Москва - 100,9 FM

Светлый вечер с Петром Алешковским. Гость программы Сергей Десницкий (28.12.2017)

* Поделиться

Сергей ДесницкийВ гостях у Петра Алешковского был актер, режиссер Сергей Десницкий.

Сергей Глебович поделился своими воспоминаниями о детстве, о жизни в послевоенные годы, и выборе актерской профессии.


П. Алешковский

— Здравствуйте, это «Светлый вечер» с Петром Алешковским. И в гостях у меня сегодня замечательный гость, Сергей Глебович Десницкий. Здравствуйте.

С. Десницкий

— Здравствуйте.

П. Алешковский

— Сергей Глебович режиссер, актер и вот, к старости, мы будем прямо говорить, писатель, написал две книжки, насколько мне известно. И одна из них это книга, толстенная книга, вышедшая в издательстве «Никея», книга воспоминаний: «Сквозное действие любви». И это очень здорово ложится на идею нашей передачи, когда люди пожившие вспоминают дальше, таким образом как бы все-таки приближая для наших слушателей то далекое время, в котором они или никогда не бывали, или имеют возможность снова сопереживать и совспоминать, если можно так сказать. А вы москвич такой, ну коренной, скажем, москвич, да? Мама у вас, правда, не из Москвы, а латышка, из Прибалтики. Из Риги, наверное, да?

С. Десницкий

— Да, она родилась в Риге. Но, в принципе, в семилетнем возрасте, поскольку она была дочерью рабочего завода ВЭФ, а когда началась Первая мировая война, завод ВЭФ был эвакуирован в Харьков. В те времена Харьков был русским городом. И они там, в общем, она с семилетнего возраста...

П. Алешковский

— В России.

С. Десницкий

— В России.

П. Алешковский

— Понятно, да.

С. Десницкий

— Поэтому она не забыла латышский язык, она знала его очень хорошо, но родным для нее был русский.

П. Алешковский

— А вы знаете?

С. Десницкий

— Сейчас плохо.

П. Алешковский

— А, но в детстве, вы кроме него что-то еще знали.

С. Десницкий

— Нет, и в детстве я тоже. Ведь поскольку отец бы военным, мы часто переезжали, и в Риге я очутился только в 54-м году. И вот тут я начал учить латышский. Потому что хоть я и ходил в русскую школу, но там был предмет латышский язык. И потом дома говорили иногда по-латышски — мама, мамина сестра, бабушка. Поэтому я, вольно или невольно, но я...

П. Алешковский

— Что-то впитали.

С. Десницкий

— Я довольно хорошо говорил по-латышски, даже почти без акцента. Но поскольку с 58-го года я живу постоянно в Москве, ну конечно, очень многое забылось.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— Хотя я понимаю и могу общаться с людьми на латышском языке.

П. Алешковский

— Понятно, замечательно. Хорошо. Ну вот давайте мы поговорим о детстве. Вы пишете в своей книге, что вы поездку от войны, в эвакуацию не помните. Это совершенно понятно, потому что вы были грудничком, как я понимаю.

С. Десницкий

— Мне было меньше года.

П. Алешковский

— Да. И у меня в семье тоже есть такие, значит, уехавшие в эвакуацию, которых кормили грудью, и конечно, они ничего не помнят. Но потом, вот послевоенная Москва, это для меня, например, время незнаемое — я 57-го года рождения. И вот как раз после войны и до 60-х Москва, я так понимаю, была совершенно особой. Она еще сохраняла какие-то сильные черты довоенные, а вместе с тем вернулись с фронта те, кто выжил, и вот начиналось такое вхождение в новую жизнь. Вот расскажите о ней, давайте попробуем вспомнить ее — это было бы очень интересно.

С. Десницкий

— Ну прежде всего, когда мы вернулись в Москву с мамой — это был 43-й год, мне было два с половиной года, вот с этого времени я уже начинаю кое-что помнить.

П. Алешковский

— Да ладно.

С. Десницкий

— Нет, я помню возвращение из эвакуации. Это был для меня очень мощный такой удар и впечатления были огромные. Потому что из глухой, тихой деревни, где пели петухи и лаяли собаки, я попал на вокзал, где шум, гам, беготня, масса народу. И, конечно, самое страшное это был поезд, который появился, фырча, извергая клубы пара, гудки, свистки — это был ужас.

П. Алешковский

— Так вы на нем приехали.

С. Десницкий

— Да, мы на нем уезжали из эвакуации. Это, значит, Челябинская область. И приехали в Москву. Вернее даже не так. Как рассказывала мама, отец бы на фронте, но он прислал своего офицера...

П. Алешковский

— Ординарца?

С. Десницкий

— Ну не ординарец, это был его офицер в его части, который нас вез, собственно говоря, привез. И сначала мы на поезде доехали до Александрова...

П. Алешковский

— Вот смотрите, вы сейчас сказали о вещи, которая может попасть в дальнейшем в какой-нибудь роман, например. Она удивительна по-своему... Вот мне, например, удивительно, знать, что старший офицер мог с фронта отправить, значит, такого вот посыльного, вытащить его с войны на какое-то время — тому подарок, конечно, я представляю себе, — чтобы сопроводить жену с ребенком из эвакуации, из Челябинска в Москву.

С. Десницкий

— Это было совершенно официально...

П. Алешковский

— Я понимаю, что это было все расписано.

С. Десницкий

— С разрешения.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— У меня даже сохранилась, вот сейчас дома сохранилась справка о том, что лейтенант Николай — сейчас фамилию я забыл, — направляется в село Крутиха Челябинской области с тем, чтобы помочь семье майора Десницкого выехать в Москву, к месту жительства.

П. Алешковский

— Потрясающе.

С. Десницкий

— И он нас сопровождал. В общем, он нас, собственно, посадил в поезд.

П. Алешковский

— Нет, понимаете, вот это вот деталь войны, которую никогда не узнаешь, если случайно вот так не поговоришь с человеком. Есть странные детали, мелкие такие, которые совсем выпадают из представления. Ну жизнь есть жизнь, да, но тем не менее.

