«Журнал от 24.04.2026». Илья Кузьменков, Ольга Зайцева

Каждую пятницу ведущие, друзья и сотрудники радиостанции обсуждают темы, которые показались особенно интересными, важными или волнующими на прошедшей неделе.

В этот раз ведущая Алексей Пичугин и Анна Леонтьева, а также Руководитель проекта «Академия Фомы» Ольга Зайцева и Главный редактор Радио ВЕРА Илья Кузьменков вынесли на обсуждение темы:

— Значение изучения иностранных языков, духовные аспекты;

— Итоги конференции «Вера и дело»;

— Новый материал «Академии Фомы», посвященный А.П. Чехову;

— Восстановление храмов — архитектурный аспект.

Ведущие: Алексей Пичугин, Анна Леонтьева

---

А. Пичугин

— Дорогие слушатели, здравствуйте. Пятница, шесть вечера, и в эфире наш традиционный радиожурнал, программа, в которой мы, сотрудники Радио ВЕРА, наши коллеги и друзья из журнала «Фома» собираемся вместе в студии, обсуждаем разные истории, новости, все, что нас за минувшую неделю, уходящую, вернее, заинтересовало, возможно, из новостной повестки, из какой-то частной, своей собственной жизни, или, может быть, это какое-то более продолжительное время, какие-то события, о которых прямо очень хочется вам рассказать и друг с другом обсудить. Итак, с удовольствием представляю тех, кто сегодня здесь, в нашей студии. Это руководитель проекта «Академия «Фомы» Ольга Зайцева. Здравствуйте.

О. Зайцева

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Соответственно, вот так у нас журнал «Фома» сегодня представлен. Главный редактор Радио ВЕРА Илья Кузьменков. Здравствуйте.

И. Кузьменков

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Анна Леонтьева, моя коллега, ведущая программ.

А. Леонтьева

— Здравствуйте.

А. Пичугин

— А я Алексей Пичугин. Итак, кто начнет? Аня, наверное, ты.

А. Леонтьева

— Давайте я начну, да. Я сейчас расскажу, какой информационный повод для моего рассказа, но начну с немного личного. Я хочу поговорить об иностранных языках и опять же объясню почему. Вот у меня очень непростые отношения с языками. Вообще, когда я всю жизнь, там всю дорогу, учила английский, я также прожила какое-то время в Швейцарии, и потом, вернувшись, поступила в Гёте-Институт, учила немецкий. Но необходимость в этом отпала, и у меня такой вот полудоученный немецкий, который я благополучно забываю. И потом, когда, мне кажется, в 2009-м, мы открыли для себя чудесную деревушку на острове Крит — собственно говоря, с чего начиналась моя работа на радио, значит, это было «Частное мнение», и в начале говорили: «Анна Леонтьева, в свободное время учит греческий язык...»

А. Пичугин

— Точно, я помню, да, было такое.

А. Леонтьева

— «И принимает гостей», по-моему.

А. Пичугин

— Я не уследил, а это пропало, да? И уже нет, уже не учит.

А. Леонтьева

— Да, уже, слава Богу.

А. Пичугин

— Крит дальше стал.

А. Леонтьева

— Уже один батюшка даже сказал, послушал и сказал: «Когда она уже доучит этот греческий язык». Но я начала учить греческий вот в этой деревушке, то есть я прямо влюбилась в этот язык. Его чрезвычайно сложно выучить не русским людям, потому что там очень много падежей и окончаний глаголов и так далее, то что во многих языках уже ушло. И тоже, знаете, вот как бы язык учишь, когда у тебя есть какая-то необходимость. Но это я говорю про себя. Когда у меня была необходимость, я работала в компании, где нужно было говорить по-английски и по-немецки, я вот учила этот немецкий язык. Потом этой необходимости не было, что-то осталось. В Греции мы очень хотели купить кусочек земли. Мы настолько полюбили вот этот вот и климат, и культуру, и самих греков. Они показались настолько нам близкими людьми, что мы вот как-то долго ходили вокруг этой темы, даже какие-то были начала оформления документов, ничего не получилось. Но вот остались какие-то остатки греческого языка, который еще по инерции поучила в Москве. И вот потрясший буквально сериал, о котором уже говорили, обсуждали на Радио ВЕРА, «Святой Паисий. Из Фарасы на небеса», я начала его смотреть перед Страстной неделей. Причем это был такой период, как бы много свободного времени. И вот, собственно, что меня поразило. Я начала смотреть, знаете, там русский идет поверх греческого — во всяком случае, в той версии, которую я видела. И какие-то отдельные греческие слова и выражения, они как бы выплывают. И я посмотрела-посмотрела и, знаете, я... А он такой утешающий, он такой какой-то радостный, он очень хорошо вот действует, действительно. И тут я чувствую — я не могу заснуть, у меня мозг достраивает вот эти греческие слова и выражения, и как будто из него выплывает то, что давно уже, мне казалось, заросло травой, и, собственно говоря, что я этого ничего не помню. Оказалось, что как бы это все сидит. И какой у меня к вам вопрос. Вот на самом деле ведь изучение другого языка — это вообще другой взгляд на мир. Вот хотела спросить, во-первых, у коллег: какие у вас отношения с языками?

А. Пичугин

— Какие языки вы знаете.

А. Леонтьева

— Нет, какие вот вообще, эмоциональные? Потому что для меня греческий язык, например, это очень эмоциональная история. Вот эта любовь и вот это все прекрасное время там проведенное, какие-то друзья, которые там возникли. И вот такой абсолютно необычный неевропейский язык. Так, это был вопрос.

И. Кузьменков

— Давайте тогда начнем с выпускника МГИМО.

А. Пичугин

— Так. Сколько языков вы знаете?

О. Зайцева

— Я не знала, что вы выпускник МГИМО, но я чувствовала, что надо подождать.

И. Кузьменков

— Как вы не знали? Я же сотрудник Синодального отдела еще по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ. Собственно, по-моему, в этом отделе в основном и присутствуют выпускники этого вуза. Ну, как человек своего поколения я, конечно, как бы с детства англоязычный. Наше поколение слушало англоязычную музыку с начала, с середины 70-х, скажем так, это было уже так вот, таким фоном жизни подростка тех лет. Поэтому вместе с вот такой вестернизированной культурой, которая доминировала в Советском Союзе, английский язык входил в нашу жизнь. Я выучил язык, в основном занимаясь переводами вот песен популярных и слушая их.

А. Пичугин

— Для себя переводили или это был элемент заработка?

И. Кузьменков

— Нет, зарабатывали по-другому.

А. Пичугин

— Просто многие рассказывают, как они переводили англоязычные песни тогда и тем самым зарабатывали.

О. Зайцева

— А какую самую популярную песню вы перевели?

