«Русская богословская мысль». Диакон Николай Антонов

У нас в гостях был кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета диакон Николай Антонов.

Разговор шел о формировании и развитии русской богословской мысли и ее представителях, а также о разных областях богословия: академическом, монашеско-аскетическом, внеакадемическом и святоотеческом.

Этой программой мы открываем цикл из пяти бесед, посвященных путям русского богословия в истории русской культуры.

Ведущий: Константин Мацан

---

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы начинаем цикл программ на Радио ВЕРА, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера» с 8 до 9 будут у нас выходить, и будут посвящены такой теме, как пути русского богословия в истории русской культуры. Мы поговорим о разных аспектах, о разных областях внутри этого явления — русское богословие, постараемся его описать, осмыслить. Над нами, конечно, в этом случае нависает могучая фигура замечательного богослова Русского Зарубежья, одного из выдающихся, отца Георгия Флоровского. По него у нас на Радио ВЕРА, кстати, была отдельная программа когда-то, можно на сайте https://radiovera.ru это посмотреть. Отец Георгий Флоровский — автор знаменитейшей книги «Пути русского богословия», которую современники, в частности Николай Александрович Бердяев иронично окрестили, как «Беспутья русского богословия», потому что, с точки зрения отца Георгия Флоровского скорее больше проблем, связанных с тем, что такое русское богословие скорее можно говорить об истории, о путях русского богословия, как о путях неудач, ошибок, не достижений. И вот мы с коллегами из Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета задались похвальной целью, ну если угодно ответить отцу Георгию, ну или как-то поразмышлять над тем, что все-таки можно говорить не о беспутьях, а о путях, о том, что русское богословие — феномен в истории русской культуры, сложившийся, разнообразный, интереснейший, состоявшийся. И в этом отношении то, что мы вынесли в заглавие «Пути русского богословия» — такая метафора, на которой мы будем настаивать и дальше будем ее осмыслять: почему все-таки это не беспутье, а именно пути и куда эти пути ведут. И сегодня мы поговорим об этом явлении: русское богословие в истории, ну если угодно, с высоты птичьего полета посмотрим на то, из каких вообще вопросов, областей, проблемных областей оно складывается. И проводником в мир всей этой проблематики для нас станет дьякон Николай Антонов, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Добрый вечер.

Отец Николай

— Добрый вечер.

К. Мацан

— Упомянул я уже коллег из ПСТГУ, и ни в первый раз мы с отцом Николаем общаемся в студии Радио ВЕРА, и, дай Бог, не последний, по разным вопросам истории, культуры и богословия. И не буду скрывать, что сама идея такого цикла, собственно, нашему сегодняшнему собеседнику и принадлежит, отцу Николаю. И будут на этой неделе другие коллеги из ПСТГУ, богословы так или иначе по своим специальностям говорить. Ну вот не случайно я сказал, что мы сегодня на это явление «русское богословие» постараемся посмотреть с высоты птичьего полета. Чтобы что-то понять, нужно как-то его очертить и понять, из каких вообще составляющих оно складывается. Вот говоря о русском богословии, во-первых, о каких веках мы говорим, когда оно начинается и на какие магистральные течения оно распадается?

Отец Николай

— Да, это такой большой вопрос, я надеюсь, мы на него сможем ответить, так сказать, всем выпуском. Понятно, что можно и нужно говорить о домонгольском русском Богословии. Ну там «Слово о законе и благодати», тем не менее, является в общем-то началом и истоком таким.

К. Мацан

— А это середина XI века.

Отец Николай

— Да, да. И это, соответственно, действительно памятник, который свидетельствует о том, что на русской почве, на русском языке уже было возможно создание масштабного богословского сочинения с действительно серьезным богословским содержанием, которое опять-таки, очевидным образом, с одной стороны, образ мыслей, вообще как-то образованность явно там идет там из византийской, может быть там через болгар, это отдельная все история, сейчас мы ее не касаемся, но просто трансляция к нам этих самых богословских идей, они появились. И существуют авторы, которые могут изложить масштабные богословские линии, при чем со своей спецификой. Тоже там уже есть некоторые точки, которые позволяют говорить, что это не просто как бы такой подвариант византийского богословия на другом языке, там действительно есть какие-то вещи, отражающие зарождение новой традиции.

К. Мацан

— Любопытно, что это случилось буквально спустя десятилетия после крещения Руси, то есть по историческим меркам мгновенно на Руси возникает свое богословие после крещения.

Отец Николай

— Мгновенно. Если бы этот текст был совсем один, то, наверное, нельзя было бы делать таких громких заявлений о нем. Но, поскольку существует дальше какая-то традиция и какой-то способ богословски мыслить, ну мы видим, что действительно это вот связанные вещи, какой-то виток. Конечно, дальше монгольское иго здесь играет свою роль. Мы не видим здесь особо значимых памятников. И дальше идет сложный период, условно, средневековой Руси, опять-таки сейчас не будем там оговариваться о точности этого термина, или не о точности его, где есть несколько разных проектов, которые мы плохо до сих пор знаем, они сейчас только изучаются. Мы собственную традицию сейчас только начинаем изучать, на самом деле. Я, собственно, наверно, главный тезис, который сегодня хотел бы представить, что мы, есть некоторая веха, я вот тоже хочу сегодня порадоваться ей, которая говорит о том, что что-то уже сделано все-таки. Ну мы действительно сейчас можем начать всерьез изучать свою традицию, вот мы в такой точке находимся. Ну вот дальше, собственно, конечно, начинать нужно более-менее с синодальной эпохи, можно говорить о каких-то предсинодальных, то есть допетровских, в смысле прям перед ним, при Алексее Михайловиче находящихся тенденциях, которые дальше складываются в новый тип богословства, и это самое интересное, это богословие нового времени. Если до этого византийское богословие и его продолжение, поствизантийское, потому что с падением Константинополя все тоже не кончилось, хотя базово тоже нарратив такой, что падение Константинополя — тоже конец всего. Нет, там тоже греки прекрасно продолжили богословствовать, просто мы этого не знаем. Эти тексты не изданы, или изданы так, что мы не имеем к ним доступа. Но, там тоже что-то было, и в общем интересно. Но, тем не менее это было именно продолжение того же самого поздневизантийского Паламитского богословия в тех же самых Аристотелевских и Платоновских категориях. А здесь появляется новое богословие, богословие нового времени, где принципиально другие вопросы стоят в центре. Ну и дальше вот в синодальную эпоху, ей нужно посвятить, наверное, основное время, там как бы можно и отдельно чертить ее карту разных течений и тенденций, но для нее. Дальше случается 17-й год, все очень сильно поляризуется. Одна из многочисленных традиций, которые были в синодальном традиции, течении каких-то групп, которые были до революции у нас, и у нас была просто великая богословская школа, масштаба невероятного, в общем мирового. И она, из нее только одна линия уезжает в эмиграцию фактически, ну полторы, если угодно, немножко чего-то остается здесь. И дальше, к 37-му году, понятно, там все это заканчивается в лагерях. Ну и дальше мы имеем то, что имеем: там с конца 80-х — с 90-х какое-то возрождение через какие-то восстановления линий преемственности к дореволюционной эпохе, или к эмигрантскому богословию. Ну и вот сейчас 30 лет прошло, ну можно сказать, что мы, у нас что-то получилось. То есть мы уже не просто повторяем богословов XX века, мы более-менее можем говорить, что мы их до какой-то степени освоили.

К. Мацан

— А в чем это выражается?

