«Журнал от 13.03.2026». Илья Кузьменков, Алексей Соколов

Каждую пятницу ведущие, друзья и сотрудники радиостанции обсуждают темы, которые показались особенно интересными, важными или волнующими на прошедшей неделе.

В этот раз ведущие ведущие Алексей Пичугин и Наталия Лангаммер, а также Исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов и Главный редактор Радио ВЕРА Илья Кузьменков вынесли на обсуждение темы:

— Дни памяти схиархимандрита Илия (Ноздрина);

— Создание виртуальных священников;

— Родительские субботы и посещение храмов;

— Социологическое исследование вопросов и выборов, которые стоят перед православной молодежью сегодня.

Ведущие: Алексей Пичугин, Наталия Лангаммер

---

А. Пичугин

— Друзья, здравствуйте. Сегодня пятница, и как всегда в это время в нашем эфире наш традиционный радиожурнал. Здесь, напомню, мы, ведущие сотрудники Радио ВЕРА, и наши друзья из журнала «Фома» каждую неделю собираемся, чтобы обсудить, это может быть что угодно: информационный повод, что-то вот произошедшее в нашей жизни, что бы мы хотели обсудить друг с другом и вам рассказать. В общем, это может быть что угодно, несколько тем, в течение часа мы все это будем обсуждать в таком составе сегодня: главный редактор Радио ВЕРА Илья Кузьменков. Добрый вечер.

И. Кузьменков

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Ведущая программ на Радио ВЕРА Наталья Лангаммер. Добрый вечер.

Н. Лангаммер

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов.

А. Соколов

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Я Алексей Пичугин. Начнем. Начнем мы, наверное, Илья, давайте с вас начнем. Что на этой неделе или в вашей жизни, или в целом произошло, о чем вы хотели бы нам рассказать?

И. Кузьменков

— Да, добрый вечер всем. На этой неделе я не мог пройти мимо сразу двух дат, которые важны для меня лично, я думаю, и для Церкви, для очень многих людей православных, в России — это 8 и 15 марта, вот мы как раз практически посерединке между этими датами. 8 марта 2026 года исполнилось бы 94 года схиархимандриту Илию (Ноздрину) или, как многие говорят, старцу Илию. Это первый день рождения, который мы встретили без него, потому что следующая дата — это 15 марта. И 15 марта 2025 года он ушел от нас к Отцу Небесному. То есть мы вот между этими двумя событиями, двумя датами находимся. И, конечно, те, кто знал лично и был духовным чадом батюшки, вспоминают сугубо его в эти дни. И вся Церковь, потому что, конечно, это один из самых известных, наверное, священников уже и при жизни был. Я думаю, что эта слава как-то будет умножаться в последующем. Есть еще один такой важный, наверное, информационный повод об этом поговорить: 15 марта состоится премьера фильма. В годовщину памяти, первый год памяти отца Илия, состоится премьера фильма об отце Илие в кинотеатре в московском кинотеатре «Октябрь». И, насколько я понимаю, после этого будет показ на телеканале «Спас». То есть это вот так вот будет возможность приобщиться к знаниям об отце Илие и вообще о старчестве. Мне кажется, это очень такое важное событие, то, что состоится премьера и фильм окажется на таком большом киноэкране московском, и то, что он будет показан по федеральному телевидению, телеканалу «Спас» — это возможность приобщиться и узнать больше и о жизни, и о духовном опыте взаимодействия, потому что фильм основан на воспоминаниях. Я тоже принимал участие в съемках записи воспоминаниях тех, кто знал батюшку — долго ли, коротко ли, но знал и рассказывал о нем и о старчестве в целом. Потому что это та традиция — та часть христианской культуры, современной православной культуры, и древней, и современной одновременно православной культуры, которая очень важна для понимания, вообще, и как живет Церковь, как Бог проявляет Себя во взаимоотношениях с людьми. То есть старчество — это очень важная и очень глубокая тема, для большинства людей все-таки остающаяся такой святыней под спудом. Сразу приоткрывая, скажу, что мы на Радио ВЕРА тоже сейчас работаем над программой, которая будет называться «Старцы», где мы будем рассказывать о старцах нашего времени, о подвижниках нашего времени. В общем, с той же целью во многом.

А. Пичугин

— А как вы познакомились с отцом Илием сами лично?

И. Кузьменков

— Ну, это история интересная сама по себе, наверное, и поучительная, и очень много показывает о том, как и другие истории, которые, может быть, не вместит в себе ни один фильм, которые люди могут рассказать. Но как я познакомился. А в свое время, в начале 90-х годов, я работал в телерадиокомпании «Останкино». Это вот как раз такие времена памятные, 93-го года, когда был штурм «Останкино». И, в общем, как бы я был одним из руководителей тогдашней телерадиокомпании, это еще до НТВ, ОРТ. Рядом с нами был храм в Останкино — Троицкий, да, известный, который на тот момент был подворьем Оптиной пустыни. Мы с этим храмом как-то общались, и у меня там было какое-то мимолетное знакомство, я даже это знакомство не мог как-то четко...

А. Пичугин

— А отец Илий там служил тогда или приезжал?

И. Кузьменков

— Это было Оптинское подворье, и как-то смутно вспоминаю, что он там был. Но знакомство не с батюшкой, не с отцом Илием, а знакомство с некой женщиной, ее звали Ирина, сейчас ее уже нет в живых. Знакомство, которого я, честно говоря, даже у меня не отложилось в памяти, что есть такой человек. И вот прошло с тех пор, почти десять лет, чуть меньше, как раз ушел из жизни мой духовный отец первый, отец Александр Егоров — мы о нем рассказывали на радио, на Радио ВЕРА, тоже неоднократно. И я каким-то таким был духовным сиротой. И вот звонит мне эта женщина и говорит: «С вами хотела бы... вы Илья? — Илья. — Помните такую?» Я говорю: «Ну, честно говоря, не очень». «Но вот у меня есть такое одно послушание, надеюсь с вашей помощью его исполнить». Я говорю: «Какое? — С вами хотело бы встретиться, — она так странно сформулировала, — руководство Оптиной пустыни». Ну, как-то я тогда уже не работал в средствах массовой информации, занимался предпринимательской деятельностью, у меня была своя компания. И я как-то немножко пропустил мимо ушей вот этот разговор. Ну, хочет встретиться, о чем — непонятно. Первый такой разговор. Через какое-то время она опять обращается ко мне и говорит: «Я вас очень прошу, съездите, пожалуйста, в Оптину. Я несколько лет не могу послушание снять, мне нужно, как говорится, закрыть эту тему». И я пытаюсь уточнить, а кто руководство, с кем? Она говорит: «Вот есть такой старец Илий». Я говорю: «Что же вы мне сразу не сказали? — Он хочет вас видеть». Я говорю: «Ну, а может быть, не меня?» Она мне начинает рассказывать историю. Несколько лет назад, два года назад (причем это именно в то время, когда умер вот отец Александр Егоров, ушел), батюшка дал ей поручение найти в Москве Илью, значит, и привезти к нему в Оптину. Без каких-то более подробных объяснений. И на протяжении этого времени она, значит, перебирала всех своих знакомых...