И. Кузьменков

— Ну где-то лет, наверное, в восемь, в девять, десять я перевел весь «Битлз», который был доступен...

А. Пичугин

— Это еще до МГИМО было?

И. Кузьменков

— Ну, лет в восемь — да.

А. Леонтьева

— Лет восемь — это точно до.

О. Зайцева

— Но все уже определилось.

И. Кузьменков

— Потом там всякие популярные, типа «Пинк Флойд», то есть я брал большими кусками. А лет в тринадцать я перевел «Jesus Christ Superstar», значит, вот известное произведение.

А. Леонтьева

— В стихах.

И. Кузьменков

— Просто весь текст, чтобы лучше понимать, о чем. И впервые познакомился с евангельским текстом. И поскольку много достаточно, какое-то количество слов мне были непонятны, я значит, озаботился тем, чтобы найти первоисточник и сверить, значит, полученные мною данные с тем, как, собственно говоря, это в Евангелии. Значит, и таким образом я познакомился с евангельской историей. Вот такие вот пути иногда бывают.

А. Леонтьева

— Поразительная история.

И. Кузьменков

— Это 70-е, наверное, конец 70-х годов, где-то там 79-й, может, 80-й.

А. Леонтьева

— Какие разные пути к вере.

И. Кузьменков

— Вот эти годы, да. В институте второй язык у меня был немецкий, и он у меня достаточно тяжело шел. Я учился на вечернем факультете и уже работал — такое время было интересное, журналистом был. И было мало сил, и мне тяжело как-то давался немецкий язык, не мой вот по структуре, по грамматике. Но при этом мне сказали, что меня можно на нелегала готовить, то есть у меня произношение немецкое. Когда я в Германии потом оказался первый раз году в 96-м и заговорил, меня вот везде принимали за такого немца.

А. Пичугин

— Я в институте так и не осилил немецкий язык, очень тяжело он мне давался, но при этом тоже говорили, что произношение хорошее, и на этом все.

И. Кузьменков

— У меня не было вот какого-то удовольствия, и я не растворялся в немецком языке.

А. Пичугин

— Да, совершенно согласен. То же самое.

О. Зайцева

— Мне кажется, это невозможно как будто бы сделать в немецком.

А. Пичугин

— Хотя мне некоторые песни нравятся на немецком языке, но там скорее это в виде исключения.

О. Зайцева

— Я слышала версию, что немецкий язык очень изменила фашистская Германия и вообще, в принципе, фашисты изменили несколько произношение.

А. Пичугин

— Италия. Фашистская Италия, нацистская Германия.

О. Зайцева

— Да, нацистская Германия, простите. Да, и что вот настоящий немецкий, тот немецкий уровня Гёте, который вообще мало где сохранился, вот он иной. И я, поскольку вот училась и в школе с углубленным изучением немецкого языка и практически с первого класса так получилось, что я учила немецкий, нам включали такие старые аудирования, прямо вот, скажем так, с иным произношением.

И. Кузьменков

— Он гораздо мягче, конечно, тот язык, на котором у нас в основном в наших советских фильмах говорят немцы. Это язык восточной... прусский язык. Такой прусский язык с соответствующим произношением и так далее. Чем вы южнее оказываетесь, там в Баварии, швейцарский вариант немецкого, австрийский.

А. Пичугин

— То же самое можно про русский язык сказать. Ну, там его не война изменила, но его изменило время, потому что доступно...

О. Зайцева

— Ну время всегда его меняло.

А. Пичугин

— Наверное, это характерно для любого языка, но просто сейчас как-то реставрируются, выкладываются записи, сделанные в разные десятилетия XX века, в том числе и пред-предреволюционные, самые ранние, плохие. Мы слышим голоса крестьян, которых записывали, слышим голоса высшего света и понимаем, что между крестьянином и представителем там, я не знаю, какой-нибудь, княжеской династии разница большая, но ни тот, ни этот язык нам толком и не знаком — по своим оборотам, по смысловым оттенкам, все другое. Но изменилось, логично. Я помню, как я бабушку в детстве все переделывал. Она говорила: «Алфа́вит». Я очень обижался, говорю: «Бабушка, какой алфа́вит? Алфави́т!» Ну, сколько мне было там, лет шесть-семь. А потом у меня был классный руководитель, примерно ровесник бабушки, чуть помладше, он то же поколение, и он тоже говорил «алфа́вит». Потом еще кто-то говорил «алфа́вит». Потом выяснилось, что это вот такое старомосковское произношение — «алфа́вит».

А. Леонтьева

— Вот так вот. А ты бабушку гнобил.

И. Кузьменков

— Да, вот это старомосковское произношение, я помню поколение моих бабушек — это «булошная», «Чайковской». Вот такие. Это такой старомосковский язык. Ну как, старомосковский? Так вот он еще слышался на московских улицах в 70-е и даже в 80-е годы.

О. Зайцева

— У меня в этом плане есть такое детское воспоминание. Так получилось, что мне мама с детства включала очень много кассет, и повесть у Пушкина «Метель» есть такая вот, с иллюстрациями именно свиридовской музыки. И читает эту повесть артист Баталов. И вот он как раз читает вот в таком вот стиле, там «снег глубокой» какой-нибудь. Или вот такие вот прямо мягкие окончания, совершенно иные. И он это читает так колоритно и вкусно, что как будто бы ты реально прикасаешься к чему-то.

И. Кузьменков

— Вообще вот этот московский язык, там мы назовем его теперь уже старым, он был гораздо мягче и очень дружественный. Сегодня, благодаря в том числе, языку телевидения, вот этой резкости принятой новой в обществе, громкости, московский язык тоже очень изменился, стал такой жесткий.

А. Пичугин

— А я просто помню, что на самом деле московский язык, тот вот московский язык, о котором мы говорим, он тоже... Вот, знаете, есть Ксения Толоконникова, с которой мы проводили долгое время программы про советскую Церковь, она искусственно себя приучила к этому московскому языку. Именно у нее всегда глубокое будет вот это вот все как раз.

И. Кузьменков

— Я про языки дорассказать, какой-то еще вспомнил интересный эпизод. Мне батюшка, отец Илий, подарил Евангелие на греческом языке. И я говорю: «Батюшка, как его читать-то? Я же греческий не знаю». А он говорит: «Смотри, прямо вот открываешь и начинаешь читать. Все же понятно?» То есть вот такое еще есть, я храню эту книгу, но пока вот такой опыт я не приобрел. Но у меня остается какое-то ощущение, что я вот к греческому языку через такое...

А. Пичугин

— Придете.

И. Кузьменков

— Да, приду таким.

