«Жизнь и творчество Анны Ахматовой». Павел Крючков

Анна Ахматова, около 1910 года

Наш собеседник — редактор Отдела поэзии и заместитель главного редактора журнала «Новый мир», ведущий научный сотрудник Государственного литературного музея имени Владимира Даля, автор программ на Радио ВЕРА Павел Крючков.

Мы говорили о жизни, творчестве и духовных поисках известного русского поэта Серебряного века Анны Ахматовой. Павел поделился, как Марина Цветаева и Иосиф Бродский отзывались об особенностях характера и творческого пути Анны Ахматовой, и как это нашло отражение в их стихотворениях.

---

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на радио «Вера», здравствуйте, дорогие слушатели. Я — Алла Митрофанова. И сегодня, в последний день июня, мы хотим посвятить ближайший час разговору о человеке, у которого тоже в уходящем месяце памятная дата: 131 год со дня рождения Анны Ахматовой, о которой мы все знаем ещё, наверное, со школьной скамьи, а кто-то, может быть, и раньше — об одном из ключевых имён в нашей литературе. Что мы на самом деле о ней знаем? Чего мы не знаем о ней, о чём, может быть, не догадывались, когда, как это принято говорить, проходили в школе её стихи, а может быть, какие-то даже учили наизусть? На связи с нами сегодня Павел Крючков — наш дорогой коллега по радио «Вера», редактор отдела поэзии и заместитель главного редактора журнала «Новый мир», ведущий научный сотрудник Государственного литературного музея имени Владимира Даля. Павел, добрый вечер.

П. Крючков

— Добрый вечер.

А. Митрофанова

— Ахматова, конечно, невероятная совершенно личность. И часа, думаю, мало, чтобы поговорить обо всём, но давайте, поскольку совсем недавно был её очередной день рождения, попробуем в начале разговора указать какие-то основные события её жизни, как это принято говорить вехи биографии, и черты характера её обозначить, чтобы нам было проще двигаться дальше. Вы глубоко погружены в материал, многие наши слушатели, думаю, с Ахматовой знакомы не настолько близко. Поэтесса, которая начинает свой путь в Серебряном веке. Тогда ещё, наверное, всё-таки поэтесса — чуть позже поэт. Хотя не знаю, как здесь правильно было бы расставить акценты, в данном случае вам слово. И Серебряный век, мы знаем, — это время, когда целая плеяда авторов появилась в нашей литературе. И можно сказать, что Ахматова младшенькая, по сравнению с уже знаменитыми Брюсовым, Мережковским, Гиппиус, чуть позже Блоком и так далее. Каково было её место тогда, в начале XX века, на рубеже веков, когда другие уже, что называется, заявили о себе.

П. Крючков

— Вы знаете, я думаю, здесь надо подходить, опираясь на саму литературную историю, которая для нас уже гораздо более понятна и видна, чем она была понятна и видна тем, кто её творил тогда — в 10-е, скажем, годы прошлого века. Ахматова всё-таки шла наособицу, хотя рядом, плечом к плечу со своими товарищами, с теми, кого она до самого конца своего жизненного пути ценила и считала собратьями. Я имею в виду, конечно, «Цех поэтов» и то движение, к которому она себя причисляла —

акмеистов. Она всё-таки была уже человек и поэт совсем другого литературного склада. После долгого-долгого такого насыщения нашей поэзии тем, что принято называть символизмом, Ахматова пришла с совершенно другим голосом, с другим звуком, с другой музыкой и другой темой. Да, действительно младшенькая и какое-то время была такой. Но вспомним: довольно быстро стала той, что назвали, немножко с улыбкой доброй такой, «Анной всея Руси». Это произошло очень быстро. Я думаю, что было бы здорово нам сейчас, может быть, послушать свидетельство кого-то из её современников, то есть тех людей, которые близки к ней по поколению. Скажем, я более 30 лет работаю в Доме Корнея Ивановича Чуковского, который знал её ещё до выхода первой её книги. Они познакомились, очевидно, на «Башне» Вячеслава Иванова — Гумилёв их познакомил и представил Ахматову как свою ученицу, кстати говоря. И буквально через год вышла её книга «Вечер». И как Корней Иванович потом написал, «вся Россия влюблялась под аккомпанемент её стихотворений. Давайте послушаем. Корней Иванович в поздние свои годы — он 1882 года рождения, а она 1889-го, то есть между ними семь лет. В перспективе уже пожилых людей это небольшая разница, для молодых людей — большая. Он был для неё в те годы, конечно, мэтром, причём таким пугающим немножко. Она написала Николаю Гумилёву, своему первому мужу, в письме такую фразу, что Чуковский собирается читать лекцию о современной поэзии, в частности об акмеизме — а он был уже известный очень критик. «Коля, что-то будет?» — пишет она. То есть поскольку критик — это человек, который видит дальше, больше и своеобычнее, чем сами создатели художественных произведений, особенно такой яркий, как Чуковский, я могу её понять. Вот прошли долгие годы, ей исполнилось 75 лет в 1964 году. И он поздравил её большим эссе «Анна Ахматова». И внутри этого эссе сказал несколько слов об их знакомстве и о её молодой лирике. Давайте послушаем этот кусочек — о ранней Ахматовой говорит Корней Иванович Чуковский.

А. Митрофанова

— С удовольствием.

(Звучит запись.)

К. Чуковский

— Я познакомился с Анной Ахматовой в 1912 году — больше полувека тому назад. Помню её тоненькой, очень похожей на девочку. И могу засвидетельствовать, что уже тогда, в годы её первых стихов, она была всё так же мужественна, верна себе и величава. И теперь, когда вместе с другими почитателями Анны Ахматовой я праздную светлый её юбилей, во мне с утра до вечера особенно громко и неотступно звучат её крепкие, классически чёткие, прозрачные строки, созданные ею за полвека неутомимой и мудрой работы над словом. Когда появились её первые книжки, меня, я помню, больше всего поразила чёткость её поэтической речи, конкретность, осязаемость всех её зорко подмеченных, искусно очерченных образов. Это непростая простота языка, доступная лишь большим мастерам, всё это резко отличало Ахматову от поэтов предыдущей эпохи, которые тяготели к расплывчатым символам, туманным и зыбким абстракциям. В начале её творческой жизни её огромный музыкально-лирический дар сказался главным образом в стихах, посвященных томлениям, мукам, безумствам, радостям и тревогам любви. Здесь власть её лирики была беспредельна. Сквозь все любовные стихотворения Ахматовой проходит мечта о любви, как о чистом и возвышенном чувстве: «Ведь где-то есть простая жизнь, и свет прозрачный, тёплый и весёлый. Там с девушкой через забор сосед под вечер говорит, и слышат только пчёлы нежнейшую из всех бесед».