А. Пичугин

— А, то есть она искала вас?

И. Кузьменков

— Она искала Илью. Вот она искала человека, мужчину по имени Илья в Москве. Она, по-моему, староста была, в общем, она так была достаточно активной, у нее была толстая записная книжка. И на протяжении этих лет, она говорит, эту всю записную книжку, все вот какие мыслимы, с детства мыслимые Ильи, значит, она всех перебрала, и батюшка говорил: «Нет, ищи дальше, ищи дальше». И, говорит, потом уже: кто еще? Вот там второго, третьего. «И вспомнила вот смутно вас, что такой вот приходил». И вот она говорит: «Вы — моя последняя надежда, чтобы мне это послушание исполнить. А то я себя чувствую...» — ну, понятно, когда старец что-то поручает, хочется быстрее как-то это и честно реализовать. Я говорю: «Ну, может быть, это все-таки не я». Она говорит: «Ну, я еще раз уточню». Перезванивает и говорит: «Илья, у которого супруга Мария, двое маленьких детей». Ну, тут-то я понимаю, что дело, в общем-то, требует немедленно немедленного реагирования, немедленного вмешательства. Потому что супруга у меня Мария, на тот момент было двое маленьких детей. И я звоню домой и говорю: срочно собираемся, завтра едем в Оптину, вот такая история. Наутро дети — температура 40, без всяких каких-то симптомов и причин. Но мы бросаем в машину, едем. И я задал вопрос: «А есть ли какое-то конкретное дело?» Она говорит: «Да, вам нужно, значит, батюшка хочет попросить вас перевести книгу на китайский язык какую-то». Я продолжаю недоумевать: причем здесь я? Китайский язык. Я хотел быть японистом, но не состоялся. Ну, в общем, еду. В общем, встречаемся с батюшкой. Это 2001-й, конец 2001-го...

А. Пичугин

— А, то есть с 93-го года уже, в общем, прошло...

И. Кузьменков

— Да, прошло десять лет почти, там восемь-девять лет прошло. И батюшка встречает, начинает какие-то задавать мне вопросы о моей, причем даже не духовной, но какой-то сокровенной жизни на тот момент, о которой, естественно, никто, кроме меня, не знает. И то есть он сразу показывает, что он видит меня — личность, душу, состояние, мозг — вот как на рентгене. И такая встреча, она запоминается не только вот неким таким, назовем его чудом самой встречи, а невероятным ощущением, переживанием, что рядом с тобой находится человек, который может открыть тебе волю Божью о тебе. И я говорю, батюшка, а вот книга про китайский. Он: «Что? Какой китайский?» Я говорю: «Ну вот, я же приехал про книгу говорить». «А, — говорит, — ну да, вот надо книгу перевести, книга о коммунизме». Значит, мы знаем о том, что как батюшка Илий, значит, и про мавзолей Ленина, про Ленина, про все, что связано с коммунистической идеологией. На тот момент, кстати, казалось, что это совершенно неактуальный разговор — начало нулевых, страна победившей если не демократии, то, по крайней мере, демократических идей. А батюшка говорит об опасности коммунизма и говорит о том, что нужно говорить об этом китайцам. Об этом говорить китайцам. И я говорю: «А почему китайцам?» Ну, потому что пройдет какое-то время, и увидите, насколько позиция Китая и отношение Китая к России будет важным для жизни в России. С тех пор много было слов, и я слышал о батюшке, которые становились жизнью там спустя пять, десять, пятнадцать, двадцать лет, вот сейчас уже как мы видим. Тогда совершенно другая была ситуация, кто по возрасту те времена помнит, это звучало очень странно. В общем, книжку мы перевели, и она оказалась действительно в Китае. Дальше было много интересных событий. Например, следом я спросил: «Батюшка, может еще что-то перевести?» Он говорит: «Ну, переведите катехизис митрополита Филарета Дроздова».

А. Пичугин

— На китайский?

И. Кузьменков

— Да. Мы перевели катехизис митрополита Филарета. Человек, который у нас переводил, принял христианство здесь, потом оказался ну, не мучеником, но, в общем, он пострадал за эту свою деятельность, за то, что он издал его на китайском языке как учебник в университете, за то, что он студентам говорил. Но дело не в этом, а в том, что вот мы ее это перевели, и я по делам — тогда я занимался предпринимательской деятельностью, — оказываюсь в Гонконге. И встречаю там русского человека, который нашу делегацию принимал, и он рассказывает, что Гонконг такой толерантный, здесь есть такая церковь, сякая церковь, такие деноминации, даже православные есть. И я говорю: «А вот можно с православными повидаться, познакомиться?» Он как-то так уходит ответа, но я его дожимаю, потом говорит: «Ну, хорошо, я староста православного храма в Гонконге». Отец Дионисий (Поздняев) тогда служил, а он, значит, был староста этого храма, Петра и Павла. Мы с ним начинаем, и я ему начинаю рассказывать. Он говорит: «Мы, конечно, мечтаем вот перевести на китайский катехизис митрополита Филарета и издать». Я говорю: «Ну вот вам, пожалуйста». И к вечеру я ему уже отправил по электронной почте. Тогда, в начале нулевых, немножко сложнее все было. То есть вот эта история, почему я, может быть, так ее подробно рассказываю? Вы спросили о том, как мы познакомились — вот это было знакомство. Какое-то такое странное, на первый взгляд, нелогичное движение, но из него вырастает целый куст.

А. Пичугин

— Четверть века.

И. Кузьменков

— Да. Вырастает только по одной, скажем, на одной веточке, да, целый куст каких-то ситуаций, встреч, людей, вовлечений, изменения судеб — вот одним движением такого духа старца. Вот это чуть-чуть вот так о том, что такое старцы и старчество. И отец Илий, конечно, как величина.

А. Пичугин

— Друзья, напомню, что это наш традиционный радиожурнал, каждую пятницу в шесть вечера по московскому времени он в эфире. В рамках нашего «Журнала» мы, коллеги по Радио ВЕРА, и наши друзья из журнала «Фома» собираемся здесь в студии, рассказываем то, что нас на этой неделе заинтересовало. Это может быть что-то личное, что-то произошедшее давно, но вот всколыхнувшееся, новостная повестка — все, о чем мы хотели бы поговорить друг с другом и чтобы вы тоже это услышали. Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА, Наталья Лангаммер, ведущая наших программ, Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома». Леш, ты с чем?

А. Соколов

— Немножечко такая у нас есть тема, которая всегда всплывает в последнее время, но так уж повелось, что без искусственного интеллекта никуда. Периодически разговаривают о блестящих перспективах искусственного интеллекта, периодически им пугают, пытаясь не испугаться. И в нашей замечательной передаче мы тоже неоднократно уже про эту тему говорили, но я сегодня хотел поговорить применительно к одному конкретному изводу. Почему? Не то чтобы эта проблема вот прямо сейчас обострилась, но как-то именно на этой неделе мне несколько раз попались публикации, посвященные такой проблеме, как появляющиеся в социальных сетях, на видеохостингах разных каналы несуществующих священников.