С. Десницкий

— Да, ну вот тем не менее. Мы сначала доехали до Александрова. Пропуск был только до Александрова, а потом уже получали новый пропуск.

П. Алешковский

— 101-й километр...

С. Десницкий

— Да, уже в саму Москву.

П. Алешковский

— Где вас проверяли, имеете ли вы право въехать в эту зону.

С. Десницкий

— Да, вообще кто мы такие.

П. Алешковский

— Да.

С. Десницкий

— Ну поскольку были документы, а до войны отец работал в Генеральном штабе, то остались друзья, которые помогали. И, в общем, таким образом мы вернулись в 43-м году в Москву.

П. Алешковский

— Он у вас отвечал за противовоздушную защиту Сталина и остальных на Ялтинской конференции.

С. Десницкий

— Это Ялтинская конференция. За что получил орден Ленина. Причем за что он получил орден Ленина. Он мне рассказывал, значит, говорит, это было два месяца отдыха, потому что...

П. Алешковский

— Ну что там защищать-то, казалось бы.

С. Десницкий

— Ни одного налета, ничего этого не было. Но во время Ялтинской конференции, значит, вдруг в один прекрасный день Черчилль заявил, что по его дому стреляют с гор.

П. Алешковский

— Боже мой!

С. Десницкий

— И это привело в панику всю охрану конференции, и кинулись искать диверсантов. Правда, на крыше дома не было обнаружено...

П. Алешковский

— Следов.

С. Десницкий

— Ни одного следа выстрела. Но Черчилль утверждал, что по крыше стреляют. Значит, отец в ту пору был подполковником, и он обнаружил причину, по которой возникла паника. Там стояли сосны...

П. Алешковский

— Грецкие орехи падали?

С. Десницкий

— Нет, шишки. Шишки падали.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— И когда в 75-м году Ефремов отправил меня в Ялту на Чеховские чтения, и мы приехали в Ореанду, там, где проходила конференция, я мечтал найти шишку. И я нашел ее, вот ту самую шишку, которая сделала подполковника Десницкого кавалером ордена Ленина, он за это получил орден Ленина.

П. Алешковский

— Сойти с ума, да. Успокоил сэра Уинстона.

С. Десницкий

— Успокоил премьер-министра Англии.

П. Алешковский

— Да. Хорошо. Так вот дайте вернемся в 43-й или позже.

С. Десницкий

— Ну это было очень странно. Потому что мы жили в деревне действительно такой глухой, что очень многие вещи для меня были совершенно неожиданными. Ну например, я знал, что есть хлеб, но я не знал, что он бывает белый или черный. И когда тетушка моя, которая была в это время в Москве и служила, значит, работала в тресте столовых и ресторанов Москвы, спросила меня: Сережа, ты какой хлеб хочешь, черный или белый? Я пришел в жуткое недоумение: какой? И поэтому я ответил: черно-белый.

П. Алешковский

— Правильно.

С. Десницкий

— Потому что я знал, что есть хлеб. Правда, для меня было странно, что нет молока. Потому что в деревне...

П. Алешковский

— В деревне это было естественно.

С. Десницкий

— Ну в деревне хозяйка давала маме молоко, и благодаря которому я и выжил. А в Москве это была большая редкость. Потом в деревне всегда...

П. Алешковский

— А что вы ели в Москве?

С. Десницкий

— Ну я не помню.

П. Алешковский

— Не помните, совсем?

С. Десницкий

— Ну я помню каши обязательные.

П. Алешковский

— Ну это понятно.

С. Десницкий

— Манную кашу. Обязательно кисели мама варила там. Причем такой кисель она варила из клюквы, который был такой густой, как такой мусс.

П. Алешковский

— Да, у меня мама тоже очень густой варила.

С. Десницкий

— Ну естественно, супы. У меня мама была очень такой педантичный человек. Ребенку обязательно нужна горячая пища, суп это обязательно. Но я не помню, то есть, например, у нас не было...

П. Алешковский

— Ну вы чувствовали, что не хватает или никогда?

С. Десницкий

— Нет. Нет.

П. Алешковский

— Ну да, об этом узнаешь потом, я знаю.

С. Десницкий

— Тем более, что я не мог есть сладкое — у меня был диатез, и мне было запрещено. Поэтому вопрос конфеты, или мандарины, или апельсины — этот вопрос не стоял, мне было нельзя. И, может быть, в этом было мое счастье, потому что у меня не возникало какого-то желания подлого стащить конфетку или съесть что-то. Я знал, что это нельзя. Потом если я съедал — я покрывался диатезом. И я пытался, точнее я не пытался, я старался этого не делать.

П. Алешковский

— Обходить.

С. Десницкий

— Да. И когда уже в более взрослом возрасте, когда мне было девять или десять лет, мы в ту пору жили в Житомире, на Новый год приехала мамина сестра, тетушка из Риги и привезла огромное количество сладких вещей: конфеты, шоколадки. Это была мука, потому что братик мой сидел и уплетал эти сладости за обе щеки, а мне было нельзя.

П. Алешковский

— Напомню нашим слушателям, что это «Светлый вечер» с Петром Алешковским. И в гостях у нас сегодня Сергей Глебович Десницкий, актер МХАТа, режиссер и писатель, который вспоминает о своем послевоенном детстве сегодня у нас здесь. Хорошо. А школа? Школа и двор. Вот я тоже помню очень хорошо, что для меня, например, ну годами позже, очень важны было два пространства: школа и двор. И что вы делали во дворе и как вы учились в школе?

С. Десницкий

— Ну когда я пришел в школу, я уже...

П. Алешковский

— А где вы жили, кстати, в Москве?

С. Десницкий

— Мы жили, адрес был: 2-я Мещанская улица, сейчас это улица Гиляровского. Ну 2-я Мещанская и Капельский переулок. Там до сих пор стоит это серый дом каменный, довоенной постройки. Это был дом, где жили семьи работников Генерального штаба, и там была у нас одна комната в этой квартире. Еще были соседи: Надежда Михайловна и Петр Ильич с детьми, Володей и Наташей.

П. Алешковский

— Соседи отдельные или по квартире?