П. Крючков

— Вот я хочу сказать, что стихотворение, начало которого Корней Иванович сейчас читал, написано Ахматовой в её день рождения — написано 23 июня 1915 года в Слепнёво. Обратите внимание на эти замечательные его слова о непростой простоте. В общем-то, Корней Иванович во многом ответил на ваш вопрос. Правда ведь?

А. Митрофанова

— Думаю, да. Я сразу вспомнила, вы уж простите меня за штамп, понимаю, наверное, это первое, что приходит на ум, но вот эта непростая  простота: «Я на правую руку надела перчатку с левой руки».

П. Крючков

— Да, эту перчатку вся Россия твердила наизусть, действительно. Это действительно непростая простота.

А. Митрофанова

— Вы знаете, по-моему, уже тогда... 1911 года стихотворение, если я не ошибаюсь, и практически сразу появились пародии: «Я на правую ногу надела калошу с левой ноги». Это дорогого стоит.

П. Крючков

— Конечно. Она задела, безусловно, этим простым образом, очень точным, женским — ведь это же ярчайшая психологическая деталь. Эта деталь очень точно показывает, какой переворот происходит в душе и в сознании человека, захваченного любовным чувством.

А. Митрофанова

— Да, при это явление, которое окрестили злым словом «подахматовки», то есть подражательницы Анны Ахматовой появились, я так понимаю, тоже практически сразу, очень вскоре после того, как вышли первые сборники Анны Андреевны. И я не знаю, как это охарактеризовать — зависть такая?

П. Крючков

— Нет, это очень просто. Мне кажется, уже сейчас из того читательского опыта, который худо-бедно сложился, это объяснимо вот чем: как только человек находит самую яркую краску и самое ёмкое слово, оно так прочно проникает в сознание современников, что неизбежно люди попадают под его воздействие до такой степени, что оно вытесняет их собственное, будем говорить, начальное или слабое дарование. Оно вытесняет до такой степени, что они впадают от него просто в физиологическую зависимость. И из этого появляются подражатели. Но это как раз и говорит о подлинности поэта. Давай не будем даже далеко уходить — вот мы сегодня, вероятно, будем говорить об Иосифе Бродском, 80-летие которого в этом году отмечалось. Ведь, смотрите, когда появились стихи Бродского, довольно быстро его поэтическая вселенная повлияла на несколько поколений поэтов, которые попали от него в колоссальную зависимость, часто подсознательную. Это говорит о его единственности — вот как ни парадоксально. Появление армии подражателей говорит об единственности исходника, и больше ни о чём.

А. Митрофанова

— Удивительное такое яркое начало. Но ведь, смотрите, ведь на протяжении всей жизни Ахматова не перестаёт писать. А уходит она уже в 60-е годы. И надо сказать, ведь кто были её современники в самом полном смысле этого слова — люди, с которыми она познакомилась ещё в юности, с которыми она начинала? Многие из них ушли, многие не дожили до 60-х. Рядом с ней в 60-е — Чуковский, Пастернак. Ну, кто ещё?

П. Крючков

— Из громких имён практически действительно никого и не осталось. Эти двое — это наиболее, может быть, действительно яркие фигуры. Она действительно пережила всех, прожила невероятную совершенно судьбу. Вообще говоря, вот я думал сегодня о том, что мы будем беседовать, как-то проходился взглядом по книжным полкам здесь у себя на даче, откуда говорю, и всё мечтал, думал: вот кто бы нам с вами, Алла, сказал о ней на коротком пространстве, учитывая ту русскую литературную традицию, которая мерцает сейчас за нашим разговором, кто бы сказал наиболее ёмко? Вы знаете, у меня нашлось такое, я даже готов вам показать, может быть, вам это понравится, потому что это охватывает всю её судьбу и выпукло показывает очень русскую противоречивую парадоксальность этой судьбы. Потому что в 10-е годы наш коллега по Литературному музею, ныне заведующий Домом-музеем Достоевского, Павел Евгеньевич Фокин сделал замечательный книжный проект. Я долгое время сопротивлялся подзаголовку этого проекта. Там имя человека и подзаголовок, скажем: «Ахматова. Без глянца». Только недавно я сообразил, что фраза «без глянца» не имеет отношения к гламуру 90-х и двухтысячных, а она вытащена из стихотворения Маяковского о Пушкине, помните: «Навели хрестоматийный глянец», — где он говорит о пушкинистах. И дальше говорит, что «вы бушевали, африканец». Это, конечно, слово Маяковского. Я позвонил специально Павлу Евгеньевичу — он подтвердил. И вот у него есть в этой серии книга «Ахматова». Каждая книга устроена таким образом... Это принцип Вересаева — помните книжки Вересаева о Пушкине, о Гоголе? Там главы, такие части, названы такими линиями судьбы и линиями человеческой натуры: «Личность», «В кругу семьи», «На Парнасе», «Жизнь и судьба» и вот, кстати, златоустое — «Анна всея Руси». А внутри такие подглавочки. И дальше только с помощью цитат из современников — вот вы говорите о современниках — только с помощью цитат из современников. Но к самой книге предисловие Павла Фокина. И вот в этом предисловии он элегантно поэтическим языком очень точно сказал об Ахматовой... Давайте я просто прочитаю, мне кажется, это очень точно. Он говорит: «Образ Ахматовой постоянно двоится. «От ангела и от орла в ней было что-то» (Марина Цветаева). То «царскосельская насмешница», то «прокажённая». То «весёлая грешница», то скорбная плакальщица. Беспомощная и могущественная. «Надменная» и «простая». То замкнутая в себе, то в сумасшедшем вихре «ахматовки», — это когда в Москве к ней шло такое на поклонение. — То нищая, в убогом рубище и с сумой, то сыпящая деньгами и подарками. Ленинградка и москвичка. Собеседница Данта и Пушкина — соседка по коммунальной квартире. Жена без мужа. Мать без сына. Русский поэт с татарским именем. Всё жило в ней органичной жизнью — жизнью родной земли, своего народа. Двойственность Ахматовой — это двойственность самой России: золотой России Пушкина и сумеречной России Достоевского», — конец цитаты. Вот, мне кажется, это замечательно точно схвачено. Понимаете, Сталин, который всегда чувствовал присутствие её, — мы об этом с вами знаем, и постановление это знаменитое, и обронённая им фраза «как поживает наша монахиня?» — вот как раз Павел Фокин думал, очевидно, в чём был феномен, в чём было явление Ахматовой, что так тревожило тирана, властителя, правителя? И вот он сказал, что «муза Ахматовой говорила на языке «подслушанных слов». И это был голос самой России — тихий, глухой, непримиримый. Сталину нужна была покорная и подвластная страна, а Ахматова являла пример смирения и свободы». Вот заметьте эти два слова рядом — «смирение» и «свобода». Я думаю, что это было заложено ещё в очень-очень ранних её стихах — она сама этого не осознавала. Даже в самых лирических, даже в самых, как говорят, пейзажных это содержало в себе. И к старости она пришла с этим же багажом, но уже у ореоле того величия, которое обеспечено было драматизмом и просто трагизмом её судьбы, которой, конечно, никому не пожелаешь.

