммы возникают постоянно. Мы не говорим, что он должен жить бедно, впроголодь, не покупать дорогую одежду — пожалуйста. Просто тут, как мне кажется, либо должен быть какой-то баланс, либо этот выбор будет грызть изнутри и доведёт до того состояния, когда всё христианское, православное, любовь к ближним угаснут со временем. Ты будешь жить в своём круге людей, близких, с которыми даже можешь быть не близок, потому что появляется огромное количество соблазнов, и ты начинаешь уделять меньше времени самым родным и любимым. Тут много вопросов и много постоянного морального выбора. А когда ты живёшь так, чтобы была возможность прокормить семью, обуть, одеть, оплатить школу, детский сад, кружки, но при этом регулярно, искренне ходишь в храм хотя бы на воскресную литургию, причащаешься Святых Христовых Таин, — у тебя больше шансов пройти сквозь игольное ушко. Вот так.
Мария Сушенцова
— Спасибо большое. Это очень глубокий и исчерпывающий ответ. Мне вспомнилась общая мысль преподобного Паисия Святогорца, который рефреном говорил через все беседы, что все тревоги и проблемы современных людей оттого, что они имеют слишком многое. Их сердце и внимание начинают утекать туда: «что мне делать с пятой машиной, с огромным трёхэтажным коттеджем?» Это начинает съедать. Преподобный говорит, что нужно избавиться от этого и жизнь сразу станет веселее, радостнее, потому что станет проще.
Диакон Максим Горшков
— Помните, как в Евангелии: молодой человек подошёл ко Христу и спросил, что ему сделать, чтобы войти в Царствие Небесное. Христос говорит: «Возлюби ближнего своего, возлюби Господа Бога» и так далее. Он отвечает: «Всё это я сохранил от юности своей, но у меня есть имение». Тогда Христос сказал: «Раздай имение и следуй за Мной». А тот осунулся и ушёл в сторону. То есть не каждый может отказаться и сделать правильный выбор.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам большое за искренние рассуждения. Я напомню, что в этом часе с нами был диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии, руководитель группы «Кипер Телеком». У микрофона была Мария Сушенцова, и мы рассуждали в рамках цикла «Вера и дело», где мы пытаемся наводить мосты между христианской этикой, верой, экономикой и бизнесом. Спасибо вам, отец Максим, за этот разговор, за искренность.
Максим Горшков
— Спасибо большое, Мария, очень интересно было. Хорошие вопросы.
Мария Сушенцова
— Всего доброго.