Отец Николай

— Мы способны оценивать их труды. Мы способны не повторять их оценки, мы на них учились. Ну мы, это скорее я говорю за старшее поколение, я-то все-таки более молодое, ну поколение наших учителей, которые в 90-е — в 2000-е учились и дальше сейчас, собственно, являются вот такими профессорами, докторами, и так далее, богословия, они учились, естественно, на учебниках того же самого Флоровского, богословии Лосского, естественно, Мейендорф, что еще было, ну отчасти Шмеман, собственно почти всех, ну отец Сергей Булгаков, естественно, тоже отдельным образом, но стоит здесь ключевой фигурой. Больше ничего не было. Ну были опять какие-то переиздания, репринты XIX века. Если бы мы тогда так просто могли повторять эти их оценки, только то, что им было доступно, а им было доступно немногое, потому что даже с эмиграции на Запад, все равно масштаб, источник, просто святоотеческие тексты, которые можно прочитать, был очень невелик. Опять, он был неплох, но мы, я говорю, где-то 5 человек, ну хорошо, это первая линия, ну если взять вторую линию, их будет 10. Ну 10 человек на русскую Церковь — это не сотни и может быть тысячи, которые были до революции. И там были десятки первого ряда людей, и, соответственно, сотни людей второго ряда. И невероятная источниковая база — исследовательские институты, современным, конечно, языком, и так далее, вот мы имеем какое-то количество очень ярких, очень талантливых и в общем-то отчасти гениальных людей, которые что смогли, то сделали, честь им и хавала за это. Но, дальше, вот сейчас мы можем не просто их читать, а их начать оценивать, уже их исследовать. Они становятся нам не учителями, а предметами исследования. Мы можем изучать богословие XX века. Мы можем, собственно, представить себе, хотя опять-таки 10 лет назад мы еще не могли, сейчас можем представить себе карту русского богословия там XVIII — XIX века, ну в первую очередь XIX опять-таки. Если там великая культура XIX века более-менее всем понятна в русле там литературы, архитектуры, живописи, театра, балета, ну вот самых основных, да и в общем-то и философия уже тоже более-менее понятна, то вот такой же взгляд, что тоже самое естественным образом проходило и в богословии, что там тоже были свои Пушкины, гении и вот люди, которые творили новое, это вот мы только сейчас как бы отдельные лоскутки этого, они витали в воздухе, но сейчас было осмыслено. Я вот, наверное, расскажу, почему. И мы можем, соответственно, тоже, мы можем адекватно пользоваться западными наработками, потому что мы сейчас снова находимся в положении учеников, конечно. Потому, что ну 70 лет Советского Союза, попыток работы в эмиграции отдельных этих людей, полная прерывность традиции, именно интеллектуальной, конечно, здесь у нас в России привели к тому, что там люди 70 лет работали, где у нас, просто, ну я не знаю, простой пример: мы же с вами записывали про первый Вселенский собор серию выпусков также на Радио ВЕРА.

К. Мацан

— К юбилею, да, в прошлом июне.

Отец Николай

— В прошлом году, да. Ну мы же это делали по западным книжкам. Потому, что кто издал сейчас, просто, где сейчас посмотреть все источники первого Вселенского собора на русском языке? Их нет. Есть книжки XIX века, которые нужно тоже пересматривать, потому что там есть документы, которые устарели, а есть те, которые были открыты, и там уже их естественным образом нет. Мы сейчас в положении учеников. И этого не надо стыдиться, это надо просто отработать свою часть.

К. Мацан

— Когда мы говорим, давайте вернемся к истории предметно, вот мы локализовались в синодальной эпохе. То есть это XVIII и XIX век, ну и вот там про XX отдельный разговор, пока вот в этом «золотом» веке находимся. На какие тематические, если угодно, направления можно поделить это богословие? Или может не тематические.

Отец Николай

— Рациональные.

К. Мацан

— Вот как разобраться: из каких частей он состоит, чтобы лучше понять, что оно есть?

Отец Николай

— Да, может быть скажем 2 слова про досинодальное. Я совсем не специалист, поэтому буквально 2 слова, но это будет иметь влияние. Не касаясь сейчас киевского домонгольского периода с его интересной спецификой, это действительно в общем отдельный сюжет. Надо сказать, что средневековое богословие ищет активно школы, попытки создать богословские школы, обращается к грекам. Есть несколько проектов: ну известные братья Лиихуды, но не только. Все из которых здесь в общем не сработали. Были какие-то попытки обращения к западному католическому и протестантскому богословию, тоже далеко не все срабатывали. И это был поиск, собственно, поиск образования, на самом деле. Потому, что чтобы быть, создавать богословие, нужно многое знать, много читать, переводить и осваивать круг мысли. И надо сказать, что там удивительным образом, видимо промыслительным каким-то, очень таким странным и, как всегда, значит, в нашей человеческой истории кривым, но не сработали греческие попытки православные, взять православные школы, даже то, что там было, по в общем каким-то ситуативным, казалось бы, причинам. Но, тем нее менее вот системно не получилось ни разу. А дальше, потом получилось, у в рамках уже Петровского проекта, который все, так сказать, брал с Запада в целом, и богословские школы тоже институционально взять оттуда. И это имело свои как бы издержки, и на этом концентрируется отец Георгий Флоровский. Собственно, главная его критика русского богословия в том, что он видит его западные корни. А он не любил западное.

К. Мацан

— Ну то есть на Руси то, что потом стало академиями, семинариями духовные, вот эти первые учебные духовные заведения создавались по образцу западных семинарий, коллегий, иезуитских школ, то есть самобытного чего-то не было, было такое вот привнесение этих технологий оттуда.

Отец Николай

— да. Технологий и даже текстов. Потому, что тоже, ну если тебе нужны учебники, ты берешь учебник догматики, вычеркиваешь оттуда там все «филиокве» и другие ереси, а дальше в целом говоришь: «Ну вот будем по нему преподавать.».

К. Мацан

— И на латыни.

Отец Николай

— И на латыни, да. И преподавание на латыни идет до 18 каких-то там 30-х, по-моему, когда его все-таки удалось победить и перейти на преподавание на русском. Да, коллеги, еще раз: 1800, представляете. Пушкин уже творит свою литературу, а в семинарии преподают на латыни. Конечно, это имело свои издержки.

К. Мацан

— Дьякон Николай Антонов, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Итак, дальше идем.