С. Десницкий

— Нет, в нашей квартире, это была коммунальная квартира.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— У них было две комнаты, у нас с мамой одна. Но мы жили очень дружно. Потому что у мамы был такой характер, она умела дружить с соседями, и потом они становились родными людьми.

П. Алешковский

— А тогда все так жили, похоже, вот кого ни спроси.

С. Десницкий

— Ну да, потом Петр Ильич, например, я помню, однажды принес мешок картошки, причем картошка была наполовину мерзлая. И я помню, как мы все сидели на кухне...

П. Алешковский

— Отбраковывали, да?

С. Десницкий

— И перебирали, да. Целенькую, хорошую мы оставляли, совсем сгнившую выбрасывали, а полусгнившую мы откладывали в сторонку. И потом был устроен общий, так сказать...

П. Алешковский

— Стол. Пир

С. Десницкий

— Стол, да, потому что ее готовили на всех.

П. Алешковский

— Ну да.

С. Десницкий

— И вообще все праздники, вот детские праздники, Новый год там, всегда устраивались общие. Мы не знали... квартира была в распоряжении детей целиком и полностью, кроме тех моментов, когда Петр Ильич приходил с работы. Его сняли с фронта, потому что снимался фильм «Сталинградская битва», и он был на этой кинокартине военным консультантом. И он работал на «Мосфильме», где снималась картина. И, приходя вечером домой, он быстро ужинал или обедал, одновременно и ужинал, и ложился спать. Потому что в двенадцать...

П. Алешковский

— Ночные съемки были?

С. Десницкий

— Нет. Он вставал, одевался и садился в коридоре на табуретку — ждал ареста.

П. Алешковский

— А почему?

С. Десницкий

— А потому, что тогда как раз была волна. Это был 46-й год, и там началась волна новых арестов послевоенных, и очень многих людей арестовывали. Почему-то именно ночью они любили это делать.

П. Алешковский

— Ну это да, это мы читали, так.

С. Десницкий

— И все сидели в коридоре и слушали...

П. Алешковский

— Идут или нет.

С. Десницкий

— Нет. Подъехала машина, хлопнула дверь подъезда, дверь лифта. Лифт тронулся, где остановится? Ой, слава Богу, этажом выше — пронесло. Или вдруг на нашем этаже однажды остановится лифт. И все решили, что вот оно, пришло. Потому что коллеги Петра Ильича очень многие были арестованы в это время, и он тоже ждал, но к счастью...

П. Алешковский

— Миновало его?

С. Десницкий

— Обошлось, да. За моим отцом, как говорили мои родители, приходили два раза — оба раза он был в командировке. Слава Богу, третий раз не пришли.

П. Алешковский

— Вот тоже мы слышали это. Я слышал о таких историях, когда неожиданно просто отводило, что-то такое случалось.

С. Десницкий

— Нет. А там была, как мне объяснили потом...

П. Алешковский

— Потом забывали как бы, менялся следователь...

С. Десницкий

— Нет, нет. Там была такая система. Они сначала арестовывали, набивали тюрьмы и следственные изоляторы. Когда они были набиты до отказа — волна арестов спадала. Тогда там начинали разбираться, кого в ссылку, кого в тюрьму, кого на расстрел...

П. Алешковский

— Когда места освобождались — по новой.

С. Десницкий

— Освобождались — набирали новых. И вот за отцом приходили именно тогда, когда была эта волна арестов. А когда он возвращался — эта волна спадала, и он избежал ареста.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— Потому что если бы его арестовали, меня бы не было, мы бы с вами сейчас не разговаривали. Ну вот, и поэтому вот я вспоминаю о детстве своем, о доме с огромной нежностью. Потому что было очень хорошо, мы дружили. Хотя сын Надежды Михайловны, соседки, он был старше меня, он иногда заставлял меня делать неподходящие вещи, за что мне влетало. Он курил, я воровал у мамы папиросы, за что был наказан. Причем сам...

П. Алешковский

— Сколько ему было лет?

С. Десницкий

— Ну если мне было там, предположим, пять, то ему было восемь или девять. То есть разница была довольно приличная.

П. Алешковский

— Нет, я к тому, что в 8 лет мальчики курили уже...

С. Десницкий

— Да.

П. Алешковский

— Подражая взрослым.

С. Десницкий

— Нет, ну во дворе курила вот шпанистая часть двора, а такие были ребята, они все курили. Считалось высшим шиком ругаться. И вообще шик был там сплевывать на землю и делать вид, что...

П. Алешковский

— Ага, определенным образом.

С. Десницкий

— Да, и делать вид, что ты вот такой же крутой, как они, взрослый.

П. Алешковский

— Слова «крутой» тогда не было.

С. Десницкий

— Нет, не было. Слово «шпана» было в обиходе, но «бомжей» — такого слова, ничего этого не было.

П. Алешковский

— Конечно, да. А что собой представлял двор московский?

С. Десницкий

— Двор?

П. Алешковский

— Вот вы выходили гулять...

С. Десницкий

— Значит, посреди двора был, потому что не было централизованного центрального отопления, а каждый дом отапливался из своей котельной, топили углем, и в центре двора была свалка этого угля. И поэтому там была горка большая, которая зимой использовалась нами для того, чтобы кататься на санках, на лыжах. А вокруг этой горки шла дорожка такая, куда подъезжали машины, обычно утрамбованная, снег не убирали. И с улиц не убирали снег. Поэтому можно было кататься на коньках, не надо было ходить на каток, можно было прямо во дворе кататься. Ну и были свои компании. Вот дети офицеров из Генштаба — это была своя компания, дети...

П. Алешковский

— Вы были в ней?

С. Десницкий

— Да. Это как бы считалась элита. Дети попроще там, обслуживающего персонала — это была своя компания.

П. Алешковский

— Хорошее социалистическое равенство в стране победившего социализма.

С. Десницкий

— Так нет, а внутри нашей компании тоже была своя градация.

П. Алешковский

— Это внутри, понятно. Там маршал, по звездочкам родителей, да?

С. Десницкий

— Не только. А по количеству орденов, и у кого какой. Вот у моего отца, например, был орден Богдана Хмельницкого, больше ни у кого не было. И я этим страшно гордился.