А. Леонтьева

— На самом деле, там действительно очень много общего с нашим языком, особенно вот в литургической части, какие-то слова, которые ты прямо: «О, здорово!» И в медицинской. Я два слова буквально хотела сказать. Там опять же, возвращаясь к греческому сериалу про святого Паисия. Там есть такой перевод, когда они говорят там: «Αγία μου» — «Пресвятая моя». Вот эта частичка «μου» в греческом, — «мой», «моя», она вообще означает просто, что ты очень хорошо к кому-то относишься. То есть, когда меня встречает грек, он говорит там: «Άννα μου» — он просто ко мне хорошо, дружески относится. А это не значит: «Анна моя».

О. Зайцева

— Ну, это «Анечка», получается?

А. Леонтьева

— Да. Но настолько мне понравилось в этом сериале вот это «Пресвятая моя», это такое личное обращение, что я его даже переняла.

А. Пичугин

— Радиожурнал, наш традиционный радиожурнал, как всегда, в эфире в это время на Светлом радио. И в гостях у нас сегодня... Ну как в гостях? На самом деле, в этой программе мы собираемся здесь коллегами и друзьями, поэтому, в общем, не в гостях, а просто в студии Радио ВЕРА сегодня главный редактор нашей радиостанции Илья Кузьменков, Анна Леонтьева, ведущая программ, руководитель проекта «Академия «Фомы» Ольга Зайцева и я, Алексей Пичугин. Илья, ваша новость, история.

И. Кузьменков

— Да, я хотел поделиться новостью, которая уже известна слушателям Радио ВЕРА. Она была известна как анонс, теперь стала как событие. И как новость — это конференция «Вера и дело», которая прошла на прошлой неделе в Москве. У нас звучали и такие объявления, анонсы, которые приглашали слушателей, возможно, принять участие. И была большая программа в рубрике «Светлый вечер», я участвовал и рассказывал о том, что будет. Вот теперь говорим о том, что было. Вот так время скоротечно. На самом деле состоялось то, что мы ждали и то, что мы хотели — состоялся очень глубокий, очень интересный, для многих неожиданный разговор об экономике. Ну, Церковь и экономика. Мы выносили в заголовки такие провокационные вопросы: «Церковь за капитализм или за социализм?», «Трудно ли богатому войти в Царствие Небесное?» и так далее. Может быть, они немножко такие, кликбейтный вот характер носили, но на самом деле разговор получился очень глубокий. Мы говорили о основах — не просто основах социально-экономической системы, а вопрос как бы в результате вылился, итог всей конференции, вернее, не итог, а рефрен всей конференции: есть ли Богу место в экономике? И один журналист одного из изданий так и написал, что участники конференции поспорили о том, есть ли Богу место в экономике.

А. Пичугин

— А действительно поспорили.

А. Леонтьева

— Собрались, поспорили.

И. Кузьменков

— Да, именно поспорили. То есть такие не то чтобы две точки зрения, их не было много, каждый как-то говорил о чем-то своем. Но кто-то говорил о том, что есть вот объективные экономические законы, давайте не смешивать это.

А. Пичугин

— А в чем смешение? Вот есть объективные экономические законы, но мы же не помещаем... Я даже вот не очень представляю себе предмет спора и в чем дискуссия. Мы же не привлекаем богословие внутрь разных экономических моделей, но при всем при том мы Бога не можем оттуда никак изъять. Для верующего человека по крайней мере так.

И. Кузьменков

— Ну да, о экономике можно говорить с разных сторон и смотреть на нее. И как когда изучают экономику, большая часть предметов — это математика, и в этом смысле от экономики ожидают неких объективных законов и так далее, математических моделей. Это одна сторона экономической жизни. Но, с другой стороны, экономика — это в конечном итоге отношения. Отношения между людьми, отношения между там кластерами в обществе, классами даже, если хотите. Это принятие решений, это поведение людей, это модели поведения людей, ну и просто люди. А там, где отношения между людьми и там, где человек, там вот возникает вопрос, как минимум вопрос этики. Этики, целеполагания. Возникает вопрос: зачем? Зачем совершается тот или иной труд, развиваются социально-экономические отношения и пространство справедливости вот в этой теме социально-экономических отношений. И, как сказал один из участников конференции, все равно, о чем бы мы ни говорили, мы говорим, все равно есть нравственный вызов всегда. И религиозный контекст присутствует в любой теме практически. А экономика — это такая кровь во многом общественной жизни, в жизни общества.

А. Пичугин

— Ну, это тогда получается, может ли экономика быть нравственной? А может ли она быть безнравственной?

И. Кузьменков

— Да, вот это именно так и стоит вопрос: может ли она быть нравственной? Может ли нравственное целеполагание лежать в основе принимаемых экономических решений, от самого низа до самого верха? Вот у нас вот присутствовал, в частности, например, первый заместитель руководителя Сбербанка Александр Александрович Ведяхин, православный человек. Вот я был модератором одной из сессий, в которой он принимал участие. Я задал такой вопрос ему, что вот представьте: вот есть банкир, и добрый, законопослушный, профессиональный, все делает правильно, и точно такой же банкир, но при этом он еще православный христианин. Вот между первым и вторым, есть ли какой-то зазор? То есть есть ли что-то, что вот при том, что банки сейчас высокотехнологичны, алгоритмизированы, там искусственный интеллект все решает и так далее, есть ли какой-то зазор при принятии решений, которые верующий человек может, банкир там, руководитель может сделать на своем уровне? Ответ был положительный: да, есть. Вот это и есть место Бога в экономике. То есть принятие решений...

А. Пичугин

— А в чем он заключался конкретно, этот ответ?

И. Кузьменков

— Ну, я сейчас не буду как-то вот перепевать Карузо вот так.

А. Пичугин

— Ну хотя бы в общих чертах. Просто вы начали уже об этом говорить, мне кажется, логично, хотя бы вот в двух словах, если возможно, хотя бы обрисовать то, как он это видит.

И. Кузьменков

— Смотрите, как принимаются решения любые? Вот это всегда в конечном итоге: «казнить нельзя помиловать» — поставь запятую. Вот в пределе это так.

А. Леонтьева

— Точно.

И. Кузьменков

— И вот алгоритм может подвести и к тому, и к другому решению. Но вот и выбор — это может быть рациональный, это может быть выбор религиозно мотивированный, это может быть выбор эмоциональный, случайный и так далее. И вот если человек, принимающий решение, в экономической в том числе сфере, руководствуется в том числе, там руководствуется и законами, и традициями, и этикой, и интересами, и еще многим чем, и объективными экономическими законами, но и в том числе своей религиозной совестью, то это решение будет, возможно, будет немного другим. И если в обществе и в экономическом сообществе верующие люди составляют какую-то часть, потом все большую часть, потом влияющую часть, потом критически влияющую, определяющую часть, то меняется экономика общества, создается цивилизация. Вот русская цивилизация в некотором смысле, как вот в одном из, может быть, измерений, которое мы ищем и говорим, вот эта русская цивилизация — это количество людей, принимающих решения, в том числе и в экономической сфере, на основе христианской этики. Вот такой разговор состоялся. И ко мне подходили участники конференции и говорили о том, что вот в таком разрезе разговор об экономике состоялся вообще впервые. Вообще впервые. И мы действительно попали в нерв общественный, мы получили огромное количество заявок для участия в конференции, и Сергиевский зал храма Христа Спасителя не смог вместить в себя даже десять процентов от всех желающих, которые хотели как-то, предприниматели, поучаствовать. И мы поняли, что мы очень важный разговор подняли.