Отец Николай

— Да, значит, соответственно, если вот указать течения этого периода, наверное, их надо выделить 3. Первое — это, собственно, школьное академическое, то бишь богословие, академическое не в современном смысле, как Академия наук, а вот системное преподавание. В школе действительно вот с системой, на сколько я представляю иезуитские школы. То есть на самом деле это опять-таки она, в ней нет ничего плохого или хорошего, просто система, когда есть школа для маленьких, школа для постарше, школа, грубо говоря, средняя и академия, ну вот семинария, то бишь, то есть училище, семинария и академия. И в каждую следующую ступень могут перейти те, кто хорошо закончили предыдущую. То есть это просто система отбора, которая естественным образом работает. То есть, если ты достаточно много имеешь на входе, имеешь на каждом этапе выбирать лучших, к концу у тебя остаются действительно образованные люди. Ну и правда, уровень образования именно вот в академиях уже, кто выходил оттуда, он был очень серьезный. Это знание ряда языков, помимо, естественно, латыни, греческого и иврита, и современные. Это владение в общем широкой базой литературы. Это по-настоящему мощное образование. Конечно, наши иерархи дореволюционные были невероятно образованными людьми. Это первое. Про него еще, наверно, поговорим отдельно. Второе — это монашеская литература. Она тоже была, и она имела тоже свои тоже такие точки возрождения, ну, конечно, с преподобным Паисием (Величковским) связанная, и от него идущая традиция, главным образом в Оптину. Ну и не только, надо сказать. Это монашеская литература, имеющая тоже из своих богословских гениев и свою просто, собственно, аскетическую традицию, саму жизнь аскетическую, и как бы переиздание аскетических текстов святых отцов и какие-то создания новых памятников, вроде писем Оптинских старцев, и не только опять-таки их, отдельная традиция. И, собственно, то, что отец Павел Хондзинский, по трудам которого я ориентируюсь на самом деле, наш декан богословского факультета, который, наверно, может быть создал русское богословие, сейчас тоже может быть скажу, что имею в виду, это вне академическое богословие. То есть богословие тех людей, которые были светско образованны, которые в основном пережили обращение в церковную жизнь, были, то есть не совсем атеистами, в общем имели какое-то индифферентную, или в общем разную религиозность, и в какой-то момент поняли, что в Церкви истина, что Христос есть истина, и решили Его проповедовать из своего знания, из своего багажа философского современного образования, то есть из немецкой классической философии, в основном, грубо говоря, от Гегеля идущая, конечно, в какой-то степени с начала XIX века. И там на самом деле идет ряд примечательных имен. Из них, наверно, ряд будет очевиден, коллегам слушающим. То есть да, это, конечно, там Хомяков. Тио, что Хомяков и русская философия связаны, все знают. Про богословие Достоевского тоже может быть уже многие слышали. Но, там такие фамилии, как Гоголь Николай Васильевич, тот самый. Значит, про него редко знают, что после «Мертвых душ», он еще написал толкование на Божественную литургию, например. Это первое толкование на русском языке, если я не ошибаюсь, вообще.

К. Мацан

— Да, «Размышления о Божественной литургии».

Отец Николай

— Да, «Размышления», замечательная, кстати.

К. Мацан

— Ну и у него есть избранные места из «Переписки с друзьями».

Отец Николай

— Да, первый такой философско-боголосвских трактат, да. И Чаадаев дальше там появляется. До этого еще есть, конечно, круг масонов. Ну это отдельная может быть немножко история. Там также можно анализировать и Льва Николаевича Толстого, конечно, с его очень такими своеобразными, может быть антицерковным богословием, но тем не менее тоже.

К. Мацан

— Ну и Владимир Сергеевич Соловьев.

Отец Николай

— Конечно, да. Ну его, да, это как раз фигура более-менее очевидная. Хомяков и Соловьев здесь фигуры понятные, а вот остальных я специально назвал, как такие, может быть более удивительные. Ну вот эта линия, которая с начала XIX века по самый конец XIX и, собственно, по начало XX века идет, имеет преемственность, свою логику развития и которая очень сильно изменила облик русского богословия в XX веке, в конце XIXНу вот эти 3 линии. Из них, нужно сказать, что как бы есть еще одна, и она самая дорогая. Я, собственно, ради нее все это задумал, и это то, что главным образом не увидел отец Георгий Флоровский. Линию, которая, ну она по всем этим линиям идет, грубо говоря. То есть это не отдельное, что-то над ними стоящее, это линия святоотеческого богословия. Этот факт как бы стоит оценить. Русское богословие — это богословие, давшее, русская традиция дала святоотеческое богословие именно с той самой, если угодно, большой буквы, или как угодно, но в той же степени святоотеческой, как богословие великих каппадокийцев или Григория Паламы.

К. Мацан

— Здесь нужно пояснить слушателям, что мы вкладываем, что вы вкладываете в данном контексте в понятие «святоотеческое богословие», отличая его от академического, монашеского, ну более-менее понятно, от вне академического, то есть от светских богословов. Просто почему я об этом спрашиваю? Потому, что мне представляется, что для подавляющего большинства людей это нормально, тех, кто немножко в теме про русскую культуру и вообще про Церковь, ну что такое богословие — это святые отцы, это по умолчанию подразумевается. Когда мы настаиваем на том, что вот есть такое, такое, такое, а есть святоотеческая, значит мы его как-то выделяем по какому-то критерию.

Отец Николай

— Да, да. Это критерий, собственно, он достаточно простой и одновременно сложный. Эти люди смогли выразить истинное вероучение Церкви, ну если угодно, в полноте. То есть они смогли выразить Христову истину в свое время. Задача богословия — выразить истину в свое время. При чем выразить так, чтобы она не содержала некоторых примесей, значит субъективных желаний, каких-то там взглядов, тенденций. Опять-таки, они и имеют право на существование. Бывает не святоотеческая богословие. То есть бывает именно размышления о мнении Церкви, попытка ее выразить. Но, она может быть неудачной, или может быть не до конца удачной, не во всем удачной. А есть такие люди, которые смогли зафиксировать эту вот норму церковного вероучения. И именно на современном языке. Это тоже важное отличие, потому что, если угодно, я сошлюсь тоже, собственно, на книжку отца Павла, которую всем рекомендую, кто хочет глубоко погрузиться, это «Богословские портреты» она называется, очерки святоотеческого богословия синодальной эпохи, где он специально в ведении говорит, что он не рассматривает монашескую линию, ну вот непосредственно аскетическую, т есть письма Оптинских старцев. Почему, очень важно, он там делает различия. Это без сомнения святоотеческая литература. Но, — он говорит, — они в ней на столько слились с голосом предания древности, грубо говоря, добротолюбием, что там нету именно их голоса, нету реакции на, собственно, на время. Они не столько выразили применительно ко времени, а сколько просто продолжили транслировать то, что уже было. И это тоже необходимая для Церкви задача, это всегда должно быть. Без этого просто мы развалимся. Но, есть и отдельные служения, вот именно их мы называем святыми отцами, тех, кто смог сказать что-то на новом языке для новых людей, для нового понимания мира, когда уже в общем нету Византийской империи, когда может быть есть императорно это уже совершенно другие, в некотором смысле император, но другие условия. Уже есть философия Канта, Ше́ллинга, Фихте, и так далее. И в этой ситуации, с учетом знаний, смочь выразить учение Церкви вот в сегодняшнюю эпоху, вот здесь и сейчас, как Церковь меняется. И в этом смысле аскетические тексты, то есть правильные слова о том, что нужно смиряться и поститься, они всегда нужны. Ну это скорее такой пастырский практический аспект. А есть именно вот эта такая сфера, очень особая интеллектуальная сфера, где можно выразить, не отрываясь от Церкви, это может превратиться в отдельную такую интеллектуальную игру, вот чтобы оно без этого было выражением церковной истины. Это в общем особое стечение обстоятельств и действий Святого Духа делает такую ситуацию возможной. И здесь, собственно, почему я говорю, что она объединяет разных разные линии? Потому, что эти люди, которые, с одной стороны, были, собственно, образованы очень серьезно, как нам может сегодня и не снилось многим, эти люди, большинство из вот этих двенадцати людей, которых называет отец Павел, может быть мы их там назовем какие-то из них основные, они были невероятно образованными. Святитель Филарет, святитель Феофан Затворник — это просто, как бы это что-то невероятное, мы их так не воспринимаем. Мы воспринимаем, как благочестивых батюшек, аскетических учителей, еще что-то. Но, просто надо понимать масштаб их образования, это что-то невероятное. Они были причастны к той самой аскетической монашеской традиции, если, значит не обязательно были монахами, в смысле жития в общежительном монастыре, в обычном своем варианте, это было в обоих случаях не так, и со всеми другими авторами. Они были монахами по постригу, но при этом их служение было вне монастырское. Тем не менее они были действительно глубоко причастны вот именно к настоящей церковной духовной традиции, которая одинакова и у Григория Богослова, и у Григория Паламы, и у святителя Феофана. Хотя опять-таки там могут быть разные концептуальные осмысления, еще что-то, ну мы понимаем, что это одна жизнь Церкви, такая, вот самое ее нутро. И вот на стыке этих двух элементов, при очевидном тоже достаточно факторе действии Святого Духа, появляются отдельные вот такие люди, которых удается на столько как бы и очиститься, и при этом быть причастным к этому миру, и очиститься в мирском, вот в плохом смысле, и быть причастным тенденциям этого мира, чтобы вот смочь выразить.