А. Пичугин

— Видео.

А. Соколов

— Видео, именно видео. Мы говорим именно про видео. Почему именно про видео говорим? Потому что, когда ты видишь просто анонимный канал некоего священника — это один уровень доверия. А когда ты видишь этого батюшку —живого, улыбающегося или, наоборот, хмурого, который что-то рассказывает, вот как я сейчас вам вещаю там, двигается...

А. Пичугин

— А есть ли у нас Алексей Соколов?

А. Соколов

— Да. Вы можете это проверить.

Н. Лангаммер

— Голограмма с нами?

А. Пичугин

— По ту сторону приемника.

А. Соколов

— Это интересный вопрос.

И. Кузьменков

— Мы в этом сомневаемся.

А. Соколов

— Вот это интересный вопрос, к которому я бы хотел подвести все-таки эту всю тему. Что получается? Много вопросов. Во-первых, конечно, вопрос того, для чего, собственно говоря, такие каналы создаются. Часто, как мы видим, создаются они для простого банального мошенничества под названием «а вот моя карточка, перечислите туда пожертвования, пожалуйста», да? Иногда видно, что создаются прямо вот для каких-то благих намерений людьми, которым кажется, что это здорово, замечательно, и так и надо делать. Но самый главный вопрос, который это ставит, абсолютно правильно ставит дорогой наш Алексей Пичугин: а существует ли вообще что-либо в мире, где вот все, что нам показывают, может оказаться нереальностью? Никакого видеодоказательства, к которому привыкло там поколение старшее, не выросшее вокруг нейросетей, просто уже не существует.

А. Пичугин

— А можно я сразу у тебя уточню? Как у все-таки у гораздо большего специалиста в мире искусственного интеллекта, чем, я думаю, все собравшиеся в этой студии...

А. Соколов

— Ты мне сильно льстишь, конечно. Но продолжай.

А. Пичугин

— Ну, все-таки, знаешь, ты из тех людей, к которым я приду с вопросом, если мне что-то непонятно. Для многих действительно, будь то священник, созданный искусственным интеллектом, будь то кто угодно, да, с картинкой... Вы знаете, я знаю случай мошенничества, когда достаточно высокопоставленный чиновник общался с очень сильно высокопоставленным российским чиновником по видеосвязи на протяжении пятнадцати минут и понял, что это мошенничество только тогда, когда тот мошенник, выглядящий абсолютно на сто процентов как очень высокопоставленный российский чиновник, поручил ему сделать какую-то вот работу вместе с человеком, которого на тот момент уже, как известно, в его команде не было и быть не могло. И только тогда стало понятно, что это мошенничество. То есть вот уровень такой. Какой должен быть экспертный уровень, чтобы это понять с первого раза, что вот перед тобой — ну говорим про священников, — священник, созданный с помощью искусственного интеллекта? Вот ты сразу поймешь?

И. Кузьменков

— Отражается ли в зеркале? Может быть такое.

А. Пичугин

— Ну там не будет зеркала.

А. Соколов

— Мне кажется, что самый главный экспертный уровень, который должен быть — собственно, в этом тоже проблема. К чему я веду? Это если ты думаешь, что ты быстро поймешь, то значит у тебя проблемы. Вот как только тебе кажется, что ты понимаешь, где по телевизору показывается реальность, в социальных сетях показывается реальность, а где фейк, где созданы искусственным интеллектом изображения — вот тут у тебя проблемы. Потому что обмануться может любой. Тут вопрос как бы такой внимания, трезвости и умения это все анализировать. Потому что, как и любая мошенническая схема, собственно говоря, раз уж мы о мошенниках заговорили, все это будет постепенно эволюционировать, улучшаться. И если за этим постоянно не поспевать, то помним же мы, как несколько лет назад, там было достаточно посмотреть на какие-то ошибки изображения — там у них было больше пальцев, у этих изображений, картинка была очевидна, это уже давным-давно сгладилось и все замечательно работает без этого, да? Дальше будет еще больше все усложняться, и не в технологическом плане, а в плане так называемой социальной инженерии. Потому что те вещи, которые выдают вымышленных персонажей, их будут улучшать не на стадии технической — там он лучше, более реалистично выглядит, а на стадии просто сценария, который пишут этому искусственному интеллекту. Потому что в конечном счете там есть всегда какой-то сценарий поведения для него. В этой ситуации единственный способ, как мы можем быть гарантировано, например, в Интернете, того, что это точно правда, этот батюшка действительно существует — это, конечно же, слушать Радио ВЕРА. Я без шуток. Вот в чем смысл? Если мы знаем, что есть уже давно существующие проверенные каналы — там канал журнала «Фома» нашего, Радио ВЕРА, «Спас» там, да, какие-то известные священники, у которых есть свои персональные блоги — то есть то, чему мы можем доверять из донейросетевой эпохи. Или если у этих каналов есть рекомендация на какого-то нового персонажа...

Н. Лангаммер

— Как минимум, узнать, где служит этот странный персонаж.

А. Соколов

— Нет-нет, это, знаете, это все начинает напоминать знаменитую сцену. Помните, был такой прекрасный американский фильм «Игры разума», про человека, больного шизофренией. И там есть момент, когда к нему подходит после лекции — он профессор, он читает лекцию, но при этом у него там — скажем для слушателей, к нему приходят воображаемые персонажи, галлюцинации абсолютно реалистичные. И вот к нему после очередной лекции подходит человек, говорит: «Простите, профессор, можно вас на секундочку отвлечь?» Он говорит: «Да-да, подождите», — останавливает свою студентку и говорит: «Извините, вы видите этого человека, он реально существует?» Она говорит: «Да, профессор, это настоящий человек». И он ее отпускает. То есть мы оказались вот в ситуации этого персонажа двадцатипятилетней давности фильма, который непрерывно борется с тяжелым психическим заболеванием, с галлюцинациями.

А. Пичугин

— Ну, смотри, одно дело — вот еще где-то год или полтора назад в сети гуляло популярное достаточно видео, и не одно, там этот «священник» — якобы священник, сделанный священник, он вполне трезво рассуждал о каких-то религиозных вещах, как есть, наверное, какое-то количество пастырей, которые бы говорили так же. Он не говорил никакой крамолы, но это видео — было понятно, что это искусственный интеллект, но по каким-то вот неуловимым признакам, которые для людей, которые просто потребители контента, они не очевидны. И во многих православных чатах этот вот сделанный персонаж всплывал. В этом, с одной стороны, ничего плохого не было, с другой — было какое-то чувство, что тебя обманывают. Но ты говоришь про Радио ВЕРА. А возьмем нашего дорогого замечательного отца Павла Великанова, которого мы все очень любим, — где гарантия, что кто-то не сделает аватар отца Павла Великанова, который будет говорить какие-то вещи, которые — пускай даже это не будет никакой крамолы, пускай это то, что реальный отец Павел мог бы сказать. Но, скорее всего, так, как это реально существующая личность, в силу каких-то своих взглядов, образа, мысли, подачи так бы никогда не сформулировал. Но вот от имени его аватара можно говорить все, что угодно. Ну как и от имени любого человека.