О. Зайцева

— А как эта идея вообще пришла, вот взять такую, на самом деле, нелинейную, как, казалось бы, область и собраться об этом поговорить?

И. Кузьменков

— Вот мне лично эта тема давно кажется очевидной, назревшей и даже перезревшей. Этот разговор, он очень важный и очень полезный. Но предыстория такая. Последние несколько лет мы — как мы, вот Синодальный отдел, в частности, вообще Церковь ведет такой диалог с бизнес-сообществом и с предпринимательским сообществом. Но не вот в таком режиме, что надо вот еще храм построить, купечество сдюжит. И не на только на тему там справедливости и печалования Церкви о вот как бы сложной экономике, о людях. А именно такой глубинный, концептуальный разговор об основах экономики и общества. У нас состоялись две, дважды мы принимали участие в Петербургском экономическом форуме, в его деловой программе проводили панель. В прошлом году в дни форума вышло большое такое концептуальное интервью Святейшего Патриарха Кирилла в газете «Коммерсант» — то есть в ведущей деловой газете, и это интервью было неким посланием, таким обращением к участникам Петербургского экономического форума. Еще целый ряд мероприятий. Вот программа «Вера и дело» на Радио ВЕРА, между прочим, которая выходит еженедельно уже достаточно продолжительное время. И в этой программе мы говорим на эти темы, и они не исчерпываются. Вот предыстория. То есть эта конференция стала неким таким промежуточным итогом вот такого уже разрастающегося диалога и его зафиксировала, и продолжила.

А. Пичугин

— А мне кажется, что разговор-то как раз об этом начался достаточно давно, если там «Протестантская этика и дух капитализма» Вебера вышел больше ста лет назад, 120 лет назад, то есть к тому времени уже этот разговор назрел, дальше он по-разному осмысливался в разных странах. И на истфаке как бы это было такой одной из обязательных программных книг, которая потом обсуждалась. И вопросы, которые эта книга затрагивает, они все-таки в какой-то мере пересекаются, перекликаются с тем, о чем мы сегодня говорим.

И. Кузьменков

— Да, но дело в том, что так называемая протестантская — Вебер в значительной степени исследовал и зафиксировал, проанализировал основы той экономики, которая уже сложилась, и разглядел в них вот такую религиозную этику. Вот появился этот термин как бы, наименование протестантской экономики. Действительно, без доверия, без этики не возникли бы такие просто сегменты, определившие там развитие капитализма, если хотите, там как страховой рынок, фондовый рынок — то есть там, где доверие, без доверия невозможно просто было бы развитие этих институтов. Но это тоже в каком-то смысле уже часть истории.

А. Пичугин

— Безусловно. Я просто к тому, что сам этот разговор, он все-таки начинается не сегодня.

И. Кузьменков

— В России. Конечно, в России, да. Потому что что такое сегодня наша экономика? Вот эти наши такие рыночные, квази-рыночные или смешанная экономика — это экономика, которая возникла не хочу сказать на руинах, но вот на некоем постсоветском экономическом ландшафте. И правила эти очень серьезно менялись, потому что советская экономика была совсем другой. Часть материальной базы сохранилась, но экономические отношения изменились практически полностью. И она на чем-то выстраивалась. И я думаю, что такой, в кавычках с маленькой буквы «библией» вот новой экономики, которая возникала в конце 80-х — начале 90-х, был там маркетинг Котлера, в общем, достаточно такой функциональный, но достаточно примитивный взгляд на экономические отношения. Были другие, в общем-то, экономические там теории и практики. И они создали такую, в общем, гомогенную экономическую среду, в которой все так вот просто: прибыль там, вот такие простые экономические теории. Вот эта гомогенная экономическая среда, плоская такая, не имеющая вертикали, не имеющая ценностного измерения, она обеспечивала потребности, создала рыночную экономику, которая в том или ином виде развивается при поддержке государства и так далее, но в ней нет вот этого, в ней нет вертикали. В ней нет вертикали, в ней нет ценностного измерения, в ней нет идеалистического начала. А опять же, если мы говорим о технологиях — этот вопрос мы тоже затрагивали, то опять же экономическая социология показывает в историческом разрезе, что высокие технологии, технологические прорывы возникают там, где в обществе высокая доля идеалистического мышления, то есть ценностно-ориентированного мышления. Поэтому, разговор об экономике — это о нравственности в экономике, об идеальном в обществе. Это не только разговор о некоем там моральном выборе и жизни отдельных руководителей, значит, которые ориентированы на мораль. Это разговор вообще об эффективности, о движении, о парадигме, о цели и так далее. То есть очень много тем возникает из этого.

А. Пичугин

— Мы продолжим наш «Журнал» через минуту буквально. Я напомню, в этой студии сегодня мои коллеги, Анна Леонтьева и Илья Кузьменков. Анна Леонтьева — ведущая программ на Радио ВЕРА, Илья Кузьменков — главный редактор Радио ВЕРА. Руководитель проекта «Академия «Фомы» Ольга Зайцева, я Алексей Пичугин. И вы никуда не уходите, очень скоро мы все вернемся.

А. Пичугин

— Мы вновь в студии Светлого радио. Друзья, напомню, что это наш традиционный радиожурнал, который в это время всегда в эфире. Напомню также, что в рамках «Журнала» мы встречаемся и обсуждаем какие-то темы из новостной повестки или что-то, что, может быть, нас лично как-то встревожило, порадовало, раздосадовало, о чем очень хочется поговорить, о чем хочется друг с другом поговорить, и с вами обсудить. И сегодня здесь, в этой студии, Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА, Анна Леонтьева, ведущая наших программ, и руководитель проекта «Академия «Фомы» Ольга Зайцева. Я Алексей Пичугин. Оль, ваша история, ваша тема, что вы нам принесли?

О. Зайцева

— Я с радостью каждый раз прибегаю в студию рассказывать про новые материалы, про наши находки в «Академии «Фомы», в мною очень любимом проекте, который мы делаем, где мы рассказываем о смыслах в искусстве и стараемся вскрывать те христианские смыслы, которые заложены на старте во многих мировых шедеврах — в литературе, в живописи, в музыке. И стараемся это делать органично, качественно, профессионально, не натянуто, что самое главное для нас. Вот именно обнаружить, а не придумать, как говорится. Поэтому сегодня, знаете, я хочу, так скажем, в пасхальные дни — у нас еще идет Пасха, хочу рассказать про один наш новый материал, который вышел на Пасхальной неделе. Но прежде, чем я назову автора, я вам его загадаю цитатой. Поскольку здесь очень неслучайные люди, я думаю, что вы сразу его узнаете.