А. Митрофанова

— А можем мы сейчас послушать что-нибудь из ранних её стихов, например, из сборника «Чётки»? Есть же у вас звуковые автографы?

П. Крючков

— Да, есть. И недавно, уже в этом веке, отыскались, благодаря архивисту Юрию Метёлкину, создателю портала «Старое радио», отыскались её записи 46-го года. Она была в эфире детской программы «Невидимки» в Москве. Это был апрель 1946 года, то есть за три месяца до постановления, она ещё ничего не может даже представить, что с ней произойдёт через три месяца — это был триумфальный для неё месяц. И она приехала в Москву, в частности были здесь юбилейные дни Маяковского. На радио её позвали прочитать стихотворение «Маяковский в 1913 году». И пользуясь случаем, что она в студии, Лев Кассиль, ведущий программы, попросил прочитать что-то ещё. И она прочитала два стихотворения. Она прочитала знаменитое стихотворение времён войны «Мужество» — мы об этом будем потом говорить. И она прочитала, по-моему как раз из «Чёток», очень любимое своё старинное стихотворение «Цветов и неживых вещей...» 1913 года. Вот мы услышим сейчас голос Ахматовой, которой ещё нет 60 лет, очень звонкий, торжественный. Но всё услышите сейчас сами — Ахматова читает стихотворение «Цветов и неживых вещей...». А предваряет её чтение, повторюсь, Лев Абрамович Кассиль.

(Звучит запись.)

Л. Кассиль

— Анна Андреевна Ахматова была так любезна, что по нашей просьбе пришла сегодня в редакцию «Невидимки». Прочтите ещё, Анна Андреевна!

А. Ахматова

— Цветов и неживых вещей

Приятен запах в этом доме.

У грядок груды овощей

Лежат, пестры, на чернозёме.

Ещё струится холодок,

Но с парников снята рогожа.

Там есть прудок, такой прудок,

Где тина на парчу похожа.

А мальчик мне сказал, боясь,

Совсем взволновано и тихо,

Что там живёт большой карась

И с ним большая карасиха.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на радио «Вера» продолжается. Напомню, что сегодня на связи с нами редактор отдела поэзии и заместитель главного редактора журнала «Новый мир», ведущий научный сотрудник Государственного литературного музея имени Владимира Даля, автор программ на радио «Вера», посвящённых литературе, Павел Крючков — наш дорогой коллега. Павел, огромное спасибо вам за звуковой автограф Анны Ахматовой, тем более про моих любимых карася и карасиху. Извините.

П. Крючков

— Я тоже так люблю эти стихи. Но это действительно спасибо тем, кто сохранил, а спустя годы, и нашёл этот автограф. Потому что а что может быть замечательнее, когда мы слышим человека? Я всегда говорю вослед своему учителю, замечательному нашему звукоархивисту Льву Алексеевичу Шилову, всегда повторяю его слова, как раз сказанные по случаю Ахматовой. Он говорил о её аудио-наследии на научной конференции и рассказывал, как важен её голос, который, кстати, очень точно когда-то Георгий Чулков, кажется, один из её современников, назвал «стилем скорбного воспоминания». Это замечательно, по-моему, сказано. И Шилов говорил о ней, и как-то у него кончились всякие такие научные слова и он сказал: «Послушайте, ведь авторское чтение — это маленький вариант бессмертия». Человека нет, он давно умер. Мы включаем... нажимаем, в нашем случае кнопку «play» на планшете я нажимаю, и что звучит? Звучит живой голос живого человека — согласитесь. То есть в эту минуту он жив — это замечательно.

А. Митрофанова

— Удивительно — вот то, что вы ещё до этого звукового автографа приводили слова Фокина об Ахматовой. Там всё время дихотомия, то есть её внутренняя какая-то невероятная вот эта вот гамма от чёрного до белого. От стихов «Все мы бражники здесь, блудницы» до желания уйти в монастырь. И каким-то образом...

П. Крючков

— Да-да, Алла, простите, вы так замечательно сейчас это сказали. Вы это вычитали из стихов — то, что вы сейчас говорите? Как у вас это — желание уйти в монастырь? Оно ведь на самом деле действительно где-то там мерцает, очевидно, да?

А. Митрофанова

— Вы знаете, у меня такое впечатление сложилось, что на каком-то фоновом уровне эта мысль периодически возникала у неё в голове. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что...