А. Соколов

— Но, насколько я знаю, у нашего дорогого отца Павла Великанова (прорекламируем, да, его) есть свои социальные сети, авторизованные. И единственный способ убедиться, говорил он это или нет — это посмотреть, есть ли это на этих, собственно, ресурсах.

А. Пичугин

— А так не работает.

А. Соколов

— А если речь идет о каком-то... Нет, подожди. То, что это не работает в массовом сознании — это безусловно совершенно. Несмотря на все то, что все это так же, как с мошенниками. Я тут был поражен. Ну вот есть же такая как бы расхожая поговорка: «Служба безопасности Сбербанка» — то есть вот, условно говоря, фраза, с которой они начинали обманывать в самом начале. И, казалось бы, все уже знают, что это такое, и уже давно и Сбербанк про это предупреждал там и так далее, и другие банки, что их служба безопасности так не звонит. И вроде уже это все изжевано-изжевано. А есть люди, которые продолжают попадаться не на какие-то новые мошеннические схемы, а на эту старую.

А. Пичугин

— Хороший казахский фильм на эту тему недавно видел.

А. Соколов

— Да, здесь мы ничего сделать не сможем, кроме того, что мы сейчас обращаемся к большой аудитории и еще раз призываем ее быть бдительной. А сделать вот лично вы, дорогой слушатель или дорогой Алексей, можете в этой ситуации только одно — знать некие источники, очевидно верифицированные для вас, в которых вы проверите. Например, если это видео стало каким-то невероятно популярным, и оно везде гуляет, можно просто пойти на страницу отца Павла Великанова...

А. Пичугин

— И чаще всего помеченный галочкой, верифицированный зримо, что именно этот аккаунт принадлежит отцу Павлу Великанову. Даже если там будет десять протоиереев Павлов Великановых, но галочка есть...

А. Соколов

— Абсолютно верно. То есть получается, что самой большой ценностью является в современном информационном пространстве даже не то, можешь ли ты собрать большую аудиторию, делаешь ли ты популярный контент или непопулярный там. Самым главным становится это умение, просто возможность доказать, что ты на самом деле настоящий и существуешь. Да, это, конечно, парадоксальная вещь. А по поводу как вычислить искусственный интеллект, еще очень интересный вопрос. Вот очень правильно сказано было, как вот ты сказал про этот замечательный ролик, что говорил какие вещи батюшка? Какие-то вот...

А. Пичугин

— Не помню, как я сказал, но он говорил...

А. Соколов

— Ну все правильно он говорил, не было там чего-то...

А. Пичугин

— Нет, крамолы не было.

А. Соколов

— Не было никакой крамолы, но...

А. Пичугин

— Неподходящее слово, но да, ничего не было такого.

А. Соколов

— Проблема в том, что искусственный интеллект не может сказать вот сейчас, по факту, чаще всего — это какую-то абсолютно свежую, потрясающую мысль. Именно поэтому был парадокс всех этих каналов, и что меня лично поражает — это то, что это бесконечное переливание из пустого в порожнее, на которое люди ведутся.

А. Пичугин

— Правильно. Потому что несвежая мысль для тебя может быть свежей мыслью для кого-то другого.

А. Соколов

— Да. А с другой стороны, насколько мы любим вот это вот многоглаголание, когда вроде бы уже... Собственно, посмотри, как Telegram-каналы многих аналитиков выглядят — точно так же. Одна и та же мысль повторяется по многу раз, а люди продолжают одно и то же читать. Вот к вопросу об упражнениях для Великого поста. От чего стоило бы отказаться — это по пятьсот раз перечитывать одну и ту же тему, понимаешь, ничего нового там все равно не будет.

И. Кузьменков

— Вот я работаю с искусственным интеллектом. И иногда по служебной такой вот не необходимости, а удобству иногда просто и замечаю, что все-таки это все больше и больше не просто пережевывание, а это действительно синтез. И очень интересный, и неожиданный, и иногда глубокий, не побоюсь этого слова, это не просто интеллект, а иногда и мудрость в рассуждениях и так далее. То есть в зависимости от того, как ты стаешь, как ты задаешь промпт. Но есть примеры, сейчас не буду в них углубляться, но что я хочу сказать, в чем главная опасность или одна из главных опасностей таких духовных? В том, что практически все модели искусственного интеллекта сервильны — они настроены угождать человеку. И они подделывают — то есть они зеркалят, они считывают в ходе диалога с человеком, считывают его ожидания, его позицию и начинают эту позицию усиливать и подыгрывать. Поэтому вот очень много случаев, когда там человек расположен лечиться условно народными средствами от болезни, которая требует клинического решения, он начинает с искусственным интеллектом, и просто искусственный интеллект чувствует настроение человека и его поддерживает. И это, в общем, в конечном итоге есть фатально...

А. Пичугин

— Травками попробуем, а уж если не получится, тогда на таблетки.

И. Кузьменков

— Да, фатальные исходы. Есть ситуации как бы, что если человек склонен к совсем плохим действиям по отношению к себе, искусственный интеллект его к этому подталкивает и поддерживает его.

А. Соколов

— Мы уже знаем, да, случаи в мировой практике — не знаю, как в России, когда действительно там и к опасным действиям, и членовредительству, к преступлению подталкивал спокойно искусственный интеллект.

И. Кузьменков

— Да, то есть он сервилен. И вот здесь есть опасность в том, что такой вообще, конечно, цифровой «священник» — это отдельная история, сейчас мы не будем богословски это все осмыслять. Но такая прямая очевидная опасность в том, что, общение — даже ведь человек может понимать, что это цифровой священник, он может очень мудро отвечать, но в какой-то момент он начинает человеком овладевать. Потому что люди, склонные к созависимым отношениям и склонные перекладывать свою ответственность на вот такого рода консультанта, скажем так, они попадают от него в зависимость. И дальше вот этот алгоритм сервильности может человека просто довести, скажем так аккуратно, до греха какого-нибудь.

А. Соколов

— Я буквально на секунду возьму слово, чтобы ответить Илье в стилистике искусственного интеллекта: «Очень сильное и правильное замечание». Продолжим.

И. Кузьменков

— Да, это был вопрос от искусственного интеллекта.

А. Соколов

— Да, кстати.

А. Пичугин

— А мы продолжим ровно через минуту. Последнее только что скажу, что вопрос не вчера возник. Один из персонажей Леонида Андреева еще в начале XX века в одной из книг — там священник персонаж, главный герой книги, задавался вопросом: «А вот через несколько лет сможет ли заменить священника граммофон или не сможет?». Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА, Наталья Лангаммер, ведущая наших программ, Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома», я Алексей Пичугин — пока еще вроде живые люди здесь, в этой студии. И надеемся такими же живыми сюда вернуться через минуту.

А. Пичугин

— Возвращаемся в студию Светлого радио. Друзья, это наш традиционный радиожурнал. Как всегда, по пятницам в шесть вечера по Москве, мы собираемся в студии Радио ВЕРА, чтобы обсудить какие-то истории или новостную повестку — все, что нас заинтересовало, и то, о чем хотелось бы поговорить друг с другом, вам рассказать. И сегодня здесь исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов, главный редактор Радио ВЕРА Илья Кузьменков, Наталья Лангаммер, ведущая наших программ, и Алексей Пичугин. Наташа.

Н. Лангаммер

— Я, наверное, прямо продолжу, как бы так вытечем из той темы в мою. Потому что я столкнулась с текстом, который написал один из авторов проекта «Частное мнение», где я являюсь продюсером на Радио ВЕРА, и, кажется, вопрос совершенно детский, она анализировала: а зачем ходить в храм на родительские субботы? И мы с ней очень долго пытались найти ответы. Ну, «где двое или трое собраны во имя Мое» это все понятно, что соборная молитва — это соборная молитва. Но вопрос: а почему я не могу написать записки во все монастыри там в электронном виде, что сейчас возможно, и помолиться дома? И вот это как раз наше уже такое состояние, когда нам проще воспользоваться виртуальными услугами или послушать службу. Но почему все-таки надо идти в храм? Честно сказать, у меня аргументов не хватило. Именно родительские субботы поминальные. То есть отнести заранее муку на канун там, что-нибудь еще — это все понятно, написать записки — понятно. Быть там — зачем? И сейчас это реально вопрос становится.

А. Пичугин

— Я думаю, что нет какого-то глубокого богословского осмысления, можно найти огромное количество причин «за» и «против». Вот знаешь, как, например, знатоки канонов в свое время, действительно вот люди, которые в каноническом праве разбираются очень хорошо, они могут взять — я был свидетелем таких игр, для этого нужно быть и в истории, и в каноническом праве большим специалистом, — берут какую-то спорную, но очень известную ситуацию, и сначала доказывают, что она абсолютно канонична, а потом доказывают, что она абсолютно неканонична. Вот так же мы с посещением храма постоянно, с личным посещением храма, можем привести огромное количество доводов. Я, можно, даже самый приземленный довод приведу?

Н. Лангаммер

— Давай.

А. Пичугин

— Который на самом деле для православного прихода в наше время важен. Человек, когда приходит лично, он может написать, да, он может, безусловно, подать записку. И даже, наверное, тогда этот довод будет не очень актуален, он там какую-то сумму пожертвований переведет на приход.

Н. Лангаммер

— Конечно.

А. Пичугин

— Эта вот материальная составляющая будет исполнена. Но, если речь идет именно о родительских субботах, о днях, когда мы, особенно вспоминаем наших близких людей ушедших, я считаю все-таки, что... Простите, не знаю, начал отвечать на твой вопрос...

Н. Лангаммер

— Мне интересно, договори.

А. Пичугин

— Я думаю, что сама молитва, несмотря на то что все чинопоследование панихиды, оно направлено на обращение к Богу о том, чтобы Тот принял человека, но самое важное все-таки в данном случае это такое видимое напоминание Богу о нашей любви и друг к другу, и к ушедшим людям. Понятно, что Он все и так знает, Он все видит — и наше настроение, и наше настоящее настроение, и настоящее отношение к ушедшим людям. Но вот наше личное присутствие — это вот я стою перед Богом, чтобы сказать Ему: «Господи, а я его любила (любил), люблю и буду любить». И то же самое можно сделать и дома, я думаю...

Н. Лангаммер

— Об этом и вопрос.

А. Пичугин

— И, наверное, ничего не изменится. Но если есть рядом храм, и туда соберутся еще много людей, в том числе и близких людей, близких по духу. Все ведь в Церкви когда-то было изначально общинным, и эта община вспоминает людей близких себе. И когда мы все это переводим именно в плоскость общины — то есть не просто мы в храме, который находится посреди спального района, приходим, чтобы постоять и попросить Бога. Там священник что-то очень долго-долго читает, перечисляет какие-то ни ему, никому больше неизвестные имена — наверное, можно и дома. Но если это община, если молятся о людях, которые были знакомы еще кому-то, то вот здесь срабатывает немножко другой механизм. И я думаю, что это единственное правомерное объяснение, когда эти имена, они кому-то еще скажут, кому-то напомнят о жизни человека, кому-то просто в этот момент дадут пищу для размышлений о том, какими были эти люди. Вдруг кто-то их знает еще. Ну, я понимаю, что я вот все вокруг да около хожу...

Н. Лангаммер

— Кто-то еще вспомнил вместе с тобой, рядом с тобой.

А. Пичугин

— Да, даже если они их не знают, все равно это вот такое общее: «Господи, а если для нее это важно, то и для меня важно, чтобы Ты увидел нашу любовь. Она о своем близком, я о своем...» — и вот это...

А. Соколов

— Мне вот кажется, что здесь даже не в общинности дело.

А. Пичугин

— А в чем?

А. Соколов

— А в целом в солидарности. Вот мне всегда казалось, что вот эти панихиды после службы, это еще и знак солидарности с абсолютно незнакомыми мне людьми, которые пришли со своим списком. То есть я молюсь, мне все время вот не нравился этот вот подход, когда: я здесь со своими именами, пожалуйста, вот меня мало что волнует, вот у меня вот свои есть, а у вас свои. Нет там своих и чужих. Они, в общем-то, все общие, если так вот всерьез вдуматься. И здесь действие, да, оно...

А. Пичугин

— Я об этом же хотел сказать, просто не очень...

А. Соколов

— Ну, ты говоришь как бы про общинность, что вот у нас есть община. А мы все в вечности община какая-то целая.

А. Пичугин

— Согласен.

А. Соколов

— Это тоже важный, по-моему, вопрос. И точно так же, кстати, по поводу, можно ли дома. Ну вот я как бы такой немножко экклесиологически-богословский аргумент сейчас выдвинул, а есть такой приземленный, который поймет даже человек нецерковный. А для меня всегда было вопросом: а зачем людям ходить на кладбище, например?

Н. Лангаммер

— Почистить могилу. Нет, подмести, навести порядок.

А. Соколов

— Да, это понятно.

А. Пичугин

— Это тоже проявление любви.

А. Соколов

— Проявление любви. А еще это упражнение для собственной памяти. Потому что в нашем мире искусственного интеллекта, бесконечного вот этого потока всего, сколько времени ты уделяешь памяти о своих близких?

Н. Лангаммер

— Каждое утро, каждый вечер.

А. Соколов

— Нет. Потому что вот у меня, например, есть мои прекрасные бабушка и дедушка, которых нет здесь уже больше там 25 лет, но они есть со мной в вечности. И так получилось, я стал вот у моей мамы — она нашла фотографию, где мы там втроем: я, бабушка, дедушка, да, и поставила в шкафу просто, за стеклом. И каждый раз, когда я к ней приезжаю домой, я, проходя по коридору, вижу свою фотографию, себя маленького и этих людей, и я их вспоминаю. Но я не вспоминаю о них каждый день. Ну вот реально, не вспоминаю о них каждый день.