А. Леонтьева

— Как минимум два очень образованных мужчины.

О. Зайцева

— Ну уж давайте не будем прибедняться.

И. Кузьменков

— И столько же женщин.

О. Зайцева

— Столько же, да. Поэтому зачитаю. Да, конечно же, сразу вы узнаете. «Правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле».

А. Леонтьева

— Умные мужчины, пожалуйста.

А. Пичугин

— Сейчас будет минута на обсуждение.

О. Зайцева

— Помощь зала.

А. Пичугин

— Музыкальная пауза.

И. Кузьменков

— Нет, все же очевидно, но я, конечно, хотел бы сохранить интригу до конца программы.

А. Пичугин

— Но это не Булгаков.

О. Зайцева

— Алексей, все упало на ваши плечи.

А. Пичугин

— Это не Булгаков, я сразу сказал.

О. Зайцева

— Все, не Булгаков, да.

А. Пичугин

— А дальше, кто еще обращался к Гефсиманскому саду и двору первосвященника и прокуратору Понтию Пилату — тут просто вся мировая культура обращалась.

О. Зайцева

— Да, все в очереди.

А. Леонтьева

— В общем, вы преувеличили нашу угадливость.

А. Пичугин

— И тут все слушатели сейчас: «Да как же они...»

О. Зайцева

— Тогда еще одну цитату оттуда же: «И невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевало им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла».

А. Пичугин

— Очень знакомая цитата.

О. Зайцева

— Это уже да.

А. Пичугин

— Аня.

А. Леонтьева

— Толстой?

О. Зайцева

— Вот...

А. Пичугин

— Нет.

О. Зайцева

— Как будто бы да, но нет.

А. Леонтьева

— Как-то вот, да, вот это поле вспомнилось.

А. Пичугин

— Похоже на Толстого. Но нет, это не Толстой. Но мы, я так понимаю, в правильном направлении.

О. Зайцева

— Вы очень близки, в правильном направлении. Ну ладно, не буду вас мучить. Это Чехов.

А. Пичугин

— Вот хотел сказать: Чехов.

О. Зайцева

— Это Антон Павлович Чехов. Но самое интересное, почему я вам его загадала? Потому что, согласитесь, вот эти посылы, они как бы...

А. Леонтьева

— Это не «Студент» рассказ?

О. Зайцева

— Это «Студент».

А. Леонтьева

— Все, я вспомнила.

А. Пичугин

— Да.

О. Зайцева

— Все эти посылы, они как будто бы максимально не чеховские. Ведь он же все время как-то нас обламывает, а тут рассказ...

А. Пичугин

— Обламывает в чем?

О. Зайцева

— Во всем буквально.

А. Леонтьева

— Ну он злой.

А. Пичугин

— Ну Чехов не добрый. Чехов не добрый, это факт. Но Чехов...

О. Зайцева

— Честный.

А. Пичугин

— Честный? Нет, он пытается быть честным, наверное.

А. Леонтьева

— Он честный, поэтому злой.

А. Пичугин

— Чехов, знаете, он скорее всеобъемлющий.

А. Леонтьева

— Всеобъемлющий, правильно.

А. Пичугин

— Обычно про Толстого говорят, про Достоевского там... Нет, для меня вот, правда, Чехов — всеобъемлющий.

А. Леонтьева

— Всеобъемлющий — правильное слово.

А. Пичугин

— У меня невыразительная подборка. Я не поклонник Достоевского. Вот сколько бы мы тут ни встречались и ни обсуждали Достоевского... Хорошо, Аля сейчас не слышит нас, наверное, а может, слышит.

А. Леонтьева

— Я ей расскажу все.

А. Пичугин

— Ну вот так всегда. Найдется человек, который все расскажет. Ну, она знает, на самом деле, мы с ней много это обсуждали раз. Я люблю Тургенева и Чехова. Вот это вот почему-то всегда кажется, что... Ну обычно любят Достоевского, там Пушкина, а Тургенева и Чехова как-то отодвигают в сторону, когда речь идет о христианских нарративах. А мне вот так не кажется.

О. Зайцева

— Ну вот с Чеховым интересная история. И Анна очень правильно отметила ту тему, с которой пришла. Это вот один рассказ «Студент», который на самом деле занимает всего лишь две страницы, который прочитать можно за 5–7 минут. Но разбираться в нем можно бесконечно. Сама, когда я училась на филологическом факультете, нам не хватило пары — полторы часа, чтобы разобрать этот рассказ. И сам Чехов этот рассказ отмечал и говорил, что это его любимый рассказ, говорил, что это отделанная вещь. И там буквально нет ни одного лишнего слова. В принципе, у Чехова редко бывают лишние слова, но там все расставлено вплоть до того, с определенным смыслом. И на этих двух страницах действительно столько уровней и столько подтекста, что в нашем новом подкасте, который мы в «Академии «Фомы» сейчас развиваем — это подкаст «Про что?», мы его делаем вместе с Петром Алексеевичем Пашковым, мой соведущий и наш большой друг, большой автор, большой человек. И мы с Петром в каждом новом выпуске раскрываем, раскладываем книги по определенным вопросам, уже нами сформулированным. И на самом деле, наша цель — показать связь большой, настоящей, крупной мировой литературы с евангельским контекстом, который на самом деле во многом определяет те смысловые посылы, которые мы очень часто упускаем. И особенно если мы берем какие-то произведения даже со школы, там особенно, как ни странно, их упускаем. И для нас этот выпуск, он был исключительным в том плане, что обычно мы берем большие книги, там, не знаю, вот мы тут разбирали, например, «Фауста», да? А тут мы разбирали один рассказ целых 45 минут. И нам, конечно, хватило, потому что мы на это настраивались, но можно было разбирать, конечно, и больше, и глубже, и дальше. А почему именно этот рассказ? И все-таки именно вот с ним есть некоторая такая история, что люди говорят, что вот есть Чехов, да, который, в общем-то, не был, так скажем, практикующим православным христианином. Хотя лично для меня эта фигура мне очень близка и импонирует, потому что мне кажется, что это реально человек, который вел христианскую добродетельную жизнь.

А. Пичугин

— А помните, как Шмеман ставил оценки русским писателям по литургике?

О. Зайцева

— Нет.

А. Пичугин

— У него все двойки получили, кроме Чехова, который получил пятерку.

А. Леонтьева

— Ничего себе.

О. Зайцева

— А Чехов, по-моему, на клиросе в детстве еще...