К. Мацан

— Хорошо. Это вот такие различия институциональные. Вот 4 линии вы назвали: академическое богословие, такое монашеско-аскетическое богословие, вне академическое и, как кажется, линия, которая, как вы сказали, в каком-то смысле пронизывает, может пронизывать их все, как святоотеческое богословие. Ну почему я так оговариваюсь «может пронизывать», ведь из того, что вы сказали, получается, что для богословствования очень важна как бы личная духовная жизнь. И на этом фоне, как кажется, во-первых, серьезные требования предъявляются, а во-вторых, как кажется, вот авторы из вне академического богословия, ну к ним как-то больше вопросов может быть. Ну мы вот читаем, можно читать, интерпретировать, соглашаться или спорить, допустим, с Владимиром Сергеевичем Соловьевым, с тем же Хомяковым, с кем угодно, с Киреевским, с Достоевским, с Гоголем. Но, как кажется, читая их, мы как-то не предъявляем внутренние требования к святости жизни для них. Или нет?

Отец Николай

— Это очень хороший вопрос. Мне очень сложно. Значит, во-первых, я изучал из этих всех людей совсем немножко вот Николая Васильевича Гоголя, что-то знаю про Хомякова. Это без сомнения были люди, ну вот у нас нет подходящего слова, если я скажу: «Праведной жизни», значит я их к лику к святым хочу причислить, это не так, но это люди глубокой церковной жизни.

К. Мацан

— Стремящиеся к чистоте помыслов.

Отец Николай

— Стремящиеся к чистоте.

К. Мацан

— Ну вот про Хомякова известно, что он с юности церковный человек и хранил до брака чистоту, и служа в армии, соблюдал пост, как бы это ни было тяжело.

Отец Николай

— Да, он был действительно церковным человеком. И когда мы представляем вот таким особо уж прям светским — это используется, поэтому отец Павел специально это слово «светский» старался не использовать в своей книжке, он говорит про вне академическое, это не значит, что оно внецерковное, оно церковное. Это церковные люди. Ну и Достоевский — это церковный, тоже может быть там по-своему человек, ну все же по-своему церковные. Мы все по-своему церковные.

К. Мацан

— Ну к Достоевскому сразу начинаются вопросы: А игрок, а долги, а странное представление вообще о браке Владимира Сергеевича Соловьева. Ну это такие очевидные примеры. Ну вот, как кажется, здесь какой-то.

Отец Николай

— Конфликт, да, есть. Я и говорю, значит, да, я не могу сказать про всех остальных, и там про Льва Николаевича тем более, значит, хотя тоже человек, без сомнения, напряженной духовной жизни, хотя и очень там специфической. Но, вот конкретно можно быть уверенным, значит, Голь и Хомяков — это люди, жившие по-церковному. То есть их не назовешь светскими ни в каком смысле, вот что хочу сказать. У них, наверное, не получилось выразить истины Церкви в какой-то полноте, аккуратности и точности. Но, их богословие, оно послужило Церкви. Не напрямую. Там нужно было очистить то, что было у них не так удачно, нужно было взять не все. Эта работа шла. Их там и критиковали, и говорили, что надо вообще их убрать. Кто-то их там критиковал мягко, кто-то сильно, кто-то говорил, что это надо все убрать. Потом это все, наоборот, вошло в те же самые Академии. И вот это все деления, которые вот мы сейчас с вами расписывали, к концу XIX века теряет свою может быть , так сказать, ясность, потому что тенденции внеакадемического богословия входят в академию, и академисты начинают учиться по Хомякову, ну если не на парах, но мыслить так. Они все зачитываются и Хомяковым, и достоевским, и Соловьевым, конечно. Ну там от владыки Антония (Храповицского) идет эта тенденция мощнейшая, очень специфическая. Появляются новые богословские концепции, очень неоднозначные с церковной точки зрения. Пори этом тоже их неоднозначность не такова, что, как иногда хотят сказать: ну это просто ересь, надо ее осудить, и все будет хорошо, это не так, совершенно точно не так.

К. Мацан

— Вернемся к этому разговору после небольшой паузы. У нас сегодня в гостях дьякон Николай Антонов. Дорогие друзья, не переключайтесь.

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Еще раз здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. У нас сегодня в гостях дьякон Николай Антонов, кандидат теологических наук, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Мы, напомню. , этой беседой открываем цикл программ про историю русского богословия. И сегодня, так вот с высоты птичьего полета мы намечаем как-то карту этого явления. Ну вот может быть еще пару слов о том, на чем мы прервались. Мне всегда, во-первых, очень интересно, где мы фиксируем вот этот вот интерес со стороны студентов Академий и семинарий вот академического богословия к богословию внеакадемическому? Вот на каких источниках, условно, мы видим, что начали читать в семинариях Хомякова и Соловьева? Это первое. А второе, вот вы сказали про те спорные концепции, которые из-за этого возникали, просто в двух словах: что это такое и как к этому отнестись вот из той перспективы святоотеческого русского богословия, о котором вы сказали.

Отец Николай

— Да, постараюсь кратко. Значит, первое: значит, в значительной степени это связано с владыкой Антонием (Храповицким),Ю очень ярким и неоднозначным таким деятелем. И до революции он был ярким и неоднозначным, и после революции, когда он был, значит, уже таким, одним из ключевых.

К. Мацан

— Возглавитель Русской Православной Церкви за рубежом.

Отец Николай

— Да, один из таких в общем самых непримиримых борцов, человек, который почти стал патриархом Русской Церкви, да. Если бы его избирали прямым голосованием на Соборе 17-го года, он бы стал патриархом, за него был большинство голосов. Но, вот Святой Дух, к счастью, успел внести свои коррективы, потому что это была катастрофическая, конечно, ситуация при его такой непримиримости и богословской неоднозначности. С него мы фиксируем это однозначно. Там есть чуть-чуть старше его учителя, есть восхитительный богослов Владыка Михаил (Грибановский), старший товарищ Владыки Антония, гораздо более взвешенный. При том, что он точно так же учился, был Достоевским мальчиком. Он, по-моему, даже сам про себя так говорит. Вот эта концепция «Достоевского мальчика», она здесь очень хороша. Они зачитывались Достоевским, они к нему хотели еъздить в гости, читали Соловьева, Хомякова. Это все вот здесь фиксируется однозначно. Он же при этом, как богослов, невероятно прекрасно просто образованный и знающий современную ему богословскую мысль протестантскую, католическую, в общем, на каких-то любых европейских языках, по-моему, и в том числе на латыни-древнегреческом святоотеческую традицию хорошо, значит, он как раз вот дал такой синтез, который, на мой взгляд, является для нас чем-то очень значимым, как образец.

К. Мацан

— Грибановский?