П. Крючков

— Нет-нет, возникала. Может быть, это даже каким-то эхом долетело и к вам через нашу радиостанцию, через наше светлое радио «Вера». Потому что когда-то, уже прошли годы, я делал закладку, посвященную одной из лучших и моих очень любимых книг об Ахматовой её молодого друга, слава Богу, ныне живого, Анатолия Наймана, который очень ей помогал, и они посвящали друг другу стихи и так далее. Так вот, Анатолий Генрихович однажды по моей просьбе прочитал отрывочек крохотный из своей книжки «Рассказы о Анне Ахматовой», а она досталась ему очень пожилым человеком, уже разменявшим далеко свой седьмой десяток. И вот однажды они заговорили о том, каков вот этот новый прилив славы, который свершился действительно. Она приезжала в Москву из Ленинграда, останавливалась на Ордынке. И у неё был расписан день с утра и до поздней ночи — просто толпой шли люди. Причём шли люди не только литературного круга или журналисты, или те, кто занимался диссертациями и прочее, а иногда приходили люди, которым просто не к кому, кроме как к ней, было прийти. Потому что она считалась, и справедливо считалась, как бы тайновидцем. Ну вот приходила женщина, от которой ушёл муж, и эта женщина понимала, что ей некого спросить совета, как себя вести, кроме как у Анны Ахматовой — говорят, она в Москве. И она искала с ней встречи. Знаем ли мы, вообще говоря, в литературе подобные примеры, когда к писателю, к литератору шли за тем, чтобы разрешить какие-то сюжеты внутренние, связанные со своей просто личной жизнью. И я помню, что попросил Наймана записать мне на магнитофончик отрывок, как раз связанный с теми словами, Алла, которые вы сейчас произнесли. Мы ведь с вами не договаривались, и я буквально за час до нашего эфира нашёл эту крохотную цитату, относящуюся к её последним поздним годам, где она говорит ровно об этом. Давайте я вам сейчас её покажу и нашим слушателям тоже? — вот это чтение Найманом фрагмента из своей книжки. Хорошо?

А. Митрофанова

— Обязательно.

(Звучит запись.)

А. Найман

— Незадолго до её смерти у нас случился разговор о тогдашнем её положении: о новой славе, пришедшей к ней, и о пошлости, сопровождавшей эту славу, о высоком авторитете и о зависимости от газетной статьи и чьих-то мемуаров, Нобелевского комитета, иностранной комиссии Союза писателей, о бездомности и о зависимости от чужих людей, о старости, болезнях и о десятках телефонных звонков, писем. Сперва она держалась гордо, повторяла: «Поэт — это тот, кому ничего нельзя дать и у кого нельзя ничего отнять», — но вдруг сникла и, подавшись вперёд, со страданием в глазах и упавшим голосом почти шёпотом выговорила: «Поверьте, я бы ушла в монастырь — это единственное, что мне сейчас нужно, если бы это было возможно».

П. Крючков

— Но вот вы слышали.

А. Митрофанова

— Да, удивительно. А вы знаете, Павел, по правде говоря, такая мысль возникла у меня — вот я сейчас пытаюсь понять, откуда это ощущение сложилось, — наверное, всё-таки из «Поэмы без героя». Это произведение, которое считается одним из её ключевых, и можно сказать, что она в нём определённые итоги подводит. Поэма, которая начинает создаваться в 1940 году и в которой описаны события 1913 года — как раз того самого Серебряного века, о котором мы с вами кратко чуть выше уже поговорили. Там описана трагедия поэта Всеволода Князева, который был безответно влюблён в Ольгу Глебову-Судейкину, подругу Ахматовой, и покончил с собой от несчастной любви. И вы знаете, вот эта как будто даже сокрушённость Ахматовой: «Сколько гибели шло к поэту. Бедный мальчик, он выбрал эту», — как будто бы тогда человек остался неоплаканным, и Ахматова в 40-м году подхватывает эту историю, как будто прокручивая её снова и предъявляя счёт к самой себе: а где ты была, когда человеку рядом с тобой было больно? И поскольку 13-й год предвоенный и 40-й год предвоенный, то вот это предвестие определённое того, что, если мы так невнимательны друг к другу, порой бывает, что на свете, в ответ на нашу вот эту нелюбовь, случаются катастрофы. Может быть, я опять же ошибаюсь, но мне кажется, что в «Поэме без героя» и эта мысль тоже есть. Что вы думаете?

П. Крючков

— Я тоже думаю, Алла, что она там есть. Более того... это очень интересно, это отдельная, может быть, тема, но кратко скажу. Ахматова недоумевала, когда люди относились к «Поэме без героя» как к некоему кроссворду, который бесконечно нужно расшифровывать. Она полагала, что эта вещь очень прозрачная и ясная. И я понимаю, что она чувствовала, когда без конца это утверждала. Хотя с другой стороны, есть тайнопись, конечно, в этой вещи. Да, это подведение итогов, и на самом деле это глубоко... вот тут я воспользуюсь этим словом — это глубоко законспирированная такая, зашифрованная, но зашифрованная именно в литературном отношении, исповедь дочери века сего. Потому что она, помните, сказала где-то: «Мы ни единого удара не отклонили от себя». Разные были удары. Серебряный век оказался... тоже вот вы говорите о дихотомии — в одно и то же время он оказался таким временным отрезком, на котором русская литература подарила читателю сразу в одной точке феноменальных поэтов, невероятного дарования — их всех могла бы родить вообще теоретически одна мама, да? И вместе с тем эта эпоха принесла такой клубок искушений, такое погружение в тёмное, в приближение к князю века сего, к тьме, что устоять смогли только люди с совершенно особым таким замесом внутренним. И вот тут, мне кажется, важно сказать, что Ахматова с юности была религиозна. Вот слова критика Эйхенбаума, который не хотел этого, о монахине и блуднице, которые потом бессовестно перевернули и использовали референты Андрея Жданова, секретаря Ленинградской парторганизации, когда готовили постановление. Они, если убрать с них всё, что на них налипло и из-за постановления, и из-за такой литературной запальчивости самого Бориса Эйхенбаума, на самом деле содержат в себе этот очень простой расклад. Потому что человек, пишущий стихи, живущий внутри лирического слова, постоянно раздираем страстями. Ведь не зря мы слышали с вами, как Корней Иванович говорил, что она мечтала о простой и чистой любви. Но это именно всегда остаётся мечтой, потому что человек приходит к человеку со всем тем грузом всяких смятений, безобразий, горечей, гордости, который никуда от него не девается, который только налипает и налипает, как ракушки на днище корабля. И тут вспыхивает костёр чувств, и представляете, как это всё корёжится и горит в этом пламени.
С Ахматовой произошла очень важная история: она довольно рано осознала свой дар и свою ответственность перед читателем, оставаясь при этом обычным земным человеком, грешным, но, повторюсь, всё-таки человеком верующим, религиозным. Ей не нужно было ничего по этому поводу выдумывать. Люди, к ней близкие, но неверующие, думали, что её религиозные стихи — это такие, знаете, иллюстрации к страницам Священного Писания. Ничего подобного. Она воспринимала всё, происходящее в Библии как то, что происходит и с ней лично. Она видела Лотову жену, она была где-то там вдалеке, стояла и видела спины жён-мироносиц. Она это абсолютно переживала. И как мне кажется по моему неразумию, Господь,проведя её через все эти страшные испытания её судьбы, подарил ей вот её последние самые дни... Вы знаете, когда она умирала — она ещё не знала, что её не станет — вот в этой санатории подмосковной, ведь последнее, что её волновало, это то, что нашлись Кумранские рукописи. Она попросила принести ей Новый Завет — она хотела сравнить. Это удивительно — умереть с этим. Вот прийти в слово, в литературу с размышлениями, что «все мы бражники здесь, все блудницы, а уйти из литературы с мыслями о Кумранских рукописях и о Новом Завете. Согласитесь.

А. Митрофанова

— Вспоминаются эти яркие строки из «Реквиема»: «Магдалина билась и рыдала, ученик любимый каменел, а туда, где молча Мать стояла, так никто взглянуть и не посмел». Она же и о Пресвятой Богородице и о себе самой — плачущей у тюрьмы, куда её не пускают к сыну.

П. Крючков

— В том-то и дело. Она это всё воспринимает, как происходящее здесь и сейчас.

А. Митрофанова

— Мы прервёмся сейчас буквально на одну минуту, Павел. Во второй части нашего разговора мне бы очень хотелось, чтобы мы с вами отметили и те стихи, которые Ахматова создаёт во время войны. Они же ведь тоже невероятны. Ну и потом, чуть позже, в 60-е годы. Напомню, что в программе «Светлый вечер» на радио «Вера» сегодня редактор отдела поэзии и заместитель главного редактора журнала «Новый мир», ведущий научный сотрудник Государственного литературного музея имени Владимира Даля, автор программ на радио «Вера», наш коллега Павел Крючков. Я — Алла Митрофанова. Буквально через минуту мы снова с вами.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на радио «Вера» продолжается. Ещё раз здравствуйте, дорогие слушатели. Я — Алла Митрофанова. И на связи с нами сегодня Павел Крючков — наш дорогой коллега, редактор отдела поэзии и заместитель главного редактора журнала «Новый мир», ведущий научный сотрудник Государственного литературного музея имени Владимира Даля, автор блестящих литературных программ на радио «Вера». Павел, мы об Анне Ахматовой сегодня говорим. И вы знаете, поскольку такой юбилейный у нас год — 75-летие великой победы, невозможно не вспомнить о тех стихах, которые она создавала в то время, когда, в общем-то это было, наверное, крайне непросто. Вот начинается война. Ахматова — она ленинградка, как она потом скажет в той же «Поэме без героя» о Ленинградской симфонии Шостаковича: «Превратившись нотной тетрадкой знаменитая ленинградка возвращалась в родной эфир». Вот эти слова «знаменитая ленинградка», на мой взгляд, абсолютно применимы и к ней самой, и во многом благодаря тем стихам, которые, как только она их породила, моментально разлетелись. Вот стихотворение «Мужество», например.

П. Крючков

— Да, перед тем, как перейти к «Мужеству», я скажу, что в эту минуту, когда вы рассказывали, вспомнил, что я читал — собственно говоря, я у аудиоархивиста Шилова это прочитал, он напомнил эту историю, что она однажды в начале войны читала по радио, когда шли обстрелы. Эта запись не сохранилась. Но вы можете себе представить, что было бы, если бы она нашлась? То есть голос Ахматовой, читающей в микрофон стихи, и мы явственно слышим разрывы бомб и снарядов. Слова её «я была тогда с моим народом, где народ, к несчастью был» применимы ко всему и всегда. У неё первое военное стихотворение родилось ещё до эвакуации. И оно было написано в традиции пушкинской и допушкинской, даже я бы сказал в державинской традиции. Это было стихотворение «Клятва». И оно было обращено к женщине, которая прощается со своим любимым, уходящим на фронт. После этого Ахматова уезжает в эвакуацию. И там в 1942 году она создаёт «Мужество» — стихотворение, про которое, когда она писала, она говорила тоже в то время тогда находящейся в Ташкенте своему другу, редактору Лидии Чуковской, что «я сейчас пишу стихи о русском Слове». Я хочу заметить, что во всех публикациях, если я не ошибаюсь, и в ранних советских, это слово «Слово» идёт по-евангельски с большой буквы. Сохранилась такая запись, сделанная в пригородном ленинградском Комарове, где у неё был маленький литфондовский домик, ей выделенный, сделанная, представьте, Алла, в День победы, то есть 9 мая 1965 года. Это последний День победы в её жизни. В этот день к ней приехал Лев Шилов с магнитофоном. Она ему довольно много читала, даже испугалась объёму, который он попросил её прочитать. В частности она прочитала большие куски из «Реквиема». И вот она прочитала ему этот свой цикл, который начинался с «Клятвы», ещё созданной в Ленинграде, и дальше там и «Мужество», «Щели, в саду вырытые», детям посвящённые, — вот этот цикл «Ветер войны». Давайте послушаем кусочек этой записи, сделанной в Комарово 9 мая 1965 года, она даже, по-моему, там в самом начале говорит, где она это читает. Она и книжки когда надписывала, всегда говорила, что надо писать где и когда. И вот она говорит, где она читает, называет место, и называет дату, и читает эти два маленьких — ну, «Клятва» совсем крохотная, и читает «Мужество». Это её одна из самых последних магнитофонных записей. Давайте я сейчас это включу.