А. Пичугин

— Нет, я вот не помню. Но просто там действительно было где-то размышление отца Александра Шмемана.

О. Зайцева

— Ну, у него же очень такое близкое к церкви детство.

А. Пичугин

— Безусловно, там у него отец, да, все так. Но, казалось бы, у нас есть много писателей, которые свою религиозность и свою веру выводят на первый план. Но когда они начинают описывать что-то церковное, то оно резко сдает, потому что незнание материала выходит на первый план. А Чехов, когда описывает богослужение, он предельно точен.

А. Леонтьева

— А Лескову он сколько поставил?

А. Пичугин

— А Лескова он не оценивал, наверное.

А. Леонтьева

— А, ясно.

А. Пичугин

— Ну да, хорошее замечание.

О. Зайцева

— Мне кажется, что все-таки Лесков, он отличник самый главный в этом плане. Лесков.

А. Пичугин

— Лесков — это традиция. Наверное, да, Лесков, конечно, согласен.

А. Леонтьева

— Вы знаете, я хочу к твоему рассказу добавить, что вот я начала этот «Журнал» и открыла его языками И вот когда ты начала это читать, мне пришла такая мысль: мы часто хотим — вот это я про себя, — покрасивее разговаривать, как-то лучше выражать свою мысль, чтобы вот возвращать этот великий могучий русский язык, не упрощать его. И вот для этого нужно с погружением читать Чехова, Достоевского, Лескова, Толстого. Потому что после них ты начинаешь не просто по-другому говорить, ты думать начинаешь по-другому.

И. Кузьменков

— А скажите, а у меня такой вопрос: какого года рассказ «Студент»?

О. Зайцева

— Так, это, насколько я помню, 1894 год.

И. Кузьменков

— Четвертый год... Четвертый... То есть, ему, наверное, лет семнадцать. Да, я хочу к 1917 году. Вот мне все время такой вот вопрос...

О. Зайцева

— Мы как раз об этом говорили.

А. Пичугин

— 1894-й, да.

И. Кузьменков

— Вот эти чеховские люди — замечательные мечтатели, тонкие, чувствующие, рефлексирующие, которые хотят, вот их же много, если читать Чехова, кажется, что вот и, наверное, их действительно было много. Вот куда они делись? Как они смотрели на все, что происходит потом?

О. Зайцева

— Как раз этот рассказ, мне кажется, наиболее показательный, потому что он там сознательно берет такого героя, который... Вот мы с Петром все-таки в нашем разговоре — не очень хочется спойлерить, но эта мысль у нас звучала, что, вероятнее всего, это как раз один из участников уже восстаний и бунтов в итоге, которые будут в XX веке принимать участие активное.

И. Кузьменков

— Принимать участие, да, то есть тоже искать справедливость таким образом, уже устав от идеализма.

О. Зайцева

— Но вы понимаете, в чем как раз фишка этого рассказа? Что там, если у Чехова чаще всего все-таки герои, они как-то разочаровываются в чем-то, то здесь перед нами предстает студент духовной академии, который в Великую Пятницу идет с охоты. И возвращается очень нехотя домой. И вспоминает, что вот у него там больной отец, мать что-то кастрюли какие-то чистит. Вот с таким вот нежеланием идет он домой, встречает двух женщин по пути, рассказывает им евангельскую историю, и они начинают плакать. И тут в его душе что-то повернулось. И очень часто люди говорят, что вы посмотрите, Чехов на самом деле он не такой, как вы говорите. Вот в этом рассказе это прямо ключ к его такому внутреннему глубинному религиозному переживанию. И что Чехов в этом рассказе он другой, и он как бы вскрывается. А мы вот с Петром Алексеевичем пришли к выводу, что это такая тонкая игра.

А. Пичугин

— Мне кажется, что Чехов, он все-таки, конечно, тяготеет к основному корпусу классической литературы нашей, которая показывает конкретную личность. Вот мы каких писателей ни возьмем, там всегда будет конкретная личность, выведенная на первый план. А для меня вот таким большим бытописателем — из-за своего характера работы, наверное, и он, может быть, один из первых писателей, кто, несмотря на то что он, конечно, тоже пишет про конкретных людей, но он выводит целый пласт какой-то вот такой, знаете, культуры, целый пласт нашего народа начала XX века — это Аверченко. Там вообще подчас не поймешь, какое время, что там, какой год, какая эпоха. Это может быть как сильно после революции, так и до, какой-нибудь нэп, например, так и незадолго до революции. Но Аверченко, он показывает вот весь срез. А если до него — Чехов, возьмите кого угодно, даже Бунин тот же, который позднее жил, они все там наследуют друг другу, и они выводят какую-то личность, и через призму этой личности раскрывают всю картину. А Аверченко вот срез показывает. Можно я быстро сейчас вот соображение свое скажу по поводу Евангелия и русской классической литературы? Вот мне в голову пришло, пока сейчас мы это все обсуждаем, что такая евангелизация русской литературы, она произошла почему не сразу. К Пушкину она отношения, наверное, не имеет. Когда синодальный перевод появился? Когда Евангелие стало доступно на языке, примерно на том языке, на котором говорили люди своего времени?

О. Зайцева

— Вторая половина XIX века.

А. Пичугин

— Да, естественно. Это вторая половина XIX века. И когда у нас типографски отпечатанные синодальные переводы везде разошлись и стали доступны, именно тогда эта евангелизация проникает в русскую литературу. Потому что до того были какие-то примеры переводов, но они были очень или беспомощные, или малодоступные. А вот этот массивный церковнославянский текст, он, конечно, с трудом проникал в нашу светскую литературу. Она сама, конечно, была очень тяжеловесная до Пушкина, но и какие-то евангельские смыслы если и были, то с непосредственно евангельским текстом и сюжетом они практически не пересекались. Вот мне почему-то подумалось так.

О. Зайцева

— Интересная, кстати, мысль. Я вот в этом разрезе не думала. Мне казалось, что это просто советская традиция упразднила, в принципе, этот ракурс и все.

А. Пичугин

— Нет, у нас почему-то мы все время сводим все к тому, что советская традиция упразднила. Советская традиция тоже очень сложная. Советское литературоведение, только на первый взгляд кажется, что оно там о Родине, о Сталине, о еще о чем-нибудь.

О. Зайцева

— А есть Бахтин.

А. Пичугин

— Есть огромное количество литературоведов, которые писали и в стол, и не в стол, и есть огромное количество литературоведов, через тексты которых до заложенного смысла надо продираться. Но мне кажется, это вообще тема для какого-то отдельного масштабного разговора.

А. Пичугин

— А мы здесь внутри нашего традиционного радиожурнала, как всегда, в пятницу в это время он в эфире. И сегодня в этой студии, как всегда, сотрудники Радио ВЕРА и наши друзья из журнала «Фома». Из журнала «Фома» сегодня у нас Ольга Зайцева, руководитель проекта «Академия «Фомы». Анна Леонтьева, ведущая программ, Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА, я Алексей Пичугин. Моя тема такая, она не новостная, но вот в последнее время я часто ловлю себя на мысли, что я об этом думаю. Я долгое время очень смотрел — как всегда, про сохранение наследия хочется поговорить, я смотрел на памятники, которые то здесь, то там разрушаются. Так как образ жизни достаточно кочевой, то ты и обращаешь на них внимание все время. И мне с детства, такого, наверное, еще неосознанного достаточно отношения, казалось, что памятники, которые меня окружают — такие невосстановленные, неопрятные, будь то разрушенные, полуразрушенные храмы, они несут — мне до сих пор, наверное, так кажется, но я немного по-другому стал на все смотреть, — несут такой отпечаток настоящего. Вот их как оставили — неважно, что там храмы могли использовать как зернохранилища, какие-нибудь усадьбы могли быть там лагерями, пионерлагерями, еще чем-нибудь, какой-нибудь колхозной усадьбой, но ничего глобального в них не делали и не переделывали. И я хорошо помню свое первое знакомство с разрушенным храмом — это было в Подольском районе в Подмосковье. Сейчас этот храм давно уже восстановлен абсолютно полностью. А тогда я специально — для меня это было что-то загадочное, я на велосипеде в детстве ездил через какой-то такой небольшой перелесок. И все ждал, когда в поле эта страшная руина покажется. Она действительно была пугающая. Но чем больше я эту руину осматривал, тем больше у меня появлялось вот это ощущение абсолютно настоящего, к чему я могу прикоснуться. В музее же не дадут потрогать, а здесь вот самое настоящее. И в процессе какого-то такого, знаете, религиозного взросления, наверное, да и в процессе того, как я задумывался над вопросами, у меня и с этой точки зрения отношение к разрушенным храмам было вот таким: тут подлинное. Тут вот Христос, Он такой, как Его — догматически неправильно, но понятно, наверное, — Он такой, каким Его здесь оставили. Остатки фресок, они такие, вот как рука того человека, который их в своем каком-то там, знаете, таком порыве веры изобразил, они именно такие и остались. Их никто не трогал, их никто не сумел доломать. И потом Суздаль был много лет и есть. И в Суздале, естественно, все это в полный рост, когда ты там бродишь по полям — а разрушенных храмов десятки, сотни. Тут составлял какой-то каталог небольшой, там ну до сотни нет, наверное, но к ней подбирается. И все это вот во мне продолжало создавать ощущение настоящего. И был такой храм, который я вечно фотографировал, размещал где-нибудь в социальных сетях. И мне даже друзья говорили, вот Миша Хрущев всем хорошо знакомый, мой друг, товарищ, с которым мы и росли вместе, и делаем программы «Прогулки по Москве», «Поездки по Подмосковью», он говорил: «Тебе нужно сделать календарь: 365 фотографий храма в Киболе». И он для меня был каким-то незыблемым, этот храм, он всегда одинаковый. Вот я смотрю свои снимки разных лет за последние 20 с чем-то лет, как я его снимаю, и вот он там — 2004-й, 2005-й, 2006-й, 2007... 2025-й, — и он одинаковый. И вдруг, слава Богу, в этом году все немножко поменялось, и до него дошли руки. И проект «Консервация» замечательный, который Женя Соседов возглавляет, которого мы здесь на Радио ВЕРА все очень любим и ценим, и проект, о котором мы часто говорим, начал там вместе с местной суздальской инициативой работу по консервации этого храма. И я увидел его в лесах. Я увидел, как он меняется. И я увидел, что во мне тоже это отношение меняется на то, что настоящим памятник может быть и в условиях перемен. В том, что его сохраняют — это не значит лишают чего-то настоящего, какого-то подлинного смысла. Я, может быть, немножко путанно это все изъясняю. Но вот я хотел бы ваше мнение узнать, друзья. Как вы считаете, вот не то, что надо, не надо восстанавливать — тут разговор не об этом. А вот у вас нет такого же ощущения, что вот эта руина, она настоящая? А если с ней что-то вот будет происходить, то это, может быть, ее как-то лишит вот того настоящего, которое было заложено? Ну, вот как мог сформулировал.

И. Кузьменков

— Давай я попробую как-то отреагировать.

А. Пичугин

— Попробуйте.

И. Кузьменков

— Потому что, наверное, у меня есть вот схожие ощущения. Я начинал свое знакомство с Россией, с Русью, с православием, с вот переживанием с 88-го года, когда я впервые какое-то осознанное вот путешествие осуществил в русский город. Этот город был Суздаль. Собственно говоря, с него и началась любовь к родине вот такая. И я помню Изборск — то есть я очень много поездил по вот старым русским городам, Плес, — вообще все, что можно было, до чего можно было доехать на электричке, плюс автобус, плюс еще один автобус, плюс еще одна электричка, вот все русские города. Это конец 80-х — начало 90-х. Понятно их состояние. Вот это такое путешествие как бы даже экзотическое по-своему было во многом. Сейчас, оказываясь в тех же местах, я вижу, как это все построено, как это все отреставрировано, уже нет вот этих обнаженных, зияющих, значит, плинф и этого сбитого кирпича, штукатурки, живописно обвалившейся, какого-то цветов растущих или деревьев, растущих деревцев из каких-то крыш и так далее. И вижу, как это все вот прекрасно, и выглядит, наверное, лучше, чем даже только что построенная станция метро. И это как бы все, с одной стороны, радует, а с другой стороны, я переживаю то же самое ностальгическое чувство, которое, может быть, вот как бы ты испытываешь. Ведь что для нас тогда это было? Это была связь времен. Мы восстанавливали связь с тем, что было. Мы пытались по этим контурам...

А. Пичугин

— Других мостиков-то, в общем, и не было.

И. Кузьменков

— Да, угадать, вспомнить, дорисовать, почувствовать, во многом придумать себе, как вот я думаю, что, может быть, вот эту как бы Россию дореволюционную мы себе, мы в нее влюблялись. И, может быть, мы ее точно так же додумывали, как вот сейчас молодежь — вот пытаешься объяснять молодежи, — как молодежь придумывает себе Советский Союз, которого не было.

А. Пичугин

— Да-да-да.

И. Кузьменков

— Глядя на советские фильмы, которые у советского человека вызывали смех, значит, потому что это сплошное вранье и пропаганда.

А. Пичугин

— Сейчас это уже ушло, а вот лет шесть назад это прямо в полный рост. Меня всегда удивляло, как вот, что вот.