Отец Николай

— (Грибановский), Владыка Михаил (Грибановский), да. А вот тенденция за ним, идущая его более горячих, так сказать, молодых последователей, она скорее менее удачна. Именно почему? Потому, что они Хомякова восприняли чуть больше непосредственно, чем сделал Владыка Михаил, который действительно попытался, и мне кажется, приблизился к этому, создать такой синтез нового языка богословия, который пользуется уже не сущностями, ипостасями и вот этим всем, говорит на современном языке, для него, психологии, активно развивающейся тогда.

К. Мацан

— Говорит о личности, о самосознании.

Отец Николай

— Говорит о личности, о самосознании, пишет доказательства, как и он, и Владыка Антоний (Храповицкий), они же начинают после Канта доказывать возможности доказательства бытия Божия после этого, изнутри, исходя из внутренних данных человека, то есть на основе психологии. Ио есть это совершенно новый подход тогда, который, ну понятно, Владыка Филарет, святитель Филарет был неспособен.

К. Мацан

— Это, кстати, еще выдающийся Виктор Иванович Несмелов, преподаватель Казанской духовной академии.

Отец Николай

— Конечно, собственно, это их учитель обоих, это ключевая фигура, на самом деле, с которой начинается поворот в русском богословии, внутри академии. Не через Хомякова, а именно через данные современной науки, именно тогда психология. Это очень интересный сюжет. Тоже это легко ищется. Статьи на эту тему отца Павла Хондзинского. Тем, кому интересен сюжет, очень рекомендую. Это очень здорово описано. Ну вот, начинается эта линия. Соответственно, если коротко, в чем концепция Владыки Антония, насколько я представляю, опять-таки, я не знаток здесь, хотя чуть-чуть занимался сюжетом: это то, что называется вот эта нравственная концепция искупления, нравственная концепция сотериологиии спасения — спасения. Не юридическая, они, как бы, противостояли юридическому, они немножко ее сами сконструировали, и потом ей успешно противостояли, а вот нравственная. Почему это так? На самом деле, именно потому, что после Канта говорить о сущностях очень сложно. Он их немножечко, как бы, в общем, забраковал такой способ говорения своей критикой чистого разума. А при этом представил, собственно, нравственность как ключевой аспект религии. Нравственность, опять-таки, не в узком смысле, как сейчас это хочется, что это просто надо быть хорошим, не надо быть плохим. И, если коротко, то проект Владыки Антония таков, чтобы описать церковную жизнь как, в общем-то, тоже, ну, как бы, таинство, меняющее внутреннее устроение человека, вот его нравственность. И он говорит, что Христос для нас является примером нравственности. Ну почему он так говорит? Потому что у Канта, собственно, ключевой пункт богословия Канта, хотя тоже Канта редко рассматривают, как богослова, хотя он, конечно, был богословом, я прошу прощения, это очевидно, если почитать его непредвзято, ключевой пункт у Канта тот, что: Христа мы не можем воспринимать как пример нравственной жизни, потому что Он был Богом и человеком, а мы просто человек. И, как бы, чего мы здесь, Он был обоженным, а мы, как бы, нет. И если мы принимаем классическую схоластическую догматику, то есть просто общую в данном случае, то есть она у католиков и православных здесь одинаковая, Христос был Богочеловеком, и, в общем, сущности, природы, значит, не слитно, не раздельно халкидонский образ, то Он не может быть для нас примером, — он говорит. И после этого, собственно, очень много авторов русского богословия отстраивают богословие, где они говорят, почему Христос может быть для нас нравственным примером и делают акцент на нравственность. Собственно, Владыка Антоний делает это через идею жертвенной любви, которую Христос явил как абсолют. Это абсолют жертвенной любви. Мы можем быть ей причастны. И на самом деле, это такая моя вот тоже непроверенная до конца мысль, но я думаю, что на его языке, на языке Владыки Антония, можно было бы говорить и о таинствах, и о Церкви, и о спасении непротиворечиво, не расходясь с церковной древней традицией святоотеческой. Но, это, конечно, будет совсем другой язык. И там вот не будет, так сказать, изменения природы, вот приобщение, значит, нашей ипостаси, в ипостаси Христа, но именно вот через личностное приобщение Христу, уподобление Ему вот в этой жертвенной любви, я думаю, что это может быть, могло бы быть адекватным выражением церковного учения на новом языке. Но, не случилось. У него там есть целый ряд конкретных аспектов, я сейчас один назову, наверное, который просто я писал статью на эту тему, поэтому он мне как-то понятен чуть-чуть. У них у всех появляется идея бытия Церкви по образу Пресвятой Троицы. не Церкви, как Тело Христова, и, соответственно, то есть они, конечно, эти слова тоже говорят, но ключевой в их концепции является идея аналогичности: вот есть Троица, и по аналогии с Ней есть отдельное бытие Церкви, они так говорят прямо, да, это некоторое отдельное бытие, сущность Церкви, которое устроено так же, как Троица. А когда ты задаешь вопрос: Почему это так, на него нет ответа. Это просто аксиома, которую они почему-то взяли. Кстати, она как Хомякова там более-менее восходит. Ну, не напрямую, но более-менее в эту линию. И, ну, мне кажется, это ошибочная богословская концепция, которая, собственно, портит их содержание.

К. Мацан

— А что в ней не так?

Отец Николай

— Ну смотрите, если совсем коротко, аргумент, значит, вот такой: цель по святоотеческому классическому учению —- это обоживание человека. Обоживание человека — это не создание, не пребывание в отдельной Церкви Троицы, которая очень похожа на Троицу, но никогда не будет ей таким образом. И они правильно постоянно говорят, что: по аналогии с Церковью. Аналогия — это же именно что не то же самое. Это подобие, очень похожее, но не то же самое. В чем здесь разница принципиальная? Это подобие всегда ограничено, потому что люди — это существа ограниченные. А концепция обоживания святоотеческая такая, что люди перейдут из ограниченности в неограниченность, станут богами по благодати. Ну, тоже учение, может быть, оно там странное, оно может шокирующее, но оно таково. И с этим сложно спорить, да. Значит, и если мы говорим, что мерилом православного учения является концепция обоживания, то есть приобщение жизни троицы, то идея создания отдельной от троицы, похожей на нее структуры, где тоже единство во многообразии, оно парадоксальным образом на самом деле мешает единству. Хотя эта вся концепция придумана, чтобы указать, что в церкви есть истинное единство, но почему-то у этих авторов, которые, ну, тоже нельзя сказать, что они там не любили Христа, не любили евхаристию, они очень любили и то, и другое, были глубоко церковными в единстве, но на уровне вот интеллектуальных формулировок это единство у них обеспечилось не приобщением Христу и тем самым внутритроической жизни, то есть если ты со Христом, то ты с Отцом и Сыном уже, а именно вот, что есть некоторая отдельная Церковь, вот она появилась в Пятидесятницу. Хотя это не так, Церковь, ну, это как раз Хомяковская концепция, что Церковь, день рождения в Пятидесятницу. Ну, почему? Ну, а откуда эта идея-то берется? Ну, ее нет ни у каких святых отцов. И ладно, ну, нет-нет, да, но, просто она же внутренне противоречивая. Что, на тайной вечере нет Церкви? Ну, ну, ну, ну как ,куда мы дальше, как бы придем с такими утверждениями? И в этом смысле, конечно, вот эта вот христоцентричность православной экклесиологии теряется в таком подходе. И как раз, например, тот же самый отец Георгий Флоровский, в начале, бывший полным последователем владыки Антония (Храповицкого)), и вот это мы уже в эмиграцию заходим, да, я попробую коротко тоже, конечно, что-то про него потом сказать, он как раз, и это его большое, наверное, достижение, преодолевает вот этот мотив. Если в раннем творчестве он его следует, в конце его почти нет, и наоборот, его учение становится именно христоцентричным. Вот его экклесиология — это именно вот учение, Церковь — это Христос. Вот такой акцент делается. И, соответственно, с центром в Таинствах: крещение, евхаристия, ну, и, в общем, таким возвратом к святоотеческому синтезу.