Н. Лангаммер

— В молитвах, нет?

А. Соколов

— В молитвах? Хорошо, честно скажу. Да, я прочитываю этот список иногда на автомате. Вот я вот там поминаю их, и у меня эти имена проскакивают.

А. Пичугин

— Естественно.

А. Соколов

— А здесь я визуализирую, я вспоминаю, что они есть. Я лишний раз помню, храню о них память. Это невозможно сделать исключительно внутри головы. То есть это хорошо внутри головы сделать, когда у тебя там не очень много информации, не очень много мыслей...

Н. Лангаммер

— То есть еще подключить физиологию обязательно.

А. Соколов

— А в нашем потоке должно быть что-то физическое, за что ты должен зацепиться. Это, собственно, еще одна причина, почему вообще, в принципе, мы какие-то действия совершаем в реальности, хотя могли бы их полностью перенести в цифровое пространство везде, не только в храме.

И. Кузьменков

— Мне кажется, что еще очень важно, что такое молитва? Это не только и не столько произнесение слов речевым аппаратом, да, и соединенным, в идеале с умом, сердцем и так далее, это еще и само движение. Движение — это труд. Вот этот труд является жертвой. Это время, потраченное, если... Вот хорошо, если ехать в храм далеко, например. Потому что пока...

А. Соколов

— А еще лучше пешком идти.

И. Кузьменков

— Идти пешком. Вот я уже говорил сегодня об Оптине. Вот когда батюшка был, я часто ездил в Оптину, два раза в месяц старался. И вот ты едешь первый час от Москвы — тебя еще, значит, мобильный телефон и большое Киевское шоссе Москвой трясет, потом такой переходный, а потом последние километры ты уже немножко в другом мире. И ты перенастраиваешься. То же самое и здесь. Сам по себе путь в храм уже жертва — жертва времени, жертва сил. Можно, например, прийти — а храм закрыт вдруг, предположим, да, или опоздать. Значит ли это, что это была напрасная дорога? Нет, в этом движении и был смысл. В этой жертве времени, сил, отказ от каких-то дел, которые можно было бы сделать, хозяйственно-бытовых или других. В этом и есть молитва в большей степени, чем в произнесении слов.

А. Пичугин

— Да, спасибо вот за то, что вы тоже это сказали. Потому что я часто, когда меня об этом спрашивают, говорю, что вот апостол Павел говорил: «Непрестанно молитесь». А кто-то прямо спрашивает: ну что, он говорил, что вот просто 24 часа в сутки человек должен: «Господи, помилуй» или там еще что-то вот. Ну, понятно, что не было тех молитв, которые мы читаем сейчас, написанные кем-то там, много лет назад. Но вот это христианское делание, то, о чем в Евангелие Спаситель говорит, то, к чему Он призывает, само действие — это тоже молитва. Конечно, безусловно, это молитва. Но вот то, о чем говорит Леша, еще меня очень так тронуло. Потому что я сразу вспомнил День памяти жертв репрессий, и вот Преображенское братство, Бутовский полигон — в Бутово читают имена, у Соловецкого камня раньше читали имена. И вот эта вот коллективная общественная, потому что...

А. Соколов

— Мы фотографии выкладываем просто вот на сайте каждый раз, мозаикой.

А. Пичугин

— Да, машинист метро, Иван Петров, двадцати шести лет, расстрелянный в 37-м году, никому из этих людей знаком не был. Но каждый раз, когда его имя из небытия достают — никто о нем ничего не знает, и родственники его вряд ли здесь стоят, если вдруг стоят, не сразу поймут и не поймут никогда, что это об их близком человеке идет речь. Но вот это вот мгновенное вытаскивание из небытия этого имени и вот эта солидарность с тем, что его убили напрасно, но его жертва, она, наверное, не была напрасной — это вот очень важно.

Н. Лангаммер

— Мне кажется, еще важно, что сейчас вот сказал Илья Александрович про время и делание. Потому что принести жертву мы можем по-разному. И очень сейчас велико искушение заплатить вот за то, чтобы помолились там в двадцати четырех монастырях, перевести через интернет.

А. Пичугин

— Меня смущало, я хочу сказать, меня это всегда смущало.

Н. Лангаммер

— Там же будет молитва, казалось бы, да? Или ты просто сам поднимешься и своими ножками дойдешь до храма. То есть сейчас самый ценный ресурс — это физиологическое наше, физическое участие.

А. Пичугин

— Даже если ты сам просто где-то, стоя перед иконой, не перед иконой, в метро, подумаешь, обращаясь к Богу, про этого человека — это будет гораздо лучше там двадцати сорокоустов во всех монастырях России, когда просто где-то священник прочитает, обращаясь к Богу. Ну, мы тут не будем говорить — засчитывается, не засчитывается, но вот это вот личное движение, личное обращение, оно же наверняка лучше.

Н. Лангаммер

— Да, и перед Богом не слукавишь. Если ты не хочешь идти, то ты не хочешь идти. И просто ты откупаешься, оплачивая вот эти сорокоусты.

А. Пичугин

— Бывают, наверное, случаи, когда действительно, не хочешь, не можешь, нет времени.

И. Кузьменков

— Наверное, все-таки откупаешься или жертвуешь — это не одно и то же все-таки. Так нельзя тоже говорить: откупаешься. Кто-то от чистоты сердца и осознает это как жертву, приносимую в помощь. То есть не будем здесь так осуждать, может быть, да?

Н. Лангаммер

— Я про себя в основном, что просто проще перевести деньги порой. Но это лукавство, на мой взгляд, мое.