(Звучит запись.)

А. Ахматова

— Я прочту стихи из цикла «Ветер войны». Они написаны во время войны в Ленинграде и в Ташкенте и войдут в мою новую книгу «Бег времени». Я читаю эти стихи 9 мая 1965 года в Комарове.

«Клятва».

И та, что сегодня прощается с милым, —
Пусть боль свою в силу она переплавит.

Мы детям клянёмся, клянёмся могилам,

Что нас покориться никто не заставит!

«Мужество».

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова, —

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесём,
И внукам дадим, и от плена спасём

Навеки!

П. Крючков

— Я сейчас вспоминаю, что когда-то, на одном из её дней рождения в Комарово — я в этом году ездил, но, конечно, в новом режиме, в этом пандемийном, мы там записывали в честь Ахматовой, как приношение ей такой специальны й вечер на фоне её домика. Я вспоминаю, что однажды на одном из таких вечеров Анатолий Генрихович Найман, говоря об этом стихотворении, которое мы слушали из динамиков на поляне вместе с комаровцами, сказал, что эти строчки «Не страшно под пулями мёртвыми лечь, не горько остаться без крова» каким-то таким воздушным путём, совсем таким потусторонним путём отсылают нас в том числе и к теням её погибших современников, погибших в совсем другом раскладе временном и событийном. Я имею в виду убитого в 1921 году Николая Гумилёва — «не страшно под пулями мёртвыми лечь». И оставшегося бездомным и канувшего в неизвестность Осипа Мандельштама. Я думаю, что эта догадка очень верна и точна. Это к нашим с вами разговорам о том, что она ничего не забывала, и нигде никакие нити не прерывались.

А. Митрофанова

— Не случайно эпиграф к «Поэме без героя» — это фраза из герба Фонтанного дома, герба Шереметевых, «Бог сохраняет всё». Удивительно. Причём это ведь 65-го года запись, в 66-м она умирает. К этому моменту уже нет Пастернака, то есть она остаётся... кольцо как бы сужается, вокруг неё всё меньше тех людей, с которыми она начинала свой путь. И при этом появляются молодые.

П. Крючков

— Во всяком случае в поэзии уж точно она остаётся практически одна. Потому что говорить всерьёз о людях, вроде Сергея Городецкого здесь не приходится — это не серьёзный был бы разговор. Но людей, создавших поэтические вселенные, а она принадлежит к таким людям, — она осталась просто одна.

А. Митрофанова

— Очень непростые ведь у них были отношения с Пастернаком: и дружба, и я не знаю, было ли там соперничество, но, наверное, это можно допустить, предположить — здесь вы лучше меня расскажете. Но ведь уход Пастернака для неё становится таким невероятным ударом.

П. Крючков

— Ударом и событием. Потому что она вообще воспринимала такие вещи, как переход... что такое смерть в её понимании верующего человека? Это переход из одной жизни в другую — из жизни, в которой ты с человеком мог общаться, наблюдать его живого, непосредственного, со всеми причитающимися к этому делу человеческими чертами: естественными, смешными, горькими, нелепыми, невероятными и прочее — в ту жизнь, общение с которой и с ним в этой, в той жизни, в другой, в вечной возможно только на уровне мечты, на уровне какого-то внутреннего диалога. И вот этот момент смерти для неё, для Ахматовой, всегда подводил черту. Она, когда умер Пастернак, была в Москве, была в Боткинской больнице, и на следующий день после его смерти написала стихотворение. А потом через десять там же, находясь в больнице, написала ещё одно. И это стихотворение «Умолк вчера неповторимый голос» — а мы с вами, кто знает, слышал голос Пастернака, его много раз издавали на виниловых пластинках, и в телевизионных программах, мы помним это невероятное такое его пение особенное...

А. Митрофанова

— Гудение такое.

П. Крючков

— Да, гудение, такой гул. Она не только имела в виду сам звук, саму фонетику, конечно, потому что Пастернак — это человек, и она об этом пишет в записных книжках своих, для которого русская природа, природа вообще была совершенно особым собеседником. То есть на уровне матери и жены — вот на этом уровне, то есть это что-то такое совсем-совсем крепко пуповиной соединённое. Но поразительно, что в этих стихах, во втором стихотворении — мы сейчас как раз сможем услышать, я с радостью поделюсь с нашими слушателями и с вами и сам с наслаждением послушаю эту не очень хорошо сохранившуюся, но уникальную запись. Тоже сделанную, кстати, в знаковый день: она будет читать стихи в свой последний день рождения — в Москве, 23 июня 1965 года. И вот во втором стихотворении «Словно дочка слепого Эдипа, муза к смерти провидца вела» я только сейчас как-то обратил... у неё же нет ни одного случайного слова. Вот как мы с вами слышали «Клятву», помните, она говорит вот этой девушке, которая прощается с возлюбленным, он уходит на фронт: «пусть боль свою в силу она переплавит»? Боль — ей очень больно и страшно. И Ахматова так протягивает ей руку и говорит: «Переведи это в позицию силы, потому что мы должны сохранить это всё». И вот здесь мы услышим, как она, говоря о Пастернаке, говорит: «Муза к смерти провидца вела», — и сравнивает с Антигоной. Это поразительно. Тут всё поразительно. А то, что Пастернак в последние свои месяцы работал над пьесой «Слепая красавица». И то, что она называет поэта-собрата «провидцем», учитывая, как вы очень точно сказали, их далеко не простые отношения. В поздние годы, когда они встречались, она не раз потом вспоминала, что Пастернак не очень хорошо знал, вообще говоря, её поэзию — в Переделкине они виделись... Он отлично понимал, кто это, но не очень хорошо знал. Но у него внутренний мир так был устроен, что ему впускать туда что-то ещё большое было довольно сложно. Я даже думаю, что и Цветаеву, которая была его собеседником на протяжении очень долгого времени в письмах, — я не думаю, что он так уж глубоко знал её стихи. Ему важно было другое — это была такая система сообщающихся сосудов, подпитка друг друга голосом, речью, звуком и так далее. Ахматова, оплакивая Пастернака, обратите внимание, оплакивает планету Земля. Вот земная Земля, родная земля осталась без живого поэта — того поэта, который по ней ходил. И вот теперь нам остаётся только читать его тексты. Она читает это в Сокольниках, повторюсь, 23 июня 1965 года в квартире своей подруги — замечательной Любови Давыдовны Большинцовой-Стенич, вдовы писателя Стенича. Записал её Давид Людвигович Файнберг, которому я кланяюсь за эту запись. Он вспоминал, что в этот день пришли поздравить Ахматову Эмма Герштейн, её многолетняя подруга Надежда Яковлевна Мандельштам, было жарко, открыли окна. И он напомнил ей, что она согласилась записаться, достал магнитофон, и Ахматова читала. И он даже сфотографировал — есть фотография этого дня. Вот мы сейчас услышим, как она в свой последний день рождения читает стихи, написанные за пять лет до того, памяти Бориса Пастернака.