К. Мацан

— А вот если Церковь не Христос, я пытаюсь понять, тогда что это: как бы община или вот?

Отец Николай

— Да, община любви, собственно, да, опять, конечно, у них нельзя сказать, что это не Христос. Я не говорю, что их учение — это ересь, специально это проговариваю сейчас. Это именно концепция, которую, если додумать до конца, оказывается внутренне противоречивой.

К. Мацан

— То есть мы говорим, в общем, о словах, в высоком смысле слова, которыми мы описываем тайну. Но, от того, какими словами мы ее описываем, тайна не меняется, но наше понимание может оказаться ближе или дальше.

К. Мацан

— Да, да, да, и в этом смысле, опять, то есть я вообще не ставлю духовную жизнь, опыт Владыки Антония (Храповицкого), не ставлю никакого вопроса. Но, он без сомнения был, ну, то есть, опять-таки, я, наверное, не готов его канонизировать, но то, что это был действительно, великий пастырь, аскет, делатель, ну, это вообще не вызывает вопросов. Очень любивший Христа, Евхаристию, Церковь, очень искренне, конечно. Но, именно вот на интеллектуальном уровне, поскольку, он был зависим от некоторых штампов, которые были у него в голове, как раз и светского богословия, вот этого внеакадемического. Его концепции не могут быть признанными окончательными. Вот, пожалуй, такой тезис.

К. Мацан

— Дьякон Николай Антонов, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Так, ну, вот про эмиграцию вы хотели несколько слов сказать.

Отец Николай

— Эмиграция — это очень интересный феномен, где, с одной стороны, мы её привыкли смотреть, как что-то такое очень яркое, потому что мы просто её знаем. А это не совсем так. То есть она яркая, но она яркая не уникальным образом, я так скажу. Это яркое продолжение ещё более яркой традиции, ситуации предреволюционной, потому что вот так сказать, Серебряный век, если взять его из поэзии и перенести в богословие, он был невероятным. Это прекрасные учёные, это великие учёные, то есть люди учились читать по-русски, чтобы их читать. Да, сейчас мы только учимся по-английски, чтобы читать зарубежные книги, а тогда учились читать по-русски. Это великие исследователи, причём на любом уровне, то есть и концептуальные, и всякая археология, и работа с рукописями, открытие синайских библиотек, что угодно, просто масштаб. Ну то есть это ведущая школа, мировая ведущая богословская школа.

К. Мацан

— Ну, кстати, это просто пример очень простой. Мы недавно записывали на Радио ВЕРА цикл про «Исповедь» Блаженного Августина. Вот исследование Ивана Васильевича Попова, новомученика, профессора Московской Духовной Академии. Это до сих пор, в общем-то, непревзойдённый труд с реконструкцией идеи Августина, его биографии, который не уступает, хотя написан он 100 лет назад, даже больше, не уступает до сих пор каким-то там новейшим исследованиям, западным образцам.

Отец Николай

— Это там целый ряд исследований по любым направлениям, которые до сих пор котируются. Я прошу прощения, но какие исследования немцев XIX века мы сейчас будем принимать всерьёз? То есть это когда я занимался Григорием Богословом, я, конечно, посмотрел какие-то его исследования, но понятно, что, в общем, это уже как бы немножко не то. И, опять-таки, русские тоже не все. Понятно, что русские исследования XIX века тоже в основном сейчас, но они устарели. Но, не все. До сих пор есть ведущие. А в Литургике мы просто были, это что-то было невероятное. К сожалению, я говорю, всё закончилось в лагерях, но это было что-то потрясающее, до сих пор. То есть то, что мы издали, прокомментировали, нашли, это просто, просто.

К. Мацан

— Ну вот, например, несколько имён просто назовите, чтобы наши слушатели могли поинтересоваться.