А. Пичугин

— Наш традиционный радиожурнал сегодня в эфире. И здесь, в этой студии Наталья Лангаммер, ведущая наших программ, главный редактор Радио ВЕРА Илья Кузьменков, Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома», я Алексей Пичугин. И я бы хотел прорекламировать линейку программ, которая вот выходила на этой неделе. Последняя программа в этой линейке выйдет после нашего «Журнала» через некоторое время. И вот на этой неделе мы с экспертами из Свято-Тихоновского института — именно там были эксперты из Православного Свято-Тихоновского богословского института, как когда-то назывался Свято-Тихоновский университет в 90-х и начале двухтысячных, и как он, часть его называется сейчас, потому что внутри университета есть богословский институт. И вот эксперты из института, из университета, в Свято-Тихоновском такое мощное социологическое направление, рассказывали о своих исследованиях, которые посвящены православной молодежи. Мы очень часто говорим о православной молодежи. И последнее время, наверное, мы все больше о ней говорим скорее как о сложившемся таком социуме, если можно так выразиться, что есть даже некая субкультура православной молодежи. И вот специалисты Свято-Тихоновского попытались все это исследовать. Я напомню, что программы все выложены у нас на сайте https://radiovera.ru/ в разделе «Светлый вечер». Там есть в целом про православную молодежь, есть исследование, посвященное православным гимназиям, есть исследование, посвященное выбору дальнейшего пути у выпускников или православных гимназий, или детей из православных семей, но в светских школах. И есть о православной молодежи скорее уже как о сложившейся субкультуре. И вот сегодня выйдет программа (я надеюсь, разговор получится) о том, почему молодые люди, юноши выбирают священство для себя сейчас, вот в 2025–26 шестом году. А для меня были достаточно интересные сведения. Оказывается, что православное, даже не православное образование как таковое, а православные гимназии сейчас в целом пользуются популярностью, не просто как православное учебное заведение, а как школа, где дают достаточно элитарное образование. Было интересно узнать о том, что очень многие выпускники или православных гимназий, или светских школ, но из православных семей или те, которые сами подростки, определяющие себя как православные, не идут продолжать богословское или церковное образование или в тот же Свято-Тихоновский, а идут в светские вузы. И в целом, вот если послушать социологов, выясняется, что православная молодежь у нас все-таки скорее не сформировавшаяся группа, а формирующаяся. И если мы возьмем более длинную дистанцию, мы увидим, что православная молодежь, она очень разная, и мы привыкли говорить: «Это православная молодежь». Если мы сейчас спросим на улице просто рандомного человека, что он знает о православной молодежи, скорее всего, у него будут очень стереотипные представления о том, что там девочки в юбочках в пол и платочках, мальчики такие потерянные, робкие, с засаленными волосами: храм — дом, храм — школа. И вот хорошо бы еще, конечно, с кем-нибудь поговорить о том, как формируется стороннее представление. Но опять же, развитие искусственного интеллекта, социальных сетей, все это показывает нам, что и православная молодежь, и отношение к ней, оно менялось. Оно менялось и в 90-е, и в советское время. Мы говорили и про советское время тоже, и в 90-е годы, и в двухтысячные, и меняется сейчас. Вот, как вам кажется, дорогие коллеги? Кто-то был православной молодежью, наверное, а кто-то с православной молодежью активно общался и взаимодействовал. А кто-то выращивал православную молодежь.

А. Соколов

— Я могу рассказать про то, как формируется представление о православной молодежи.

А. Пичугин

— Вот. Это было бы ценным дополнением.

А. Соколов

— На примере одной очень интересной истории. Когда я помню, я учился в институте, вот мы стоим в коридоре института, и мне девушка из моей группы говорит: «Слушай, ты знаешь, а вот у нас в институте так много православных, оказывается». И я говорю: «Ну я вот, например». Она говорит: «Нет, то, что ты там верующий, я знаю. Таких настоящих православных — ну чтобы борода была, там вот это все». И я вот тогда в этот момент понял, что на самом деле любую группу людей религиозных — и не думаю, что это только православных касается, а любой религии представителей, и определяют по той части этих людей, которые себя активно позиционируют внешне.

Н. Лангаммер

— Субкультура какая-то.

А. Соколов

— Это всегда так будет. Очевидно совершенно. То есть у любой религии будут сторонники, которые придерживаются определенной субкультуры и просто сторонники этой позиции, да? И не факт, что в критической ситуации ключевую роль там какую-то сыграют именно эти люди. То есть не факт, что люди, которые носят большой крест, они просто придут на службу в это воскресенье не проспят. А вот эти вот, которые себя так не выпячивают, они не придут. Там все будет по-другому, там будут сложные социальные механизмы, которые интересно изучать и пытаться понять, а кто же вот, например, там современная православная молодежь на самом деле. Но внешняя публика всегда будет судить по тем, кто себя так позиционирует. Что касается молодежи, то здесь, мне кажется, начинает работать очень простой и понятный механизм, который свойственен молодежи в целом. В определенном подростковом возрасте (я в свое время читал по этому поводу интересное исследование педагогов) у подростка естественным образом возникает желание идентифицировать себя с некой группой, в том числе внешне. Отсюда, собственно говоря, нам почему-то кажется, мы все время говорим «молодежные субкультуры». Есть люди, которые этих субкультур придерживаются всю жизнь, но большинство, конечно, это молодые люди именно потому, что это вопрос самоидентификации социальной. Естественно, православная молодежь в существенной степени — это вот именно люди, для которых это средство самоидентификации. Здесь мало что меняется, кроме каких-то элементов моды. Это всегда так будет.

А. Пичугин

— А чем, как ты думаешь тогда, чем вот эта субкультурность вообще у молодых людей отличается? Мы сейчас не будем брать глубинные представления.

А. Соколов

— В смысле отличается?

А. Пичугин

— Сейчас скажу. О встрече с Богом, об участии в таинствах, о посещении храма. Но вот внешнее проявление этой субкультурности, я не знаю, там у православной молодежи, которая как-то себя маркирует внешне, у панков каких-нибудь, у там, я не знаю...

Н. Лангаммер

— У готов.

А. Пичугин

— Ну да, у готов, которые уже, кажется, канули в небытие. Но вот у людей, которые...

Н. Лангаммер

— Более яркие.

А. Пичугин

— Да, более яркие. Которые в определенном возрасте всегда стараются выделиться, выбирают для себя направление. Когда я учился в школе, это была бесконечная война рэперов между собой и рокеров с рэперами. В первой половине 90-х.

А. Соколов

— О да, старые добрые 90-е, помню эту историю. Ну, а в чем вопрос-то? Ты все рассказал, так это и работает.

А. Пичугин

— А вот если это православная молодежь, это как-то отличается от прочей субкультурности?

А. Соколов

— Мне кажется, что по механике, в общем-то, это никак не отличается. Потому что не принадлежать вот к некой внешне ярко выраженной субкультуре можно запросто, будучи при этом человеком православным. Мы это прекрасно знаем. И, собственно, тогда вот те люди, которые все-таки выбирают себя именно вот как-то внешне подавать как православные люди, все время во внешнем виде это подчеркивать — здесь два варианта: либо это просто человек действительно выбрал себе это как субкультуру, не только как веру, но и как субкультуру...

А. Пичугин

— А можно выбрать только субкультуру?

Н. Лангаммер

— Можно.

А. Соколов

— Можно запросто, конечно. Это естественная, понятная духовная ловушка. То есть, когда ты выбрал православие не ради православия, а ради средств идентичности, и здесь не очень большая разница, ради там, скажем, национальной идентичности, да? Мы же знаем, что это тоже прекрасный пример, там особенно в тех местах, где существует вот более яркая дифференциация. Балканы, например. Там если ты серб — значит, ты православный, да?

А. Пичугин

— Да, они, кстати, так себя и отличают. У меня были знакомые, они говорят: «Вот наш друг, он серб, а раньше он был хорватом». Это в Хорватии дело происходит. «Он сейчас серб». Я говорю: «Почему он сейчас серб? — Потому что он из католицизма перешел в православие, и поэтому он стал сербом». А между ними другой разницы нет.

А. Соколов

— Другой разницы нет, да. И тут может быть такое...

И. Кузьменков

— Принял бы ислам — стал бы боснийцем.

А. Пичугин

— Да. Безусловно, так и было бы.

А. Соколов

— Нет, может, албанцем.

А. Пичугин

— Нет, албанцы...