И. Кузьменков

— Да. И когда вот это феномен этот появился, я начал думать, что, может быть, мы тоже влюблялись во что-то такое несуществующее или додуманное как бы, да? Поэтому для меня вот эти остовы, они тоже очень важны. И я иногда на них смотрю. То есть, с одной стороны, что-то разрушающееся — это, конечно, боль, это не может как-то вот радовать. С другой стороны, что важно? Важно воспроизводить. Где-то, может быть, и консервировать. Никто же не достраивает, не знаю, Геркуланум там или Парфенон.

А. Пичугин

— Царицыно достроили у нас.

И. Кузьменков

— Но Царицыно не достроили. Царицыно не восстановили, а Царицыно достроили, потому что Баженов же не достроил его.

А. Пичугин

— Да, а у нас достроили.

И. Кузьменков

— Да. Как вот мой любимый храм, вот в Клязьме, Спасский, который просто в 1917 году его достроили, но не успели освятить. И вот в 91-м году или в 90-м он... То есть есть что-то, что просто продолжается. А у меня вот такой, как ты думаешь, если бы не катаклизм, вот как бы развивалась храмовая архитектура? Как бы вот это все выглядело сейчас?

А. Пичугин

— Я очень много думал. Тут на самом деле палка о двух концах. Потому что, с одной стороны, мы бы лишились многих памятников или не увидели их в том виде, в котором нам открыла их реставрация. Это, конечно, не отменяет того, что две трети уничтожены и мы их вообще никак не видим. Но эти трагедии, как бы это нельзя уравнивать и сравнивать. Я думаю, что мировая архитектура, она в любом случае развивалась примерно в том русле, в котором развивалась. И до поры до времени советская была в авангарде. И если бы не было того, что случилось — не было там революции, большевиков, все равно, я думаю, что церковная архитектура во многом бы следовала вот этой традиции мирового русла, так как мы это видим в разных странах. Возможно, мы там увидели бы храмы в России храм Ле Корбюзье. Может быть.

И. Кузьменков

— Вот я тоже думаю, что эта волна прошла бы. Мы бы видели такие храмы от Малевича, возможно, может быть, нет, может быть, сохранялась традиция. Вот я могу сказать, что мне не то чтобы не нравится сейчас, но что, мне кажется, немного обесценивает древность. Это вот я вчера еду по Москве, какой-то незнакомый район, я там первый раз оказался, на востоке. И смотрю — стоит София Новгородская.

А. Пичугин

— Да-да-да.

И. Кузьменков

— Да, явно вот только что построено. Вот мне кажется, вот здесь как-то это так хорошо, но все-таки за Софией Новгородской нужно ехать...

О. Зайцева

— То есть копипаст такой, получается, как будто на 3D принтере напечатали.

И. Кузьменков

— Да-да-да. Понятно, что вот эти идеалы, эти образцы эстетические, художественные и смысловые и так далее, эти референсы, к которым мы обращаемся. Но надо как-то думать, что это храм в XXI веке в России православный — то есть традиция должна развиваться.

А. Пичугин

— А на эти темы проходят конференции, и к нам тоже в программу «Светлый вечер» неоднократно приходили архитекторы, которые об этом много говорили, но они все как один говорят, что проблема в другом. Мы можем сколько угодно предлагать разных проектов — современных, с переосмыслением древнерусской архитектуры, какой хотите, или это будет совершенно что-то новое, но все равно есть заказчик. И заказчик чаще всего — это может быть как приход и это вкус настоятеля, но чаще всего это заказчик, светский человек, который решил профинансировать хотя бы сам проект, и не обязательно кирпичи. И когда он финансирует сам проект, то он уже вносит свои коррективы. А у человека в голове представление, что храм, он может быть только вот как Покров на Нерли, как София Новгородская, как София Киевская. Неважно, вот оно может быть только таким. Или как усадебный храм XVIII века. Но то, что архитектура живая, тут не знаю.

И. Кузьменков

— Вот что является традицией? Вот прости, я договорю, что является традицией? Вот я видел один проект, который традицию, находит рифму этой традиции немножко немного в другом. Вот как деревня была, да, и храм, возвышающийся своими куполами над. А здесь современная деревня — это такой комплекс...

А. Леонтьева

— Жилой комплекс.

И. Кузьменков

— Да, то есть там это даже не те ЖК, которые сейчас там из пятидесяти-шестидесятиэтажных домов, а там жилой комплекс из шестнадцатиэтажных домов. И храм, который возвышается над, купола которого возвышаются над вот этим комплексом, то есть не проваливается, не такая как бы воронка — в этом тоже, это же тоже сохранение традиции. Храм, который блещет своими куполами из-за шестнадцатиэтажных домов. Или как-то по-другому? То есть вот нужно найти какой-то правильный облик современного квартала, в котором современный город и храм, который и традицию, и язык современного города продолжает.

А. Пичугин

— Сейчас буквально 30 секунд, вот по 15 секунд. Аня.

А. Леонтьева

— Ну, я просто, да, буквально в 10 секунд уложусь. Для меня вот в твоем рассказе, Алексей, такой необыкновенный... Вот мы с удовольствием послушали ваши умные разговоры. А для меня вот этот прямо загорелся образ мальчика, который приезжает на велосипеде и трогает стены вот этого старинного храма, и вот это вот потрясающая картина.

А. Пичугин

— Такой артхаус.

А. Леонтьева

— Спасибо за нее.

И. Кузьменков

— Но нужно еще и поле сохранить для этого.

А. Пичугин

— Да, поле есть. Оль.

О. Зайцева

— А я просто восхищаюсь.

А. Пичугин

— А, нет, уже все. А я помню, откуда у меня это началось. Мне Дед Мороз когда-то подарил альбом советский, по-моему, ленинградское издательство «Аврора», на французском языке, с памятниками Золотого кольца. Оттуда все и началось. Дед Мороз тогда знал.

О. Зайцева

— Главное, чтобы трогало душу.

А. Пичугин

— Аминь. Мы сегодня были в нашем радиожурнале, где мы собираемся с коллегами из Радио ВЕРА и нашими друзьями журнала «Фома» и обсуждаем все, что нас вот за последнюю неделю или какой-то более продолжительный отрезок времени тронуло, о чем захотелось поговорить с вами и обсудить друг с другом. Главный редактор Радио ВЕРА Илья Кузьменков, ведущая программ Анна Леонтьева, руководитель проекта «Академия «Фомы» Ольга Зайцева, я Алексей Пичугин, прощаемся. Всего доброго, спасибо и до свидания.

О. Зайцева

— Спасибо.

А. Леонтьева

— Всего доброго.

И. Кузьменков

— До свидания.

---

Все выпуски программы Журнал

• «Журнал от 19.06.2026». Максим Печенкин, Ольга Богданова
• «Журнал от 12.06.2026». Арсений Федоров, Глафира Базурина
• «Журнал от 05.06.2026». Максим Печенкин, Ольга Богданова