К. Мацан

— Я хуже их знаю, к сожалению. То есть я здесь знаю концептуально, а не имена, потому что совсем не моя область. Но, просто у нас проходит там ежегодная конференция литургистов. Я, когда слушаю их доклады, я просто как бы, просто шокирован бываю, что было сделано. Но, я говорю, простой пример, я, конечно, уже приводил его здесь с вами тоже, в этой студии. Но ни на одном русском языке, ни на одном европейском вообще, мировом языке нет полного издания святых отцов такого, как на русском языке. Вот это то, что было сделано в XIX веке, творение святых отцов. Но только на латыни, конечно. Католики сделали на латыни. Ни на одном вот национальном языке: у немцев нет такого собрания святых отцов, у французов нет, у итальянцев, у испанцев. Ну, итальянцы, наверное, близкие. Ну, в общем, опять-таки, близкие сейчас, в 2000-е, даже не в 20 веке, а в 2000-е годы, заканчивают какие-то масштабные проекты, которые у нас уже были сделаны в 1800, простите, 60-е, 70-е. Ну, опять, может быть, непрофессионалу это сложно понять, но я, поскольку представляю, что такое издать один такой текст, издать сотни этих текстов, это просто что-то фантастическое буквально. Вот, это мощнейшая школа. Опять-таки, если в начале XIX века вот та самая школа западная, на латыни преподающая, это действительно, конечно, вторичная школа, которая в ученическом положении, которая постоянно переводит, иногда смешным образом не подписывая, западные работы. Одна из работ по Григорию Богослову, подписанная, значит, по именем Протоирея, не буду, в общем, его называть, но, в общем, некоторого русского Протоирея, на самом деле является переводом с немецкой книжки существовавшей. То есть и такое бывало, плагиат всегда был, значит, да, были разные прецеденты, но мы действительно учились, калькировали, дублировали, иногда были зависимы. И говорить, что не было зависимости от Запада, ну, это смешно. Была. И за нее ругали, за нее, собственно, ругает Флоровский русское богословие, что это все богословия, провонявшие схоластикой, на сваях, и вот под латинским пленением находящиеся. Но, эти люди, то есть не только Флоровский, это целая тенденция, эти люди не понимали, не очень хорошо, я думаю, понимали, каков процесс формирования школы и вот процесс формирования, наращения знаний. Нужна школа в любом случае. Если у тебя нет школы, не надо ее придумывать, надо взять у соседей. Пусть это будут протестанты, да, надо стараться убрать все протестантское, тем не менее взять лучшее. И да, ты здесь будешь ошибаться, но если ты ошибаешься, только если ничего не делаешь. И да, школа там вот XVIII век, но она просто целиком на протестантских образцах, с центрированностью на Библии очень сильной. Ну а чего в этом плохого, с другой стороны, я прошу прощения, да. И это нам дает святитель Филарет, который библейский богослов, богослов от Библии. Да, он хорошо знает предания, но он его постепенно узнает, уже сформировавшись. То есть он с 30 лет начинает активно издавать, собственно, вот этих самых, переводить, читать Святых Отцов. До этого он их тоже, конечно, в каком-то объеме читал, но совершенно не в том, как о том после, да, а уже сформировался как великий богослов из Священного Писания. Таким образом, вот эта установка на библейскость, протестантская, sola scriptura, да, она, с одной стороны, я вот просто вкину эту линию, ложится на вот этот вот еще киевский древний библейизм, потому что наша древняя вот эта традиция домонгольская, да, она тоже, чем отличалась от византийской? Там не было большой прививки греческой философии, ее не знали просто, да, и вот такого философствующего богословия не было. Но, вот этот библейизм, взгляд на мир, на историю через Священное Писание, он там сложился. Ну и, собственно, слово «Закон и Благодать» и первый такой памятник. И это то, что отличает его от ближайших к нему византийских образцов. И потом это мы видим в летописях, в текстах богослужебных, этого всего понемножку. Да, это не назовешь великой богословской традицией. Но вот этот библейизм, он каким-то тоже, видимо, таким вот промыслительным образом соединился с протестантским, с школой, которая идет оттуда, ну и дал нам таких людей, как святитель Филарет, там если угодно, Иннокентий, оба святителя, которые, ну, именно были школярские, вышкалены на Библии, просто ее очень хорошо знали. Ну вот, у нас сейчас в школах, даже в семинариях, да, ну, естественно, все в каком-то объеме изучают Новый Завет, но еще тебе надо изучить догматику, патрологию, литургику, длинный еще список всего на свете. А они прям вот были на Писании, это очень сильно. Помимо, тоже, догматика тоже, конечно, была, все было, да. И да, это было по западным образцам, но дало свои плоды. И если я говорю, в начале 19 века это ученическая школа, действительно, в общем-то, зависимая от Запада, иногда плохо зависимая, потому что, я говорю, вот эта протестантская книжка, переведенная на русский, это не просто плагиат, это еще и книжка, она и на немецком не очень хорошая, а на русском под именем Протоирея, ну, вообще ничего хорошего нет. Ну, нет ничего хорошего, да. Ну, действительно, западное пленение. Ну, параллельно с этим, есть святитель Филарет, ну, которого в плененности даже Протоирей Георгий Флоровский, собственно, он единственный, его, выделил из всего линии, действительно, называл его богословием святоотеческим. То есть, он настолько велик, что даже человек к нему, в общем-то, видимо, немножко скептически относившийся, бывший не его, так сказать, тренда, да, но не мог не признать его величия. Ну, потому что, что ты с этим сделаешь, с такой махиной, да. Ну, вот. А дальше, эта школа к началу XX века становится великой, там есть уже своя, тоже, святоотеческая традиция, она еще не распознана, но то, что есть святитель Феофан, святитель Филарет, уже все знают, их уже читают, уже, в общем, понимают, что это такое отчасти. Там есть богословие, вот это монашеское, тоже давшее свое, вот в лице святителя Феофана, вот эту аскетическую линию, введшее в общее русло, и там даже говорят про аскетический поворот, там про аскезу начинают писать все, и исследователи начинают исследовать аскезу под влиянием этого, да, там книжки вроде, там, «Духовный отец, в русской традиции» Смирнова, да, это же именно опыт изучения, вот этих вот форм окормления, которые могут быть, ну, как бы и монастырские, и мирянские, как может быть аскеза в миру, тоже вот, да, он это изучает, и это дает потом еще свои плоды. Там есть вот это академическое богословие, которое уже влилось, и уже начинается находиться в таком сложном диалоге с классической догматикой, уже начинается новая концепция, начинается очень богатая среда полемики и споров, что, в общем-то, хорошо свидетельствует, да, это среда именно богатой жизни. Есть уже, да, говорю, вот святые люди со своим багажом, и есть люди, ну, вот, ставшие новомучениками, потом оставшиеся здесь, или уехавшие, да, есть люди, которые в этом всем воспитываются уже как в естественном образе, да, есть люди, которые, церковные по происхождению, и обязательно поповичи, да, просто они церковные, потому что уже есть воспитанные, это вернулось, так сказать, Петровская реформа в этом аспекте была до некой степени преодолена, да, есть люди не из поповичей, а из интеллигенций или, там, из дворян, которые становятся священниками из этого всего коктейля. Да, и вот из этого всего коктейля очень богатого, очень яркого, которую мы сейчас, я говорю, только начинаем изучать всерьез. Дальше часть уезжает в эмиграцию. Очень, так сказать, поляризованная часть. Две части, да. Вот одна это, линия, ну, вот, собственно, светских богословов, адвентирующихся на философию, на вот это вот, на современность, да, которых первая задача выразить современным образом православие. И если в этом, значит, они как бы как-то отойдут от православия древнего, ну, значит, так сложилось, да. То есть они не так сильно центрированы на традиции, а на новаторстве. И есть, наоборот, другая линия, вот вроде там Владыки, ну, не Владыки, Антонио, он здесь такая спорная фигура, в общем, монархическая линия, выехавшая, значит, тоже эмиграция, там со своим богословием, вроде, не знаю, там, святителя Серафима (Соболева), например, да, которое такое более хранительное богословие, но оно и как бы не очень плодотворное оказалось там, потому что, ну, просто когда эта вся линия закончилась, просто она сошла в воду. И осталось что-то здесь, что-то было, и прекрасно тоже мученик Иоанн Попов, он же и после революции написал несколько замечательнейших трудов, да, были новомученики, писавшие разные богословские тексты, и вот о богословии новомучеников, я надеюсь, удастся побеседовать с замечательным специалистом Вячеславом Александровичем Ячмеником, который сейчас вот буквально, это тоже то, что мы открываем, что у новомучеников было своё богословие, которое в своих тоже очень странных ситуациях и условиях излагали истину церкви, и там были тоже святые люди, отец Серки Мечев, здесь, конечно, ключевая фигура. И в нём тоже, смотрите, в нём вот можно это показать. Отец Сергий Мечев, он сын отца Алексея Мечева, большого почитателя святителя Филарета и Иоанна Кронштадтского. Да, вот это школьное богословие, святоотеческое школьное богословие, да, которое выучились в этой самой семинарии, академии, такой западной вроде бы, но при этом ставший вот святыми номер, как бы, ну, не будем номеровать святых, да, но, в общем, непрерываемыми, очевидными святыми, это наследники. С другой стороны, человек, учившийся в Московском университете, учивший там, в том числе, истории церкви, у прекрасных учителей, вот именно такого академического богословия, но не святоотеческого, а именно такого школярского, да, получивший свою вышкулку, знакомый с идеями также точно Хомякова, Соловьёва, Достоевского, конечно, и просто литературно и просто культурно невероятно богатого человека, так сказать, культурный капитал его был. И вот это вот то самое смешение. Плюс, опять-таки, вот это, ну, и монашеская интенция, потому что отец Алексей Мечев, конечно, был такой именно, ну, аскет, и, в смысле, не просто аскет, а учитель аскетики в миру, конечно, воспринявший оптическую традицию, да, некто с ним, да, и вот мы видим, как всё здесь, всё это сливается в фигуры Сергия Мечева, который вот эту общину прекрасную, да, вот во время гонений возглавляет и ведёт, и также там и богословствует. Ну, вот таковы пути русского богословия, да, они были не только в эмиграции, здесь тоже каким-то образом остались. Хотя, я говорю, ну, не очень надолго, к 37-му году более-менее, ну, там, к войне уж точно можно считать эту линию, к сожалению, законченной неестественными путями.

К. Мацан

— Вы сегодня несколько раз уже сказали вот о нынешнем этапе, мы постепенно движемся к концу нашей беседы, но вот у нас, в каком-то смысле, цикл наших программ, которые на этой неделе выходят, это такое современное русское богословие в действии, причём это молодые богословы из православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, которые осмысляют то, с чем работают, и сами как-то богословствуют в продолжении своих учителей. Вот что сегодня, да, на каком этапе вы находитесь?