П. Алешковский

— Редчайший орден, да.

С. Десницкий

— И я считал, что вообще вот орден Победы, который был у Сталина и у Жукова, это почти то же самое, что орден Богдана Хмельницкого.

П. Алешковский

— Ну придумать себе можно, да.

С. Десницкий

— Правда, я пасовал перед двумя пацанами, отцы у которых были героями Советского Союза.

П. Алешковский

— Ух ты!

С. Десницкий

— Ну тут уж ничего не поделаешь. Правда, один из этих отцов был убит на войне, второй был жив. Но все равно у них дома хранилась «Золотая Звезда».

П. Алешковский

— Понятно, да.

С. Десницкий

— И они спорили, кто из них главнее.

П. Алешковский

— Как это?

С. Десницкий

— А так, один вышел, говорит: «Твой отец герой? — Да, герой. — Хм, я так и знал. — А почему, что такое? — А потому что у тебя просто герой, а у меня главный герой Советского Союза».

П. Алешковский

— Отлично.

С. Десницкий

— И тут крыть было нечем.

П. Алешковский

— Да, это самое, туза достал из кармана.

С. Десницкий

— Ну как же, конечно. А потом что было особенно, вот что я не любил и чего я всегда избегал: иногда случались драки между дворами.

П. Алешковский

— Ну это классика, конечно.

С. Десницкий

— Приходили из соседнего переулка.

П. Алешковский

— «Хорошевка» наших бить приходила, «беговских».

С. Десницкий

— И тут были драки, и тут я очень боялся, потому что...

П. Алешковский

— Кастеты были.

С. Десницкий

— Ну всякое было.

П. Алешковский

— Говорили об этом больше, чем...

С. Десницкий

— Камнями кидались. Нет, ну такого кровопролития особенного не было, но я вообще не любил драк. И вообще в своей жизни дрался два раза. Один раз меня сильно побили, за что я был наказан мамой, что не надо тебе ввязываться в драки. А второй раз я побил, и меня наказали за то, что я обидел мальчика.

П. Алешковский

— Ну вот зато оба раза запомнились поэтому.

С. Десницкий

— Да. Но вот какие был игры, мы играли. Вышибалка — это монетки. Пристенок, когда тоже монетки. И вообще, в основном игры были...

П. Алешковский

— Денежные, как ни странно.

С. Десницкий

— Денежные.

П. Алешковский

— А откуда у вас были деньги?

С. Десницкий

— Ну, трудно сказать...

П. Алешковский

— Вам давали 15 копеек на день?

С. Десницкий

— Нет, иногда прибегаешь, на мороженое давала мама или там в кино, на билеты.

П. Алешковский

— И экономили там?

С. Десницкий

— Ну в общем, да, если надо было. Я никогда не забуду, был момент, когда я проиграл в пристенок 20 копеек — это была такая проблема, ужас. А у меня было всего 8, и 12 копеек надо было как-то найти. Я долго мучился, у меня не получалось никак. И в один прекрасный день, когда мне был предъявлен ультиматум моим партнером, который дал мне взаймы, я признался маме. Таким образом я заплатил долг, 20 копеек.

П. Алешковский

— Хорошая была у вас мама. А не сильно ругала?

С. Десницкий

— Нет, она ругала. Но она меня била только один раз.

П. Алешковский

— Нет, вот в этой истории.

С. Десницкий

— Нет, нет.

П. Алешковский

— Вот это правильная мама. Ну что же, позвольте, мы прервемся на минуту. Напоминаю, что это «Светлый вечер» с Петром Алешковским. И в гостях у нас Сергей Глебович Десницкий, актер, режиссер и писатель. И скоро мы будем снова с вами.

П. Алешковский

— Итак, мы возвращаемся. Это «Светлый вечер» с Петром Алешковским. В гостях у меня Сергей Глебович Десницкий, актер, режиссер, писатель. И мы говорим о том, как мудро мама Сергея Глебовича не наказала мальчика, который проиграл 12 копеек в пристенок. Ну что же, а школа?

С. Десницкий

— Школу я обожал. У меня была удивительная учительница, Мария Соломоновна, которая не просто любила своих воспитанников, она нас всех обожала.

П. Алешковский

— Она с первого класса вас взяла, да?

С. Десницкий

— Да.

П. Алешковский

— И в пятом ушла.

С. Десницкий

— Нет, я только в Москве проучился два года.

П. Алешковский

— А, понятно.

С. Десницкий

— Через два года мы уехали в Житомир. Но зато я успел, она была страстной театралкой, Мария Соломоновна, и она в первый учебный год поставила у нас в классе спектакль.

П. Алешковский

— Какой же в первом классе?

С. Десницкий

— «Сказку о рыбаке и рыбке».

П. Алешковский

— А, замечательно, да.

С. Десницкий

— Я был бабой. Потому что обучение было раздельное, мальчики и девочки. Я был бабой, хотя был брит наголо из-за того, что были вши, и нас стригли наголо. Ну что, была такая странная баба, у которой была лысая голова. Парик достать было невозможно...

П. Алешковский

— Невозможно, да.

С. Десницкий

— Поэтому я ходил так. У меня на лысой голове, когда баба стала царицей, была золотая корона.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— Впечатление было грандиозное.

П. Алешковский

— А в театр вы ходили уже тогда?

С. Десницкий

— Обязательно. Мама была у меня театралкой. И поэтому она, поскольку меня не с кем было оставлять, она старалась меня приобщить к театру с малолетства. И поэтому с мамой я ходил в Большой, тогда можно было просто купить билеты. И я благодаря этому посмотрел, например, «Лебединое озеро», я посмотрел «Спящую царевну», потом в детском театре тоже какие-то спектакли я смотрел. Вообще мама пыталась меня образовать и, наверное, на свою голову. Потому что когда вдруг я заявил, что я хочу быть артистом, для нее был удар. И она считала, что все артисты развратники, пьяницы, и поэтому нельзя ребенка отдавать туда. Но было поздно, я уже был отравлен театром на всю жизнь. И вот эти первые театральные впечатления были грандиозные. Поначалу я ходил в театр только потому, что там был замечательный буфет.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— И там можно было, мама позволяла выпить стакан лимонада, что в обыденной жизни...