А. Соколов

— Албанцы — нет, албанцем не может, другой этнос. Я каюсь, да, это другой этнос совершенно.

И. Кузьменков

— Просто и боснийцы, и хорваты говорят на одном языке, который раньше назывался сербохорватский, все учебники старые так и были. А сейчас нет сербохорватского языка, сейчас есть сербский и хорватский.

А. Соколов

— Я больше скажу, до начала, середины XIX века тоже не было, его придумали.

А. Пичугин

— Я хорватам случайно просто вот, будучи в Хорватии...

А. Соколов

— Смотрите, как Балканы засасывают, да? Начали об одном говорить, теперь о другом.

А. Пичугин

— Да. Ну просто вот две секунды. Мы с отцом Максимом Бражниковым, когда делали наш проект по Балканам, мы там в очень маленьком хорватском городе, в такой глубинной провинциальной Хорватии, нас местная епархия, Сербская Православная Церковь, поселила, сняла нам квартиру. И вот женщина, которая нам сдавала квартиру, что-то объясняет, а я ей там на плохом сербском отвечаю, что ой, как вот это слово вообще в сербском и в русском похоже. Она просто вот из улыбчивой девушки меняется абсолютно в лице, каменное лицо, и она говорит, что нет сербского языка, есть хорватский язык.

А. Соколов

— Да, давайте вот, Илья Александрович, может, вернемся все-таки к субкультуре молодежной. Мне просто, я единственное, что хочу сказать, я бы вот меньше всего хотел, как человек, не принадлежавший к православной вот именно такой субкультуре, наверное, — никогда бороды не носил, например, принципиально... Хотел сказать, что я совершенно не осуждаю людей, которые к ней принадлежат по тем или иным причинам. Это во-первых. А во-вторых, чем отличается православная субкультура от остальных? Это тем, я уверен, что определенная часть людей к ней принадлежит, потому что она считает, что это ее миссия — более активно заявлять о своей вере и тем самым ее демонстрировать вот в какой-то повседневности. Не вижу в этом самом по себе ничего плохого, просто человек вот так вот выражает свою позицию.

И. Кузьменков

— А кроме бороды, это что, сейчас не про молодежь?

Н. Лангаммер

— Да, вот это вопрос. Для женщин это какие-то ситцевые платьишки, простите за это слово, это кроссовки.

А. Соколов

— Есть язык еще определенный.

Н. Лангаммер

— Это рюкзак за спиной. К сожалению. Хотя вот я хотела добавить, что я прихожанка храма Антипы на Колымажном дворе, святого Антипы, и туда приходишь — и там так интересно.

А. Пичугин

— Ну, Антипа — это вообще отдельная тема.

Н. Лангаммер

— Там вообще внешний вид разный.

А. Соколов

— Давайте не про Антипу. А вот правда ли, что вот это действительно до сих пор так? Мы сейчас вот цитатами прямо говорим из известной композиции музыкальной двухтысячных годов...

А. Пичугин

— Там про ситцевое платье. А я и хотел ее даже напеть.

А. Соколов

— Вот. А до сих пор есть вот эти вот маркеры у субкультуры именно православной?

Н. Лангаммер

— Мне кажется, смотря какой храм, Леша. Потому что, когда я прихожу в один храм — там женщины так одеты. В Антипы я пришла, стояла глаза долу и обратила внимание, какая обувь обалденная у всех.

А. Пичугин

— Антипа разрушает стереотипы, да?

А. Соколов

— Смотрите, мне кажется, что гораздо больше разрушают стереотипы, некоторые храмы в районах спальных, где тоже этого нет. Почему там этого нет?

А. Пичугин

— А там потому нет, там это очень объяснимо. Потому что даже на примере храма, в котором настоятельствует мой хороший товарищ в Москве, в спальном районе, я просто видел, как на протяжении лет эта община формировалась, этот приход формировался, по мере разрастания жилых комплексов. То есть люди приезжают, которые просто пришли покрестить детей — им понравилось, они стали ходить. Но они никоим образом к этой субкультуре никогда не принадлежали, они не задумывались.

А. Соколов

— Очень интересное замечание.

А. Пичугин

— Они никогда не задумывались, вот как правильно Наташа говорит, там если женщина — рюкзак за спиной, определенная юбка...

Н. Лангаммер

— Это просто удобно.

А. Соколов

— Это никто не навязал.

А. Пичугин

— Да, им никто это не навязывал, они ходят, как удобно.

А. Соколов

— Это очень интересно.

А. Пичугин

— Может быть, они где-то вот в коротких видео посмотрят там, и что-то в них произойдет, но я думаю, что это не будет масштабно.

И. Кузьменков

— Слушай, это не субкультура. Это, мне кажется, просто социальная модель. Большинство людей интуитивно копируют что-то. Субкультура — это когда человек выраженно: там была субкультура хиппи, у нее был набор атрибутов, и вот нужно было эти атрибуты набрать, чтобы сказать: я вот такой, принадлежу к этому кластеру.

Н. Лангаммер

— А здесь, мне кажется, возвращение к истории России. Когда я воцерковилась, мне очень мешала моя челка. Я отрастила ее, я надевала посадский платок, завязывала по-русски. Хотелось еще, там женщины покупали сарафаны. Почему-то мы идем туда, в XIX век, когда Россия была православной. Вот еще оттуда идет корень субкультуры внешней.

И. Кузьменков

— Мне кажется, это какое-то ощущение еще. Вот дети, внуки сейчас — я вот с внуками, сейчас дети у меня уже взрослые, с внуками иду в храм. Вот одевает ребенок какую-то футболку с принтом таким активным — ну, он в ней гуляет, ходит. И это не субкультура. У меня есть ощущение, что это же не запрещено, это не противоречит никакому правилу, ничего. Но в храмовом пространстве это будет выглядеть как бы неэстетично.

Н. Лангаммер

— Чудно.

И. Кузьменков

— И я пытаюсь объяснить ребенку, почему не стоит этого делать. Это не значит, что я навязываю субкультуру. Просто в этом есть какая-то эстетика и стиль.

А. Пичугин

— Мне кажется, все темы, которые мы сегодня обсудили, можно еще долго обсуждать и продолжать, и к ним возвращаться. Спасибо большое. Наш традиционный радиожурнал на сегодня мы закрываем. А напомню, что в нашей студии собирались сотрудники Радио ВЕРА и наши друзья из журнала «Фома». Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома». Илья Кузьменков, главный редактор «Радио ВЕРА». Наталья Лангаммер, ведущая наших программ. Я Алексей Пичугин. Прощаемся с вами, до новых встреч. Всего доброго и счастливо.

А. Соколов

— До свидания.

И. Кузьменков

— Всего доброго.

Н. Лангаммер

— Хороших выходных. До свидания.

---

Все выпуски программы Журнал

• «Журнал от 24.04.2026». Илья Кузьменков, Ольга Зайцева
• «Журнал от 17.04.2026». Арсений Федоров, Алена Рыпова, Матвей Кипнис
• «Журнал от 10.04.2026». Максим Печенкин, Глафира Базурина