(Звучит запись.)

А. Ахматова

— Памяти поэта.

Как птица мне ответит эхо (Борис Пастернак).

Умолк вчера неповторимый голос,

И нас покинул собеседник рощ.

Он превратился в жизнь дающий колоссальную

Или в тончайший, им воспетый дождь.

И все цветы, что только есть на свете,

Навстречу этой смерти расцвели.

Но сразу стало тихо на планете,

Носящей имя скромное Земли.

Словно дочка слепого Эдипа,

Муза к смерти провидца вела,

А одна сумасшедшая липа

В этом траурном мае цвела

Прямо против окна, где когда-то

Он поведал мне, что перед ним

Вьётся путь золотой и крылатый,

Где он вышнею волей храним.

П. Крючков

— Вот видите, непростые отношения, а что он ей сказал? Он ей сказал, что однажды вот около этой липы, о которой она говорит, что он видит путь «золотой и крылатый, где он вышнею волей храним».

Всякому ли человеку, собрату, сосестре по цеху литературному можно доверить такое, даже сказанное в состоянии некоторого экстаза, некоторого такого внутреннего возбуждения? Нет, далеко не всякому. Правда?

А. Митрофанова

— Согласна.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на радио «Вера» продолжается. Наш дорогой коллега Павел Крючков, редактор отдела поэзии, заместитель главного редактора журнала «Новый мир», ведущий научный сотрудник Государственного литературного музея имени Владимира Даля, с нами на связи. И мы продолжаем разговор об Анне Ахматовой. Совсем немного времени остаётся, а вместе с тем, Павел, ведь вот ещё одна грандиозная тема, которая есть в её жизни. Мы говорили с вами, что в 60-м году она прощается с Пастернаком, потом остаётся одна. Но на самом деле ведь не одна, потому что вокруг неё образуется целое, не знаю, новое созвездие, наверное, можно так сказать.

П. Крючков

— Да, она называла этих людей молодых «волшебным хором». По-моему, это замечательно.

А. Митрофанова

— Прекрасный эпитет. И в этом прекрасном хоре, волшебном хоре, Иосиф Бродский, Анатолий Найман, Евгений Рейн — это молодые поэты, которые общаются с Ахматовой. Не знаю, очевиден ли им масштаб величия человека, который им современник, или, что называется, большое видится на расстоянии? Какие потрясающие стихи потом Бродский написал на столетие Ахматовой, где он повторяет вот этот самый эпиграф: «Бог сохраняет всё; особенно — слова прощенья и любви, как собственный свой голос».

П. Крючков

— Вы знаете, Алла, опять же мы сегодня с вами не сговаривались и как-то тень Ахматовой, очевидно, витала над нами, и вы не знали, что я приготовил это стихотворение Иосифа Бродского. Но раз уж вы его сейчас вспомнили, то я сразу свои карты и открою. Давайте начнём с того, что услышим эти стихи. Бродский их написал в 1989 году, когда Ахматовой было сто лет. И они действительно говорят сами за себя, выше, что называется, не скажешь. Они тоже, между прочим, о голосе. И он очень взял верхнюю ноту, а как можно было взять иначе, сказав, что, благодаря ей, глухонемая вселенная обрела этот голос? Это, конечно, сказано совсем высоко. Послушаем — Иосиф Бродский читает стихи на столетие Анны Ахматовой.

(Звучит запись.)

И. Бродский

— Страницу и огонь, зерно и жернова,

секиры острие и усечённый волос —

Бог сохраняет всё; особенно — слова

прощенья и любви, как собственный свой голос.

В них бьётся рваный пульс, в них слышен костный хруст,

и заступ в них стучит; ровны и глуховаты,

поскольку жизнь — одна, они из смертных уст

звучат отчётливей, чем из надмирной ваты.

Великая душа, поклон через моря

за то, что их нашла, — тебе и части тленной,

что спит в родной земле, тебе благодаря

обретшей речи дар в глухонемой вселенной.

П. Крючков

— Вы знаете, я сейчас подумал о том — это не мной было сказано, но на самом деле точно, и вы сказали замечательно: она действительно осталась не одна. То есть она, будучи в молодые свои годы  окружённой своими современниками, молодыми поэтами: молодым Осипом Мандельштамом, молодым Михаилом Зенкевичем, молодым Николаем Гумилёвым, молодым Михаилом Кузьминым — она, оставшись одна, снова была окружена молодыми. И их она могла, как замечательно об этом когда-то написал Анатолий Генрихович Найман, приобщить к Серебряному веку, то есть они входили в Серебряный век через неё. А она, слушая их стихи, которыми они с ней делились... мы забыли с вами вспомнить ещё Дмитрия Бобышева — вот из этой четвёрки, слава Богу, живого Дмитрия Васильевича, который живёт в Америке. Они дарили ей цветы — она любила розы, — и каждому почти она написала такое стихотворение, взяв эпиграф из него. У Бобышева есть о розе — она написала про розу стихотворение. Есть Найман, и есть одно из самых стихотворений Ахматовой «Последняя роза» — она взяла эпиграф из Бродского. И удивительным образом эти стихи оказались в «Новом мире» с этой строчкой — там они подписаны «И.Б.». Как это проскочило — я не знаю. В книжке «Бег времени» этого эпиграфа уже не было. Времени мало, может быть, послушаем, как она читает эти стихи произносит строчку Бродского?

А. Митрофанова

— Обязательно. «Вы напишите о нас наискосок», — по-моему вот эта строчка, да?

П. Крючков

— Да, совершенно верно. Давайте послушаем. «Вы напишите о нас наискосок» — это из стихотворения, которое он писал ей ко дню рождения, в поезде ехал с Найманом в Комарово. У Наймана были цветы, у Бродского были наброски этого стихотворения — он успел его дописать. «Закричат и захлопочут петухи» — так оно начиналось. И вот там была эта строка: «Опирая на ладонь свою висок, вы напишите о нас наискосок». Анна Ахамтова читает стихотворение «Последняя роза» с эпиграфом из Иосифа Бродского.

(Звучит запись.)

А. Ахматова

— «Последняя роза».

Вы напишите о нас наискосок.

Мне с Морозовою класть поклоны,

С падчерицей Ирода плясать,

С дымом улетать с костра Дидоны,

Чтобы с Жанной на костёр опять.

Господи! Ты видишь, я устала

Воскресать, и умирать, и жить.

Всё возьми, но этой розы алой

Дай мне свежесть снова ощутить.

П. Крючков

— Видите, это совсем не та роза, которую Блок посылает в бокале, это совсем другая роза — это роза жизни. И ей очень хочется, она земной человек, но какими героями, какими тенями она себя окружает в этом стихотворении, очень понятными ей и родными: и боярыней Морозовой, и Саломией, и Дидоной, и Жанной д'Арк — вот этими удивительными тенями. Вы знаете, Алла, так меня взволновал наш разговор об Ахматовой. Я всегда как-то очень переживаю внутренне её просто как живого человека, потому что думаю о ней постоянно и прочее. И я хочу на прощание поделиться одним стихотворением. Мы говорим «в Москве» — вы в Москве и я в Москве. А Ахматова и ленинградка и москвичка, но всё-таки больше ленинградка, хотя она подолгу здесь жила. И раз уж я говорил про все эти розы, и вот эта роза, где эпиграф из Бродского, — в 1965 году Анатолий Найман написал стихотворение, которое ей очень нравилось, посвящённое ей. Она потом взяла из него финальную строчку «вашу горькую божественную речь» — она взяла к «Запретной розе», к своему стихотворению,  к нему обращённому. Мы в 2003 году с моим замечательным коллегой и другом Антоном Королёвым записали пластинку авторского чтения Анатолия Наймана, в рамках проекта «Звучащая поэзия». Давайте послушаем эти стихи, обращённые к Ахматовой. Они очень московские и охватывают опять, что для нас очень важно, её судьбу. Бродский тоже эти стихи знал, они ему нравились. И перед тем, как мы это услышим, что касается Бродского, я хочу сказать ещё одну вещь — просто я боюсь забыть. Бродскому она открылась не сразу. То есть он понимал, кто это, что это, но как поэт великий — не сразу. Он потом вспоминал, что для того, чтобы это произошло, должно было случиться — вот он даже сказал, что японцы называют это «сатори» — какое-то откровение, должен был открыться какой-то занавес. Он ехал в электричке, как раз один возвращался из Комарово — этот занавес поднялся: одна строка прозвучала в его мозгу и всё ему открыла. Из «Северных эллегий» 1944 года: «Меня, как реку, суровая эпоха повернула». Вот такие вещи невозможно забыть. Правда, вы согласны со мной?

А. Митрофанова

— Абсолютно с вами согласна, Павел. И с сожалением смотрю на часы — наш разговор подходит к концу. Мы сейчас будем слушать стихи Анатолия Наймана, посвящённые Анне Ахматовой. И я хочу поблагодарить вас от всего сердца и за невероятную беседу, за то, как вы умеете дать почувствовать, несмотря на такое уже временное существенное расстояние, картину мира тех людей, о которых мы сегодня говорили: об Ахматовой, о Пастернаке, и о Бродском, в общем, частично тоже. Благодарю от всего сердца.

П. Крючков

— Спасибо вам! Здесь никакой моей заслуги нет. Это просто благодаря тому, что я с любовью и вниманием старался читать те чудесные книги, где всё это сказано не мною. И это сказанное как-то вошло в меня, и я это полюбил. Слушаем Анатолия Наймана — стихотворение «Я прощаюсь с этим временем навек». А я прощаюсь со слушателями: спасибо, всего доброго.

А. Митрофанова

— Редактор отдела поэзии, заместитель главного редактора журнала «Новый мир», ведущий научный сотрудник Государственного литературного музея имени Владимира Даля, наш коллега по радио «Вера» — дорогой Павел Крючков. Я — Алла Митрофанова. Прощаемся с вами. И отдельное спасибо Павлу за звуковые автографы. А у нас в эфире Анатолий Найман — стихи, посвящённые Анне Ахматовой.

(Звучит запись.)

А. Найман

— Я прощаюсь с этим временем навек,

И на прежнее нисколько не похоже

Повторяется вдали одно и то же —

Белый снег летает, белый снег.

Я прощаюсь с этим временем — и вот

Ваше имя, произнесенное глухо,

Больше годное для вздоха, не для слуха

Речкой дымною затянуто под лёд.

Ещё вздрогнет комаровская сосна,

И мелькнёт ослепший призрак Ленинграда,

И меж листьев Александровского сада

Ещё вспыхнет тёмно-красная стена —

Но по-новому во время этих встреч
Вы кивнёте неподвижной головою,

И по-новому задышит над Москвою

Ваша горькая божественная речь.