П. Алешковский

— Не дозволялось.

С. Десницкий

— Не дозволялось, да. Потому что моей самой большой любовью был цирк на Цветном бульваре.

П. Алешковский

— Да, вы пишете об этом.

С. Десницкий

— Потом, возвращаясь из цирка, я играл в цирк и я устраивал из, значит, того, что был под рукой, я устраивал выгородку такую. У меня было несколько игрушек-зверей, я был этим самым, укротителем. Я дрессировал своего зайца, у которого одно ухо было оторвано и неизвестно куда пропало, но он был у меня самым главным артистом, я его любил большое всего, медведя. Ужасно было, что у нас было очень мало игрушек. Это сейчас...

П. Алешковский

— О сейчас, понятно.

С. Десницкий

— А тогда не было. У меня, например, был поезд, сделанный из дерева, из деревянных таких брусков: паровоз, вагон и платформа. И была у меня деревянная царь-пушка, такая довольно приличная...

П. Алешковский

— С пружинкой, да?

С. Десницкий

— Да, надо было оттянуть...

П. Алешковский

— Оттянуть и выстрелить.

С. Десницкий

— Положить туда ядро, шарик деревянный, и выстрелить. Правда, царь-пушка стреляла так, что когда я отпускал пружинку, то ядро тихо вываливалось и падало тут же.

П. Алешковский

— Ну настоящая вообще не стреляла ни разу, так что все нормально.

С. Десницкий

— Ну тут вываливалось. Но я пушку превратил в машину, в колесо, в рулевое колесо машины. И вот я садился и...

П. Алешковский

— То есть колесо, большое колесо пушки.

С. Десницкий

— Большое колесо пушки это был руль. Я садился на стул, рулил, ездил по Москве. Мама говорила: ты мог просидеть за рулем час. И когда ты начинал играть в машины, я спокойно уходила на кухню, занималась своими делами, я знала: ты занят, и я могу спокойно заниматься своими делами.

П. Алешковский

— Сергей Глебович, а вот послевоенная Москва — сильно ли было видно вот тех, кто вернулся, людей, которые вернулись с войны? Долго ли были шинели, скажем, а не пальто? Перешивали ли детям одежду из сукна? И так далее.

С. Десницкий

— Да, очень много было людей в шинелях. Причем иногда даже было непонятно, это военный или это бывший военный. А у меня, например, большинство моих костюмов — мама шила сама на машинке, — и они были в основном перешиты из чего-то, я не знаю, из каких материалов, но в принципе это были перешитые вещи. Иногда мне приходилось из-за этого страдать. Например, однажды мама мне из сукна сшила короткие штанишки...

П. Алешковский

— А они щекочутся.

С. Десницкий

— Нет, они натирали мне сильно голые ноги. И мама когда увидела, говорит: ой, что я наделала, снимай. Я снял штаны — больше я их не видел.

П. Алешковский

— А воротники рубашек не перешивала? Мне прабабушка, приезжала ко мне, отпарывала воротники и переставляла их наоборот.

С. Десницкий

— Ну я не помню. Потому что когда я ходил в школу, мама подшивала на военный манер подворотнички.

П. Алешковский

— А, у вас были подворотнички в те времена.

С. Десницкий

— Да, да.

П. Алешковский

— И у других, наверное, тоже были.

С. Десницкий

— Вот это я не помню, но мне подшивали. И поэтому не вся рубашка пачкалась, а этот подворотничок. Но вообще-то...

П. Алешковский

— Как мы сегодня знаем, и вся рубашка пачкалась, сегодня люди носят рубашку один день.

С. Десницкий

— Сегодня да, а тогда это было по-другому.

П. Алешковский

— Конечно, вот это и есть разница.

С. Десницкий

— Отец мне сшил такое зимнее пальтишко, тулупчик. Вот он был сшит в военном ателье по всем законам, так сказать, как шьется.

П. Алешковский

— Военной моды.

С. Десницкий

— Да. Но это было страдание. Потому что на этом тулупчике сзади были оборки.

П. Алешковский

— И каждый дергал.

С. Десницкий

— Нет, я был похож сзади на бабу с Крестовского рынка. И надо мной смеялись. А если учесть, что я играл бабу в «Сказке о рыбаке и рыбке» меня просто дразнили «бабой». И это было главное страдание послевоенной жизни моей во дворе. Но, правда, я говорил, что я играю роль и завтра у меня репетиция. Это производило ошеломляющее впечатление: а что такое репетиция? это что такое? Я говорю: ну это...

П. Алешковский

— Театр.

С. Десницкий

— Мы готовим спектакль, это театр. И вообще мне всегда хотелось быть взрослее, сильнее. Я был слабаком, честно скажу.

П. Алешковский

— Ну так, знаете, с одним психологом военным как-то я беседовал и говорю: никогда не мог подтянуться. Он говорит: а подтягиваться в армии это для тех, кто другим не может забить голову. Это очень важный элемент такой дисциплины и самодисциплины, но совершенно не обязательно. И как-то он меня успокоил. Потому что тоже как бы вот поднять мог, а подтянуться нет. Так что это не страшно. А что вы читали?

С. Десницкий

— Я читал все и практически без разбора.

П. Алешковский

— Дома была библиотека?

С. Десницкий

— Небольшая была.

П. Алешковский

— Ну в одной комнате не шибко поставишь, тем более двое мальчиков.

С. Десницкий

— Да. Но кроме того у нас в доме была библиотека, на первом этаже там была довольно приличная библиотека детская, и было очень много книжек. Я читать научился рано. И причем научился читать довольно оригинальным образом. Я не учил буквы, мне никто не показывал, не учил. Я знал наизусть какие-то стихи...

П. Алешковский

— А мама перед сном не читала?

С. Десницкий

— Нет, мама именно читала. Но я потом прибегал и: почитай. А мама была занята. Она говорит: на, возьми, посмотри картинки. И я, например, выучивал там Бибигона, и потом, когда мама давала мне книжку, чтобы я посмотрел картинки, я делал вид, что читаю. Я запоминал, какие стихи на какой странице...

П. Алешковский

— И читал их себе.

С. Десницкий

— И делал вид, что читаю, как бы я читаю. И таким образом то, что было напечатано и слова, они у меня как бы соединились, и вдруг все обнаружили неожиданно, что я умею читать. Это было замечательное умение, потому что я мог читать все, что хотел. И потом были замечательные книжки, которые сохранились еще с отцовского детства. Это был Свифт настоящий, «Приключения Гулливера» полные.

П. Алешковский

— Детские, наверное. Ну не толстые же.

С. Десницкий

— Толстая. Именно академическое издание. У нас было несколько академических изданий. Были сказки...

П. Алешковский

— «Академия».

С. Десницкий

— «Академия», да. Были сказки, например, Гофмана. Вот это я тоже прочитал в раннем детстве.

П. Алешковский

— Я помню, да.

С. Десницкий

— Помню книжку «Сказки дядюшки Римуса».

П. Алешковский

— О да, замечательная. Братец Кролик.

С. Десницкий

— Это была одна моя любимая книжка. Ну я уже не говорю про Чуковского, про Михалкова — это было как бы все время в ходу. Но я многое прочитал, когда я пришел в школу. Я уже умел и читать, и писать, и считать. И мама очень волновалась, что мне будет скучно. Мне скучно не было.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— Я любил школу, потому что была потрясающая учительница, и было безумно интересно. И в школе...

П. Алешковский

— А скажите, вот когда вообще вы как-то... В доме, наверное, вряд ли говорили о 37-м годе...

С. Десницкий

— Совсем не говорили.

П. Алешковский

— Да, это было вообще, наверное, запреты там.

С. Десницкий

— Ужасно боялись этих разговоров.

П. Алешковский

— Ну да. Притом что часть семьи пострадала, да?

С. Десницкий

— Да, пострадал мой дед, пострадал муж тетушки. У одной тетушки муж пострадал, у другой тетушки муж пострадал.

П. Алешковский

— Ну понятно, в общем, нормальная российская семья.

С. Десницкий

— Нет, об этом вообще не говорилось. Я ничего этого не знал. И тогда я только видел в комнате у маминой сестры портрет ее мужа. Ее муж был дядя Саша, фамилия у него была Ланда, это был...

П. Алешковский

— Генерал-полковник.

С. Десницкий

— Да, он был... Ну я не знаю, кем он был, он был, у него было три ромба — тогда не было звезд, тогда были ромбы в петлицах, — и он был крупной величиной в политуправлении...

П. Алешковский

— Армии, да.

С. Десницкий

— Красной армии.

П. Алешковский

— Это понятно.

С. Десницкий

— И вот мне говорили, что дядя Саша погиб на войне. А на самом деле он не на войне погиб.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— Он погиб в кабинете следователя, который застрелил его через две недели после ареста. А тетушке говорили до 46-го года, что он в лагере. И что только в 46-м году ей сказали, что он умер от тифа. Все равно ждала и не дождалась.

П. Алешковский

— Понятно. Ну хорошо. А вот школа, двор, значит, семья, которая обходит молчанием ситуацию. При этом я так понимаю, что у вас есть и дворянская кровь какая-то...

С. Десницкий

— Да.

П. Алешковский

— Значит, тоже, наверное, было не вспоминаемо ни в коем случае.

С. Десницкий

— Ни в коем случае.

П. Алешковский

— Вот это вот тот страх, с которым жила страна, на самом деле.

С. Десницкий

— Вся страна. И родители мои в первую очередь. Поэтому когда умер Сталин, например, я это прекрасно помню, это утро раннее, солнышко было, мартовское пробивалось сквозь занавески. Мама разбудила меня в школу и спокойно сказала: «Сталин умер». И мне стало как-то все равно: ну умер и умер.

П. Алешковский

— А что было в школе?

С. Десницкий

— А в школе...

П. Алешковский

— Линейка, наверное, да?

С. Десницкий

— Ну был траурный митинг, и меня, я говорил складно довольно, и меня вывели, чтобы я сказал слово. Я произнес первую фразу и начал рыдать почему-то. На меня нахлынула такая...

П. Алешковский

— Печаль.

С. Десницкий

— Печаль. И вместе со мной рыдала вся школа. И больше я на митинге не сказал ничего.

П. Алешковский

— Ну мы видели по поводу смерти Ким Чен Ира такую историю. Вообще многие вспоминают, что это было действительно, все заиливались слезами.

С. Десницкий

— И потом было стыдно ужасно.

П. Алешковский

— Действительно было стыдно?

С. Десницкий

— Очень. Я вел себя, как девчонка, я рыдал, как это можно было?

П. Алешковский

— Но ведь мальчишки рядом, наверное, тоже рыдали?

С. Десницкий

— Тоже, да. Всем было стыдно. Мы все боялись смотреть друг другу в глаза, мы очень, это было очень такое тяжелое впечатление у нас у всех. А потом, когда Сталин...

П. Алешковский

— То есть было нагнетание такое, видимо, какое-то, энергетика была такая, что было ощущение...

С. Десницкий

— Во-первых, пока Сталин болел, мы каждый вечер слушали сводку о его состоянии здоровья.

П. Алешковский

— Ну да.

С. Десницкий

— И поэтому это было всегда волнительно: как там Сталин.

П. Алешковский

— И что такое дыхание Чейн-Стокса вы не знали тогда, естественно.

С. Десницкий

— Нет, нет. И было страшно, когда он умер: а как же мы теперь без него? Начнется война, и мы проиграем, нас победят без него.

П. Алешковский

— Понятно. А скажите, пожалуйста, вот я знаю, что вы крестились поздно, в сорок лет по собственному как бы позыву сердца, души. По пониманию вообще того, что это необходимо вам. А что было с Церковью вот в те времена, в детстве? Видели ли вы церковь, заходили ли вы туда?

С. Десницкий

— Вы знаете, вот интересная вещь: моя двоюродная бабушка, баба Саня, была глубоко верующим человеком. И умерла в возрасте 99 лет, не дожив до своего столетия двух месяцев, умерла, веруя и исповедуя православие. Моя родная тетушка, сестра отца, веровала. Но у меня в семье ни отец, ни мама не верили, и, естественно, воспитали сына в атеистическом духе. И я не понимал, как можно верить в Того, Кого нет. Вот в Сталина я верил — он есть. А Бог — это было для меня что-то непонятное. И честно говоря, поначалу я, когда был маленький, я очень боялся церкви, я очень боялся переступить церковный порог. Хотя, например, на Пасху...

П. Алешковский

— Почему? Потому что оттуда звуки странные, люди странные?

С. Десницкий

— Во-первых, странное освещение, странные люди — монахи, священники, в длинных одеждах с бородами. И вот это было очень страшно.

П. Алешковский

— Но, тем не менее, где-то рядом была церковь, которую вы могли видеть, да?

С. Десницкий

— Ну конечно. Во-первых, у Рижского вокзала была церковь, которая не закрывалась никогда. И моя тетушка, Александра Сергеевна...

П. Алешковский

— Перед мостом, да?

С. Десницкий

— Да, сейчас она перед эстакадой. Она посещала ее регулярно. Но было очень страшно, как туда войти.

П. Алешковский

— Просфору не приносила?

С. Десницкий

— Нет. Но, например, на Пасху обязательно красили яйца.

П. Алешковский

— Дома?

С. Десницкий

— Дома.

П. Алешковский

— Ну это и у меня было. Тоже атеистическая среда.

С. Десницкий

— Ну вот неверующая семья, но яйца красили. Пасху мама делала, куличи пекла. Но это было все, так сказать, как...

П. Алешковский

— То есть была такая кулинарная радость, да, по поводу праздника, память...

С. Десницкий

— Ну да. Ну как бы очень многие люди ведь, и какое-то время и я сам верил: а вдруг есть?

П. Алешковский

— Ну то есть, конечно.

С. Десницкий

— Ну поэтому не надо особенно махать руками. Ну а вдруг есть? И меня поразило, когда мне было где-то примерно лет уже 20 с лишним, как признался мне отец. Он сказал: «Хорошо тете Саше». Я говорю: «А что такое? — Она верит. Ей будет легче умирать». И меня это поразило. Я думаю...

П. Алешковский

— Отчего же легче?

С. Десницкий

— Почему легче умирать? Все равно умирать. А потом я понял, что, конечно, легче. Потому что если ты веришь, ты понимаешь, что смерти нет, что ты только переходишь...

П. Алешковский

— В иное состояние.

С. Десницкий

— В иной мир, в иное состояние, и ничего страшного в этом нет.

П. Алешковский

— Я напомню, что мы находимся в студии радио «Вера», это передача «Светлый вечер», ее ведущий Петр Алешковский. И в гостях у меня Сергей Глебович Десницкий, актер театра МХАТ, режиссер, писатель. И мы беседуем, и Сергей Глебович вспоминает. Пожалуйста.

С. Десницкий

— В детстве я боялся церкви, и как-то у нас не было ни икон, этого ничего у нас не было. А крестился я...

П. Алешковский

— А у бабушки? А у тети?

С. Десницкий

— Была вот у двоюродной бабушки...

П. Алешковский

— Вы заходили к ним, и они вели с вами какие-то разговоры?

С. Десницкий

— Нет.

П. Алешковский

— Нет, да?

С. Десницкий

— Вот у бабы Сани, у нее в комнате, она жила на Арбате, у нее в комнате висели на стенах иконы. Но они тоже были какие-то, они были старинные, поэтому они были черные и вообще...

П. Алешковский

— И казались страшными, да?

С. Десницкий

— Производили мрачное впечатление. Это не были картинки из детской книжки. И поэтому я, в принципе, этого боялся.

П. Алешковский

— Коими они не являлись.

С. Десницкий

— Нет, ну конечно, нет. Я этого боялся. А крестился я в день рождения своей старшей дочери. Так получилось, что это совпало: ее рождение и мое рождение...

П. Алешковский

— Как христианина.

С. Десницкий

— Как верующего христианина.

П. Алешковский

— Хорошо. Давайте, еще у нас есть время, давайте переместимся в Воронеж. Вот Москва это все-таки столица, и вы всегда, наверное, понимали, что вы в столице. У вас в книге я вычитал, что вы собирали флаконы, значит, одеколона, которые заливали в башни Кремля, стеклянные, и когда собиралось шестеро, у которых были эти флаконы, вы играли в Кремль — значит, строили стены там, стеклянные башни от одеколона. Ну что же, хорошее применение, между прочим, этим склянкам вы нашли. И вот вы уехали в Воронеж.

С. Десницкий

— В Житомир.

П. Алешковский

— В Житомир, прошу прощения. Да, на Украину, в Житомир, значит, уездный город. И что, как изменилась жизнь?

С. Десницкий

— Жизнь изменилась кардинально, потому что...

П. Алешковский

— Какой это год, во-первых — 48-й, 50-й?

С. Десницкий

— 50-й год. Летом 50-го года мы переехали в Житомир. И мы жили на территории военного городка. Отец командовал Житомирским зенитно-артиллерийским училищем, и мы жили прямо на территории городка. И там жизнь вся проходила, собственно говоря, на улице. Потому что городок был окружен забором, туда никто не проникал посторонний, и мы...

П. Алешковский

— А отец был полковник уже, да?

С. Десницкий

— Он был полковник, а в 53-м году стал генералом.

П. Алешковский

— А, понятно.

С. Десницкий

— Я был генеральский сынок. Это было очень для меня великое событие. А школа, мы учились, поскольку там мы жили, этот городок был на окраине города, в Богунии, и там не было средней школы, мы ездили в школу на автобусе в город.

П. Алешковский

— Все ребята из гарнизона.

С. Десницкий

— Которые дети военных, мы ездили в город. Специально был автобус в училище, который возил только нас. И у нас была 5-я гвардейская мужская школа — мы ее так называли.

П. Алешковский

— Почему гвардейская? А, она была подчинена...

С. Десницкий

— Нет, это мы так считали, что мы гвардейцы,

П. Алешковский

— А, вы так считали, понятно.

С. Десницкий

— И мы очень гордились, что именно 5-я школа, самая лучшая школа.

П. Алешковский

— Пятерка, да.

С. Десницкий

— Пятерка, да. В Житомире. Девочки в 7-й школе учились, мы в 5-й. Но беда в том, что я был сыном начальника училища, и поэтому мне прощалось очень многое.

П. Алешковский

— Понятно.

С. Десницкий

— Когда мы переехали, когда родители мои разошлись и мы с мамой переехали в Ригу, вдруг выяснилось, что я абсолютно безграмотен. В Житомире я получал пятерки, а в Риге я стал получать двойки. И вот это было ужасно. Потому что я привык к тому, что я отличник, а тут вдруг — раз — я двоечник.

П. Алешковский

— И тут пришлось трудиться, наверное, да?

С. Десницкий

— Да, мы с мамой каждый день писали по два диктанта. Денег на репетитора у нас не было, но мама решила вот таким способом меня образовать. И добилась своего. В общем, я стал ну почти абсолютно грамотным человеком благодаря этому.

П. Алешковский

— То есть Житомира вы не помните, потому что вы были...

С. Десницкий

— Нет, я Житомир очень хорошо помню. Потому что ну там было очень много всего интересного. Но это целая эпопея. Потому что в те поры я был очень дурным мальчиком. Поскольку я был сын начальника училища, то я ставил себя гораздо выше свои приятелей, и они этому способствовали. Например, меня бесплатно пропускали в кино, в клуб, который был на территории училища, и я имел право провести с собой двух пацанов. И когда я подходил к контролю, они собирались и...

П. Алешковский

— Вы решали, кто.

С. Десницкий

— Нет, стояли и смотрели на меня умоляющими глазами: выбери меня.

П. Алешковский

— Ужасно.

С. Десницкий

— И я, ощущая свою силу, свое значение, я выбирал. И эти двое меня обожали, остальные восемь меня ненавидели. И таким образом я существовал довольно автономно.

П. Алешковский

— А вы не чувствовали вот уколов совести?

С. Десницкий

— Неа.

П. Алешковский

— Нет, да?

С. Десницкий

— Я гордился этим ужасно. И поэтому когда отец ушел из семьи, это был ужасный удар, прежде всего, потому что я лишился...

П. Алешковский

— Статуса.

С. Десницкий

— Вот этого ореола, да, что я главный, я лучший. И я вдруг понял, что я обыкновенный. И я так благодарен Господу за то, что я получил такой урок — на всю жизнь. И вот с тех пор я понимаю, что я совсем не лучший, я совсем не главный, что я не то что такой же, а я, может быть, в тысячу раз хуже всех остальных. И честно говоря, вспоминая некоторые эпизоды из свой житомирской жизни, мне делается стыдно. Потому что я, например, мог... Там в клубе были специальные места для начальника училища, как сейчас помню, пятый ряд — 9-е, 10-е, 11-е, 12-е места. И однажды, зайдя в зал на кинофильм, я увидел, что на этих местах сидят...

П. Алешковский

— Люди.

С. Десницкий

— Офицер с женой. Я подошел и сказал: «Освободите, это мое место». А офицер был явно тот, который воевал, и который был заслуженным человеком. Он сказал: «А ну иди отсюда, пацан, я сейчас тебе уши надеру». Я сказал: «Что?! Как вы смеете со мной так разговаривать? Я сын начальника училища!» Боже, как этот человек испугался! Он нарушил субординацию. Он просил у меня — вот эту этого гниды, у этого пацана ужасного, — он просил у меня прощения. Сейчас мне стыдно, ужасно стыдно. А тогда я был очень горд: вот какой я большой и значительный! Поэтому, в принципе, я не очень люблю вспоминать ту пору.

П. Алешковский

— Очень хорошо, что вы это вспомнили. Потому что вот это и есть урок. И это и есть понимание того, как это происходит вообще. А когда я спросил вас, не было ли у вас мук совести тогда, и когда вы сказали, что нет, я вдруг понял, что, конечно: а с чего? Если есть это чинопочитание, к сожалению, и до сих пор существует очень часто. И вот мне кажется, что этот нравственный урок, который вы получили и который донесли, он, безусловно, очень важен. Ну что же, вот никаких нравственных выводов я никогда не стремлюсь делать, но в данном случае его сделали вы. И мне остается только вам низко поклониться, потому что это правильно. И такой рассказ исповедь дорогого стоит. Большое спасибо. С нами сегодня на программе был Сергей Глебович Десницкий. И мы, я Петр Алешковский, и мой герой сегодняшний, прощаемся с вами. Всего хорошего.

С. Десницкий

— До свидания.

Друзья! Поддержите выпуски новых программ Радио ВЕРА!
Вы можете стать попечителем радио, установив ежемесячный платеж. Будем вместе свидетельствовать миру о Христе, Его любви и милосердии!
Мы в соцсетях
******
Слушать на мобильном

Скачайте приложение для мобильного устройства и Радио ВЕРА будет всегда у вас под рукой, где бы вы ни были, дома или в дороге.

Слушайте подкасты в iTunes и Яндекс.Музыка

Другие программы
Азы православия
Азы православия
В церковной жизни - масса незнакомых слов и понятий, способных смутить человека, впервые входящего в храм. Основные традиции, обряды, понятия и, разумеется, главные основы православного вероучения - обо всем этом вы узнаете в наших программах из серии "Азы православия".
Герои моего времени
Герои моего времени
Программа рассказывает о незаметных героях наших дней – о людях, способных на поступок, на подвиг. Истории этих героев захватывают и вдохновляют любого неравнодушного человека.
Семейные истории с Туттой Ларсен
Семейные истории с Туттой Ларсен
Мы хорошо знаем этих людей как великих политиков, ученых, музыкантов, художников и писателей. Но редко задумываемся об их личной жизни, хотя их семьи – пример настоящей любви и верности. В своей программе Тутта Ларсен рассказывает истории, которые не интересны «желтой прессе». Но они захватывают и поражают любого неравнодушного человека.
Богослужебные песнопения
Богослужебные песнопения
Программа о богослужебной жизни Церкви раскрывает историю, смысл и богослужебный контекст песнопений, которые звучат в православном храме.

Также рекомендуем