Отец Николай

— Я в самом начале вот заявил, и вот сейчас, наконец, могу к этому перейти с огромным удовольствием, сказать, что произошла некоторая веха, некоторая веха, от которой вот можно отсчитывать. А это маленькое событие, как все такие, но, на мой взгляд, совершенно веховое. Вышел учебник по русской патрологии под редакцией того самого отца Павла Хондзинского и его учеников, которые будут в: Артём Малышев и Вячеслав Ячменик. Вот они будут в следующие дни с вами, дорогие слушатели. Отец Павел уже, конечно, на радио сейчас не ходит, ему тяжело, ну, и просто есть чем заняться другими делами.

К. Мацан

— Мы желаем ему здоровья и помощи Божьей.

Отец Николай

— Ну вот, вышел учебник. Что такое вышел учебник? Но поймите, дорогие коллеги, что 10 лет назад представить, что существует учебник по русской патрологии, было очень сложно. А 20 лет назад об этом подумать было нельзя. Потому что для этого нужно было осмыслить, что русская традиция была, что в ней была, что она была богатая и сложная, что в ней была русская святоотеческая линия, которую можно назвать, словом, патрология. Потому что традиционно патрология, и это как раз западный католический штамп, ограничена по времени, да. Католики ограничивают её Седьмым Вселенским Собором, мы можем даже ограничивать её каким-нибудь Григорием Паламой или паламитскими спорами, но это принципиально неправославная позиция. Я вот это прямо, так сказать, пафосно заявлю, потому что православный взгляд на святоотеческую традицию такой, что она не прекращается. Нет ни одного века без святых отцов, в каждом хоть кто-то да есть, а в некоторых очень богатый, как XIX русский век, это богатейший век русского богословия, там десяток имён, в том числе святых и просто великих богословов. И таким же будет XX, был, мы ещё не распознали этого. Я вот перехожу к ответу на ваш вопрос. Но мы распознаем там великих богословов в XX веке, и они будут в XXI веке. Мы не знаем, кто это ещё, да, но, так сказать, может быть, некоторые догадки даже быть. Значит, но, чтобы понять традицию, это ещё преподобный Симеонн Новый Богослов сказал, да, что: есть золотая цепь святых, и ты не можешь, как бы да, сделать новый звено в цепочке, стать им, грубо говоря, без предшествующего. То есть ты не можешь перескочить, стать святым от Григория Богослова вот сейчас. Это будут вот англикане так делать: до Григория Богослова традиция верная, а потом всё не так. Или протестанты — до, я не знаю, III века: всё так, а потом всё не так. Нет никакого века, когда всё стало не так. Могут быть проблемы, могут быть ереси, могут быть что-то, но Церковь всегда остаётся церковь. И никогда нет задачи перепрыгнуть что-то и вернуть.

К. Мацан

— Потому, что Дух Святой не переставал ни в каком веке действовать.

Отец Николай

— Ни в каком веке, да. И врата адовы всё-таки Церковь не одолели и не одолеют. Да, то есть если мы говорим, что в каком-то веке богословие пропало, значит врата адовы одолели Церковь. Расходимся. Просто расходимся. Дальше, ну, можно, я не знаю, там, ну, в общем, можно смотреть телевизор, можно много чего делать, но как бы, в общем, дальше конец. И именно поэтому концепция отца Георгия Флоровского так проблематична. Потому что для него есть задача перепрыгнуть русское поколение. Да, там были отдельные там пару имен, с которыми можно хоть что-то сделать, но в целом нужно вернуться куда-то. А вот это неправильно. Нужно, грубо говоря, двигаться дальше на основе предыдущего поколения. Нельзя выкинуть предыдущее поколение. Поэтому мы не можем выкинуть так же. Ну, эти парижские богословы, вот они все такие сякие. Выкинем их, вернемся к Святоотеческому Синодальному. Ни в коем случае. Это будет повторение их же хода, за который мы их критикуем. Собственно, это главная их проблема. Потому что так-то в анализе он очень интересен, отец Георгий. Он ярко это делает. Но, именно концептуальная установка не та. Мы должны выстроить связь. Вообще, богословие — это выстраивание предания. И вот я-то сказал, что русское богословие сейчас состоялось. И вот этот выход учебника — это простая вещь.

К. Мацан

— А до какого периода он доходит?

Отец Николай

— Он доходит до революции. До революции, собственно. По-моему, до отца Сергия Мечева так же, как и портреты отца Павла Ходзинского. Собственно, это учебник, по его монографиям сделаны его ученики. Из его монографии, ну, и там дописывая какие-то разделы и учебный элемент, потому что это учебник, сделали вот такой учебник. То есть, три года назад, или четыре уже, вышла книжка отца Павла, где заявлено в одной целостной книжке целостный взгляд на русское святоотеческое богословие. И вот четыре года назад.

К. Мацан

— То есть те самые богословские портреты.

Отец Николай

— Да, богословские портреты, да. А сейчас выходит учебник для всех семинариек и всех изучающих теологию в светских вузах. Да, это учебник, ну, вот теперь становится, грубо говоря, обязательно в использовании. И это, ну вот, я прошу прощения, но это великое дело, сделанное отцом Павлом. И, конечно, коллегами тоже, естественно, это дело не один. Понятно, надо назвать Наталью Юрисуховну, Георгия Викторовича Бежонидзе, отца Александра Щелкачева и других. Я сейчас не буду на это отвлекаться. Да, но именно он вот острее этого копья, отец Павел Хадзинский, да. И это именно выстраивание преемства. Мы теперь можем говорить, иметь карту святоотеческого богословия русского XIX и от нее выстраивать уже здравую оценку века XX и понимать что-то про век XXI. И, ну, там, я говорю, лет через 20, наверное, мы сможем сделать что-то адекватное про XX век. Тоже отец Павел уже пишет монографию про XXвек, мы уже ее ждем с нетерпением. Вячеслав Александрович Ячменик, который тоже вот будет, уже сейчас готовит первые вот, значит, статьи, которые он соберет тоже в монографии про новомучеников. У нас будет какой-то взгляд целостный на богословие новомучеников. Первичный. Понятно, что одной монографии еще не ограничивается, нужно еще несколько. Но, тем не менее. И вот сейчас задача — именно восстановив это преемство, увидев эту карту и ее адекватно, как бы, да, расставив акценты в русском богословии, теперь, собственно, их наследие актуализировать сегодня. Потому что тоже только первая задача указать, что оно было и каково оно в общих чертах, да. Ну, конечно, наследие святителя Феофана Затворника — действительно жутко актуальная вещь, потому что его взгляд на человека, он, несмотря на его язык XIX века, очень современный, потому что тоже он уже работает из русла психологии, которая сейчас стала доминирующим нашим дискурсом осмысления человека. Ну, мы мимо святителя Феофана теперь не пройдем. И это, ну, это замечательно, что у нас он есть.

К. Мацан

— Ну что ж, спасибо огромное за то, что вы сегодня нам нарисовали карту русского богословия, по которой мы дальше на этой неделе в наших программах будем двигаться. Поговорим отдельно о академическом и святоотеческом богословии, отдельно о богословии новомучеников, отдельно о богословии в эмиграции, отдельно о такой теме, как священство, тема священства в русском богословии. А за наш сегодняшний разговор я вас еще раз благодарю. Дьякон Николай Антонов, кандидат теологии, доцент православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, был сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Дорогие друзья, оставайтесь с нами. У микрофона был Константин Мацан. До новых, ближайших, надеюсь, встреч на Радио ВЕРА. До свидания.

Отец Николай

— До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Город Туров». Сергей Алексеев
• «Как говорить с неверующими?». Священник Александр Сергеев, Даниил Костромин, Виктория Галкина
• «2-е воскресенье по Пятидесятнице. Все святые». Священник Николай Конюхов

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов