«Памяти священника Сергия Булгакова». Алексей Козырев

Нашим гостем был исполняющий обязанности декана Философского факультета МГУ, ведущий программы "Философские ночи" на радио Вера, кандидат философских наук Алексей Козырев.

В юбилейный 150й год со дня рождения священника Сергия Булгакова мы говорили о личности, пути к священству, судьбе и творениях этого выдающегося русского философа, богослова и пастыря. 

Ведущий: Константин Мацан, Марина Борисова

---

К. Мацан

— «Светлый вечер» на радио «Вера». Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии моя коллега Марина Борисова...

М. Борисова

— И Константин Мацан.

К. Мацан

— Добрый вечер. 28 июня 2021 года мы вспоминаем 150 лет со дня рождения отца Сергия Булгакова — выдающегося русского философа, богослова. Вот об этом сегодня мы поговорим — об этой парадоксальной, интереснейшей личности, о его судьбе, о его опыте, его облике человеческом и христианском. И в гостях у нас сегодня Алексей Павлович Козырев, исполняющий обязанности декана философского факультета МГУ, ведущий программы «Философские ночи» на радио «Вера», кандидат философских наук. Добрый вечер.

А. Козырев

— Добрый вечер.

К. Мацан

— Ну вот вы у нас, как правило, в кресле ведущего, сегодня в кресле гостя — очень радостно для нас это, такая смена ролей. Но я еще нашим слушателям скажу (тем, кто знает — напомню, тем, кто не знает — скажу), что Алексей Павлович крупнейший в России специалист по творчеству и наследию отца Сергия Булгакова, знаток архивов. Вы какие-то тексты впервые опубликовали, вообще не знаю, есть ли книги, где есть фамилия Булгаков, нет рядом вашей фамилии...

А. Козырев

— Есть, конечно.

К. Мацан

— Ну вот недавно сборник статей вышел большой под вашей редакцией, вы автор статей в энциклопедиях и в учебниках. В общем, с кем как не с вами поговорить вот к этой дате об отце Сергии Булгакове.

А. Козырев

— Ну мне неловко, потому что я не являюсь наследником отца Сергия ни в материальном, ни в каком-то духовном смысле — я не священник, не пастырь. Но тем не менее я всегда почитаю этого человека и люблю его образ, поэтому, конечно, для нас этот год, юбилейный год. Я еще двадцать лет назад помню, как мы устраивали конференцию к 130-летию со дня рождения отца Сергия. И это было в Доме русского зарубежья — живы были тогда Сергей Сергеевич Аверинцев, Владимир Вениаминович Бибихин — мы их пригласили, они принимали участие. Митрополит Иларион (Алфеев), который тогда еще был игуменом, приветствовал нас, открывал эту конференцию. Так что это вроде был было недавно, но уже 20 лет прошло. И тогда был издан очень хороший сборник материалов этой конференции и, можно сказать, был задан определенный уровень, определенная планка изучения Булгакова у нас на родине. Потому что в Европе, в Америке работы о Булгакове выходили и выходят, он там одна из знаковых фигур богословского процесса XX века.

К. Мацан

— Я помню, я в каком-то, наверное, в 2005 году для журнала «Фома» делал интервью с венгерским славистом Илоной Киш, которая тогда признавалась, что для ее становления веры две фамилии оказались решающими: отец Сергий Булгаков и отец Павел Флоренский — она их издавала, переводила на венгерский. И мы тогда, помню, даже в редакции как бы обсуждали, почему мы это делаем, это интервью — потому что, смотрите, там вот у европейцев их знают и почитают, а мы должны тоже как-то свое наследие изучать. Ну вот я бы вот с чего начал наш разговор, вернее продолжил. Недавно в одном интервью на канале «Спас», в «Парсуне», вас ведущий спросил, какие философы вам в личном плане наиболее важны, и вы назвали три фамилии тех, кем занимались как ученый — это Владимир Соловьев, Булгаков и Константин Леонтьев. Ну вот в той программе не было возможности расширить вопрос, а вот я сейчас спрошу. Если мы про Булгакова говорим, то вот что в личном плане вот вам в нем наиболее важно? Когда ученый изучает какой-то предмет, изучает научно, бывают какие-то вдруг открытия, думаешь: как это точно сказано, как это дивно, как это важно для меня, как я, может быть, по-другому на жизнь посмотрел после этого. Было что-то такое?

А. Козырев

— Ну прежде всего, наверное, то что мы с ним почти земляки: вот он из Ливен Орловской губернии, мой отец из Болхова Орловской губернии. Сейчас Ливны, по-моему, это уже не Орловская, а Липецкая. И вообще фамилия Булгаков — татарская, происходит от слова «булгак», и фенотип людей, которые вот в этой Средней Руси живут, это этнически ну такая как бы смесь, где и Орда прошла, и монгольская кровь присутствует. То есть Булгаков не такой вот, не чистый русак, новгородский, да, не чистый славянин, в его внешности есть много такого монгольского, я бы сказал. И поэтому и характер его, он не такой вот нежный, лирический какой-то, восточнославянский характер — образы, которые мы часто встречаем в Польше, в Словакии. Это тугодум. Его так Розанов называл: «Я знал его тяжелым тугодумом». Потому что Розанов преподавал ему в Елецкой гимназии, когда Булгаков сбежал из семинарии, потерял веру, бросил семинарию — он был сыном священника...

К. Мацан

— Об этом поговорим сегодня еще.

А. Козырев

— Да, ушел в Елецкую гимназию. И Розанов, будущий его коллега по философскому и журнальному цеху, будет преподавать ему историю и географию. И вот этот образ человека такого, немножко тяжелого, погруженного в себя, в свои мысли и в тоже время очень честного. Вот черта Булгакова — это честность. Он рассказывает нам, как он сходил в политику, да, —как в клозет окунулся. Вот после того, как он был депутатом Второй государственной думы и хотел создавать партию христианского социализма, возлагал надежды на политику, он пережил величайшее отвращение от того, что он увидел — это какой-то сброд, вот люди, случайно попавшие, жулики какие-то. И он, как говорится, изблевал из себя это и совершенно честно об этом сказал в своих дневниках, в своих автобиографических заметках, которые вообще упоительная совершенно книга, именно в силу своей честности. Я бы советовал прежде всего вот эту автобиографическую прозу Булгакова прочитать, где все начинается с «Моей родины» — с храма Сергия в Ливнах, с детства. И дальше и «Две встречи», где он говорит о том, как меняется его восприятие «Сикстинской Мадонны», которую он сначала увидел — марксистским щенком — и узрел в ней Богородицу, о Которой он забыл, и плакал, стоя перед ней, как перед иконой. И потом — священником, оказавшись через 25 лет, — ничего не увидел, кроме сентиментальных пошлых ангелочков внизу, как иногда бывает в каких-то дортуарах семинаристов, которые украшают там свои тумбочки вот какими-то виньетками такими сусальными, да. И Булгаков честно говорит: ну я ничего не испытал. Я вот стоял перед ней, перед той самой Божией Матерью, и не видел Божией Матери, а видел красивую женщину с пухленьким упитанным младенцем на руках. И в этом плане он всегда такой, да. Он идет к горгульям там в Нотр-Дам и говорит: ну вот, католический храм, а я думал, что здесь можно молиться. Я хотел идти под папу, а теперь вижу, что самое великое, самое талантливое, самое изящное в этом храме — это демоны. Как в этом храме вообще можно молиться? Это не наш храм. И, знаете, здесь нет никакой политкорректности. Вот не то, что — и с одной стороны, а с другой стороны, а вот и у вас, и у нас — нет, Булгаков говорит то, что думает. И в этом смысле он человек, который часто меняет мнения, часто меняет точку зрения. Он переходит от одного к другому. Он чем-то очень увлекается и потом себя же корит за то, что он этим увлекся. Но это человек, который искренен. Вот это в нем подкупает.

М. Борисова

— Мне кажется, еще очень интересно читать о нем как о человеке, знакомиться с его биографией, потому что там очень много ответов что ли на вопросы наши о нашей недавней истории, о том, что с нами происходит. Ну как человек, у которого пять поколений священников в роду по отцовской линии и чуть ли не святитель Феофан Затворник по материнской, в 14 лет уходит из Церкви, отвергает веру и пускается во все перипетии конца XIX века — ведь в революцию 1905 года с красным бантом же ходил. И совершенно, как вы говорите, искренне вполне был...

А. Козырев

— Надел. Надел и бросил с отвращением в ватерклозет. Об этом тоже Карташев, по-моему, пишет в своих воспоминаниях «Мои ранние встречи с о. Сергием». И ходил, но не ходил, а были какие-то революционные упования.

М. Борисова

— Но самое потрясающее для меня было то, что он в 1918 году принял сан священнический.

А. Козырев

— Да, да.

М. Борисова

— То есть это вот для меня как бы ключ к пониманию вообще все новомучеников, которые именно когда начались гонения, когда стало страшно, люди, жившие до этого вполне мирской жизнью, вдруг начинают принимать постриг, принимать священнический сан — то есть идут абсолютно с открытыми глазами на то, что им предстоит. И то что он же принимал участие в Соборе 17–18-го годов, был, как мы сейчас бы сказали, спичрайтером патриарха Тихона. И вот такая метаморфоза — то есть пройдя все стадии отрицания, прийти опять к тому, с чего он начинал жизнь — это очень вот, мне кажется, вписывается в то, как мы живем, как мы воспринимаем и свою жизнь, и свою историю

А. Козырев

— Ну да. Совсем не обязательно такой цикл проходили, какой проходил Булгаков. Потому что у меня, например, в детстве не было никакой религиозности и религиозного воспитания, я не левит в шестом колене, не могу этим похвастаться, к сожалению. Есть там купеческие корни, крестьянские корни. Но для Булгакова действительно это было возвращение в дом отчий, возвращение на родину духовную. И здесь были свои ангелы, свои проводники. И прежде всего, наверное, это его трехлетний мальчик Ивашечка, Иван, который умер трех с половиной лет, его средний сын. И именно его смерть оказала на него вот такое решающее воздействие, которое его вернуло в Церковь. То есть он уже до этого прошел путь от марксизма к идеализму, издал сборник, он уже написал там свой доклад о Иване Карамазове как философском типе, и критиковал прогресс в «Проблемах идеализма». То есть сознание его уже было далеко не либеральное и не позитивистское, вот уже, я бы даже сказал, к 5-му году, когда он этот бант надел несчастный. Но вот 9-й год — сборник «Вехи» выходит в марте, по-моему, и в июне умирает его трехлетний сынишка от последствий дизентерии — то есть такая вот трагическая смерть. То есть, наверное, сейчас, с нынешними препаратами, с нынешней медициной можно было бы мальчика спасти. Но и он начинает — вот у него четверо детей было, — может быть, даже как-то меньше внимания обращать на живущих детей, и с ними не со всеми у него была связь, вот как у отца глубокая, духовная. Он переживает очень проблемы, которые у него во взаимоотношениях с детьми по-разному складываются. Один сын там остается навсегда в советской России, его не выпускают — и он расстается с Федором навсегда, то есть он больше никогда не увидит своего сына, только письма от него будет получать. Дочь неудачно входит замуж — за любовника Марины Цветаевой, который потом ее бросает с ребенком. Младший сын вообще ну какой-то, как бы сейчас сказали, с отставанием в развитии, но в всяком случае ему проблемы отца абсолютно неинтересны. И он потом прожил долгую и счастливую жизнь во Франции, но стал садовником на юге Франции —то есть никакое богословие, никакие занятия отца его абсолютно не волновали. А вот этот Ивашечка трехлетний, он как бы остался до конца любимым сыном и его проводником в горний мир. Он с собой увез гость земли с кладбища в Кореизе и попросил опустить в его могилу на Сент-Женевьев-де-Буа, и увез фотографию Ивашека (его называли в семье Ивашек), Ивашека в гробу, которая стояла рядом с ним в его маленькой тесной квартирке, по сути полуторакомнатной, на Сергиевском подворье. Так что это вот действительно такой символ, такой образ духовного пути и какого-то дара —трагического, тяжелого — избави Бог, такой дар от Господа, да, и пережить то, что пережил отец Сергий. Но вот он это пережил и это как-то его вознесло на какую-то новую вершину духовную в жизни. И поэтому вот и здесь как раз мы можем находить и какие-то пересечения с нашим собственным путем. Потому что ведь далеко не всегда приход человека к вере, приход в Церковь это вот такой радостный апофеоз, часто это проходит через страдание, через испытания жизненные, через какие-то проблемы, которые человек в своей жизни проживает и переживает. И здесь вот такой личный выбор отца Сергия. Надо сказать, что он не потому вернулся к вере детской, что он повзрослел и он понял, что вот в детстве все подлиннее, чем во взрослой жизни. А он вернулся, потому что он совершил личный путь, и прежде всего путь интеллектуальный, он во многом пришел к вере и эмоционально, и рационально, разумно — то есть он для себя уяснил путем своей философской работы, журналистской работы, что христианство истинно. И с этим уже дальше спокойно, вернее, наверное, насколько мог спокойно, потому что и время было неспокойное, и сам он был человеком неспокойным. Вот Мария Александровна Ельчанинова, уже ушедшая, мне кажется, в мир иной, вдова Никиты Алексеевича Струве, говорила, я слышал ее воспоминания об отце Сергии, что это был человек огненный, и огненность — это самая главная его черта, которая бросалась в глаза. Вот человек, который видел Булгакова, который общался с ним. Мне жизнь подарила несколько таких встреч с людьми, которые лично знали отца Сергия.

М. Борисова

— Но мы знаем еще одного человека, этого человека знают, наверное, может быть, большинство православных верующих в России — это митрополит Антоний Сурожский, который в своих воспоминаниях пишет как раз, что именно встреча с отцом Сергием перевернула его подростковое сознание и стала тем импульсом, который привел его в результате туда...

А. Козырев

— Ну если я помню, он вспоминает об этом не очень обычно — он говорит, что когда он услышал проповедь некоего священника, он сказал, что нет, вот это я никогда...

К. Мацан

— Ну это имеется в виду там такая отрицательная мотивация: если это ваше христианство, я с ним разберусь и отброшу.

А. Козырев

— Мне это не нужно, да. И это была проповедь отца Сергия Булгакова. Но это как раз ситуация удивления — когда человек сталкивается с чем-то лбом, как в жизни бывает иногда, мы знакомимся и говорим: ну вот с этим-то человеком я никогда дружить не буду. А потом оказывается, что это твой лучший и самый верный друг. То есть не всегда первое впечатление бывает истинным. Так же, как и первая любовь, любовь с первого взгляда тоже, наверное, не всегда бывает настоящей любовью. Вот также и митрополит Антоний, который, мне кажется, в своем богословском пафосе он очень близок к отцу Сергию — и это интеллектуал, это философ богословия, это экзистенциальный философ. Потому что и для Булгакова всегда, о чем бы он ни говорил, все это выходит на план человеческой личности, да, на план человека в этом мире. То есть это не споры там о триадах, и о троичности, а это образ человека.

К. Мацан

— Алексей Павлович Козырев, исполняющий обязанности декана философского факультета МГУ, ведущий программы «Философские ночи» на радио «Вера», кандидат философских наук, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». Вот вы упомянули текст отца Сергия Булгакова «Две встречи». А мне почему-то, когда читал в первый раз текст, запомнились два выражения, почему-то очень так в память врезались. Первое — просто это о стиле отца Сергия, когда он говорит, что слиняло юношеское славянофильство. Вот «слиняло» — ведь не всякий такой глагол подберет точный: вот что случилось с мировоззрением? Оно слиняло. А второе — когда он говорит: определились мои церковные судьбы. И вот в этом множественном числе — «судьбы», они определились — какой-то путь заложен, какое-то борение своего рода, наверное. Я вот об этом вас хочу спросить. Если я не путаю (если я путаю — поправьте), ему ведь, по-моему, сказал митрополит Тихон, что вы нам нужнее в пиджаке или в сюртуке, чем в рясе.

А. Козырев

— Совершенно верно.

К. Мацан

— И все равно он принимает сан. Что это был за выбор? Мы говорили о возвращении в Церковь, но можно вернуться в Церковь и остаться мирянином. А он все-таки сан принимает.

А. Козырев

— Ну уже патриархом сказал, когда Собор избрал митрополита Тихона (Белавина) патриархом — это был конец 17-го года, 5 ноября, по-моему, если я не ошибаюсь, Булгаков писал интронизационную речь, то есть он действительно выполнял здесь функцию спичрайтера. Хотя он не был спичрайтером постоянным, но вот митрополит Тихон к нему обратился, потому что он был делегатом Поместного собора, также как Евгений Николаевич Трубецкой — другой замечательный русский философ, с которым у Булгакова были не очень простые отношения, и мировоззренчески, философски. Ну и действительно вот сам отец Сергий свое рукоположение рассматривал как смерть и воскресение, то есть в этой топике. То есть его духовное состояние перед принятием сана было тяжелым, то есть он испытывал какой-то глубокий личностный кризис. И когда мы с вами смотрим на знаменитую и всем хорошо известную картину Михаила Васильевича Нестерова «Философы», которая находится в Третьяковской галерее и была написана в мае 1917 года, то есть за год до принятия сана, мы видим, какой гордый, мятежный неспокойный там Булгаков, который изображен как раз в сюртуке. То есть потом он напишет, что это как бы две судьбы русского апокалипсиса — по сю и по ту сторону, что Флоренский, он был уже там, то есть он кротко принял ту Голгофу, на которую ему предстоит взойти. Булгаков узнал, что Флоренский умер, но он не знал, что его расстреляли. То есть по сведениям из ГПУ Флоренский умер в 1943 году от туберкулеза, хотя он был расстрелян в 1937 году — так вводили в заблуждение. Но Булгаков узнал о смерти своего друга. И он произнес, хотя уже не мог говорить из-за рака горла, у него трубка была вставлена, произнес речь о Флоренском, где вот вспоминается это картина. И действительно мы видим, что это мятежный дух. И потом все-таки он принимает этот сан, что, как он пришел к принятию сана — это вопрос, который предстоит еще выяснить исследователям. По всей видимости, это было решение не одномоментное, оно как-то готовилось, и произошло это — сначала на Троицу он стал диаконом, а потом на Духов день он стал священником. То есть достаточно редкое в церковной практике двойное рукоположение, два дня подряд. Обычно ну диаконом все-таки человек там годик должен походить, как-то привыкнуть к алтарю, выучить службу. Я не думаю, что Булгаков прямо так вот был очень хорошо знаком с литургической традицией, несмотря на то что он, конечно, ходил в храм, посещал богослужения. Поэтому Флоренский был еще его наставником, который с ним сорокоуст служил, то есть водил его как птенца...

К. Мацан

— Это интересно, я этого не знал.

А. Козырев

— Да, вокруг алтаря в храме пророка Илии Обыденного на Остоженке, где начиналось их совместное церковное служение. Ну потом, собственно говоря, они расстались и больше никогда не встретились опять-таки на пороге этого храма. Так что здесь вот «Философы» — есть большая литература с интерпретацией этой картины. В Третьяковке на выставке, вот был 1917 год, там вообще кураторы особенно не затруднялись, они написали аннотацию, что вот все как бы переживают революцию, но только философам одним нипочем — они идут и размышляют о своем, о каких-то вечных сущностях. Ну глупости, конечно. Потому что они были очень вовлечены в то, что происходило. И Булгаков, например, выступал, очень активно выступал на разных мероприятиях, ну он, в общем-то, положительно воспринял февраль и считал, что он должен стать обновлением церковной жизни, обновить приходскую жизнь, да. И он, где-то вот Иванов-Разумник, по-моему, пишет там в каком-то своем письме: Булгаков там ратует за приход, то есть он везде говорит о том, как обновить приходскую жизнь в Церкви. То есть он был включен в тот процесс общественных преобразований, изменений, вот который, надо сказать, был связан и с постепенной и достаточно резкой секуляризацией, когда принимались декреты Временного правительства. Не только большевики взяли вот и отделили Церковь от государства, от школы, собственно, это уже готовилось Временным правительством и было закреплено законодательно в тех актах. Но, с другой стороны, это, может быть, и на пользу Церкви пошло — то есть она почувствовала себя самостоятельным организмом, который не должен услужливо там обосновывать власть и право на власть, а должен заботиться о духопопечении и о своей церковной жизни. И вот, конечно, это очень интересный период, как Булгаков приходит к этому принятию сана. И все равно, я думаю, что в конце концов это был порыв, то есть вот какое-то решение принималось, что называется, непосредственно, в последнее дни. Потому что ведь это еще и 18-й год — с одной стороны, жесточайший военный коммунизм, диктатура, первые расстрелы, но, с другой стороны, это и крестный ход в июне, да, на Красной площади, это и декада покаяния — когда Церковь призывает своих чад встать на молитвенное покаяние. То есть это очень сильная духовная и церковная реакция на революцию, причем реакция в положительном смысле. И я думаю, что для Булгакова вот это стало поводом какого-то подъема. Он же еще был и патриот, он хотел возрождения России. И даже когда произошла убийственная, чудовищная революция, да, и это было в июне, выходит сборник «Из глубины», и Булгаков там пишет текст «На пиру богов». Неслучайно это название, взятое из Тютчева:

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Он берет эти строчки эпиграммы и, вообще-то говоря, смысл этих очень интересных и длинных историософских диалогов в том, что Россия будет спасена. Вот откуда он это знает в 18-м году? Но он об этом говорит. Поэтому я думаю, что вот этот акт принятия священства для него это не безнадега — вот, все сейчас мы сгорим, умрем, так ладно, хоть я пред Господом в рясе предстану, да, и может меня это как-то оправдает — нет, это вера в будущее России, которая уже здесь у него теплится.

К. Мацан

— Вернемся к этому разговору после небольшой паузы. Я напомню, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер» Алексей Павлович Козырев, исполняющий обязанности декана философского факультета МГУ, ведущий программы «Философские ночи» на радио «Вера», кандидат философских наук. В студии моя коллега Марина Борисова, я Константин Мацан. Не переключайтесь.

К. Мацан

— «Светлый вечер» на радио «Вера». Еще раз здравствуйте, дорогие друзья. Мы продолжаем наш разговор с Алексеем Павловичем Козыревым, исполняющим обязанности декана философского факультета МГУ, ведущим программы «Философские ночи» на радио «Вера». Говорим мы сегодня с Алексеем Павловичем, как с крупнейшим специалистом по творчеству отца Сергия Булгакова, чей юбилей в июне этого года мы вспоминаем — 150 лет со дня рождения. Ну вот продолжаем наш разговор о парадоксальной личности.

М. Борисова

— Алексей Павлович, вот вы вспоминали уже сегодня автобиографические заметки отца Сергия, он там говорит о том, что он всю жизнь был чужой среди своих, свой среди чужих, а в сущности, нигде не свой, один в поле не воин, но всегда везде один. Вот это отчего? Ведь он в 22-м году из страшной вот этой безбожной Советской России уехал. Потом была Прага, был Париж, казалось бы, и почва для того, чтобы и общаться с людьми, которые по духу ему близки, и интеллектуально иметь возможность и читать лекции, и заниматься научной работой, публиковаться — то есть все то, чего он был лишен в Советской России. А почему такое вот безнадежное ощущение своего одиночества?

А. Козырев

— Ну, во-первых, не уехал, а был выслан. То есть он никогда бы не уехал, если бы не решение ГПУ. То есть его арестовали, поместили в тюрьму в Севастополе, угрожали ему то расстрелом, то высылкой по этапу в Китай — то есть применяли к нему все меры психологического воздействия (вплоть до того, что он слышал, как за окном расстреливали сокамерников или там заключенных, которых выводили), устраивали ему допросы оскорбительные — то есть это была самая настоящая высылка, остракизм. И я уверен, что он никуда бы не уехал. Потому что в советской России, в Крыму, где он провел последние пять лет жизни, оставалась его теща, мама Елены Ивановны Токмаковой, которая прожила до середины 30-х годов, которая была лишена дома, была выселена, уехала к родственникам в Москву. Просто чисто сыновий долг ухаживать за близкими людьми не позволил бы ему никогда оставить родину. Сын, которого не отпустили. И это была большая трагедия. Эти люди не собирались ни в Константинополь, ни в Прагу, ни в Париж, они оказались там поневоле. Это первое. Второе — почему одиночество. Ну мне кажется, что люди такого масштаба всегда одиноки. Его любимый Владимир Соловьев, которого он популяризировал долгие годы, даже десятилетия, писал в одном стихотворении: «Нечастное дитя меж двух враждебных станов, тебе приюта нет» — это примерно такое же самопозиционирование человека в культуре. Далее все-таки надо учитывать, когда он написал эти строки, я думаю, что он написал их как раз вот в период самоопределения в эмиграции, то есть это скорее всего Прага (я сейчас не берусь точно датировать эту запись), то есть это середина 20-х. Мне кажется, что в Париже он был не одинок. Он был окружен людьми, которые были ему преданы, которые относились к нему тепло — это и прежде всего сестра Иоанна (Рейтлингер), с которой он познакомился еще в Крыму, но уже начиная с Праги, она, по сути, становится членом семьи. То есть она живет в семье Булгаковых, помогает супруге по хозяйству, поскольку супруга повредила ногу и вот именно в ходе эвакуации, в ходе эмиграции, да, в Константинополе. И потом она становится очень близкой духовной такой дочерью. Она принимает монашество только в 30-е годы, по благословению отца Сергия, а до этого она художница и учится в мастерской у Мориса Дени в Париже, в Праге учится у Кондакова, по-моему, я уже не помню сейчас. Но в любом случае это близкий человек, это друг — и он ее так называет в своих дневниках. То есть если у человека есть друг с большой буквы, его нельзя назвать одиноким. Есть семья, есть жена, к которой он очень трепетно относился, заботился о ней. Ну и ученики тоже появляются — тот же Зандер Лев Александрович, который станет очень важным человеком в Сергиевском подворье, потому что он возьмет на себя матчасть, скажем так: организацию гастролей хора, зарабатывание денег, контакты с англиканами и со спонсорами. И при этом этот человек, который вообще был философ по образованию и преподавал логику в Харбинском университете, он еще напишет и потрясающий двухтомник «Бог и мир. Мировоззрение отца Сергия Булгакова» после его смерти. То есть мало кому так везет — что человек умер, и через четыре года, по сути, о нем выходит огромный двухтомник, как Трубецкого о Соловьеве, например, да, где вся система подробно излагается. Поэтому сказать, что вот Булгаков так был как-то брошен всеми, у него не было ни единомышленников, ни друзей... Даже вот те описания, которые Никита Алексеевич Струве публиковал в «Вестнике РХД» — как он отходил ко Господу, когда с ним случился инсульт — и тут тоже вот знамение: в день его рукоположения, в Духов день. И не просто в день рукоположения, в день, когда второй фронт открывают союзники, высаживаются на пески Нормандии. И он так мечтал о том, чтобы Россия победила над Германией. Россия, СССР — неважно, как это называется, он был абсолютным сторонником Красной армии в этой войне. И открывается второй фронт и, по сути, вот решающий последний перелом в ходе Второй мировой войны в день его инсульта. И после этого сорок дней ухода из этого мира, да, ровно сорок дней, когда рядом с ним сестры — мать Бландина (Оболенская), Иоанна (Рейтлингер), то есть они свидетельствуют о том, что было преображение, было какое-то свечение. То есть опять-таки, если это действительность или это их воображение, но то что есть верные вот эти жены-мироносицы, которые при теле умирающего Булгакова сорок дней проводят с ним, да, и ловят каждое его дыхание, каждый его вздох — извините, ну где мы в культуре еще можем найти такой символ верности и преданности человеку — своему пастырю, своему духовному отцу.

К. Мацан

— Ну вот размышляя в нашей программе об отце Сергии Булгакове, мы, конечно, не можем обойти тему его учения о Софии — учения непростого, пререкаемого, к которому у Церкви и зарубежной, и нашей было и есть сложное отношение. Наверное, сейчас неуместно входить во все детали, в такое зубодробительное богословие или философию в обсуждении этого учения. Но вот для, может быть, наших слушателей, которые, допустим, не читали трудов отца Сергия, как бы вы, вот что называется, по-преподавательски, простыми словами описали, почему это интересно, почему это так было важно отцу Сергию это учение о Софии разрабатывать и доносить до своих учеников?

А. Козырев

— Ну, во-первых, это учение, которое коренится в Ветхом Завете, да. Вот Притчи Соломоновы, где Премудрость говорит, что, когда Господь создавал мир, я при Нем была художницей, Господь имел меня в начале путей своих. И как вы хотите, аллегорически это читать или буквально, но София — это библейский образ — образ притчей, образ Псалтири: «вся премудростью сотворил еси» — поется в предначинательном псалме литургии. Что это означает? Что Бог, когда Он творил мир, Премудрость была Его инструментом, то есть Он сотворил мир Премудростью, Он сотворил мир в премудрости, и поэтому и дальше там: «на горах станут воды», по рекам пойдут — то есть все, что делал Господь, Он делал не абы как, вот с кондачка, да, а сообразуясь с премудростью, делал премудро. И второе — это иконографический опыт Церкви: это новгородская икона, это киевская икона, разные иконы, которые иллюстрируют разные места в Притчах Соломоновых: «Премудрость созда Себе дом и утверди столпов седмь», да, и призвала «с высоким проповедованием на чашу» — и дальше есть евхаристические слова, где Премудрость призывает пить из этой чаши. Ну церковная традиция отождествляет Премудрость Божию с Христом. И говорит, что Христос и есть воплощенная Премудрость Божия. И на новгородской иконе, Флоровский говорит, мы видим Христа в виде «Велика Совета Ангела» — то есть ну хорошо, да. Но Булгаков, конечно, добавляет к этому и нецерковное предание — это и произведения авторов новоевропейского гнозиса. Не гностиков Валентина и Василида, с которыми часто ассоциируют Булгакова. Он был антигностик. Потому что гностики ненавидели творение Божие, гностики ненавидели космос, как Плотин пишет, они ругали Архитектора, который построил дом и хотели из этого дома поскорее убежать. А гнозиса новоевропейского — Пордедж, Джон Пордедж — такой очень интересный английский врач, метафизик. Вот его творения о Софии повлияли на Флоренского, на Булгакова, безусловно, он сам об этом говорит, он признает это. Ну и Владимир Соловьев, который тоже подпитывался от этой традиции. Что нужно было выразить в этой интуиции? Нужно было выразить вот эту связь космоса и Бога Творца. Понятно, что между ними есть разрыв, потому что если космос и есть Бог, то это пантеизм. Булгаков как раз говорил, что его учение не пантеизм, его учение панентеизм — то есть мир надо видеть в Боге, то есть все, что мы в мире находим, надо как-то соотносить с Богом. Вот все что есть — у него есть замысел Бога. Даже, наверное, и какие-то существа типа микробов, о них тоже есть какой-то замысел у Бога, они не от диавола, не от Люцифера, у которого нет никакой творческой силы. И вот это и есть ощущение софиологии — то есть, по сути, это вот попытка увидеть мир в Боге, увидеть нас с Богом, увидеть причастной к Богу всякую красоту. Поэтому он пишет, исходя из своих софиологических идей, «Икона и иконопочитание». То есть икона для него это софиологическая вещь, любая икона, поскольку это образ, это мост. Можно ли богословствовать без Софии? Можно, наверное. Шмеман говорил, отец Александр Шмеман, что булгаковские идеи можно и без Софии изложить. Ну Булгаков вот выбирает такой путь. И это путь богословского синтеза, основанного на учении о Софии. Ну вот и здесь, наверное, он являет себя не только как философ, но и как богослов, как экономист. Он же ведь по своему образованию экономист, социолог, юрист. И первая его работа о Софии — это философия хозяйства, где он говорит, что София — это мировая хозяйка, что это то, что делает хозяйство каким-то цельным и осмысленным процессом, придает хозяйствованию какую-то цель, а не только заработать там прибавочную стоимость, как у Маркса. Вот мне больше нравится булгаковское представление о хозяйстве, чем вот марксовское представление — акулы капитализма.

К. Мацан

— Алексей Павлович Козырев, исполняющий обязанности декана философского факультета МГУ, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер».

М. Борисова

— Ну смотрите, мы все время говорим об отце Сергии в первую очередь как о философе и богослове. А Никита Струве писал: «Он преклонял колени перед престолом в алтаре, прикладывался к иконе, ему целовали руки. Он молился. Не медитировал, а именно молился, как до него и после него молится православный народ. Его богословские тексты — это плод в том числе молитвенного усилия». То есть он все время в своих статьях, Никита Струве, подчеркивал, что для отца Сергия была сначала литургия, а потом богословие. Вы все-таки больше всех нас как-то внутренне соприкасаетесь с личностью отца Сергия. Что это за выбор такой? Вот отец Павел Флоренский, о котором мы сегодня вспоминали, он все-таки был в первую очередь ученый, хотя н был священником. А отец Сергий был прежде всего священником.

А. Козырев

— Ну Дурылин пишет в книге о Нестерове, что вот на портрете Флоренский это не какой-нибудь там приходский батюшка, да, вот, а это вот богослов, мыслитель — да нет, Флоренский приходский батюшка, он тоже служил в церкви Красного Креста в Сергиевом Посаде.

К. Мацан

— Как и Дурылин сам.

А. Козырев

— Да, как и Дурылин был какое-то время вторым священником у отца Алексия Мечева. То что для отца Сергия предстояние пред престолом Божиим было важнейшим делом жизни — я абсолютно в этом уверен, и это как бы из крымских его судеб, описаний. Когда, например, одну зиму он один служит в храме в Кореизе, которые потом большевики снесли и там какой-то памятник Ленину, по-моему, поставили. Это значит, что вот он в этой церкви один и он служит все службы, которые нужно служить. Потом он становится настоятелем храма Александра Невского в Ялте. Да даже если мы в Крыму посмотрим — я вот был в 19-м году, я таким налетом проехал по местам отца Сергия в Ялте, у меня было несколько часов всего. И спасибо одной женщине, экскурсоводу, она мне в этом помогла, правда, она тоже не все места знала. Но мы побывали на кладбище, побывали у могилки Ивашека, в некрополе Токмаковых. И до сих пор местные жители почитают Ивашека Булгакова ну почти как местночтимого святого. То есть могила есть, новый крест на ней стоит, цветы приносят. Притом что, казалось бы, Булгакова там нет уже больше ста лет, а вот Ивашек — это известный для них младенец, да. И потом, и в Париже, и где бы Булгаков ни оказывался, Прага — я вот недавно написал статью, два года Булгакова в Праге — он служит и служит в самых разных храмах: в студенческих общежитиях, едет в какие-то маленькие часовни, где есть русские — он везде служит, он считает своим долгом отслужить. В Париже, интересно ведь, что он служил не в самом, то есть он служил в самом храме, но когда на Пасху было очень много народа, то ставился переносной алтарь, антиминс, и Булгаков служил на волейбольном поле. Там вот, на горке преподобного Сергия, то есть служил пасхальную заутреню прямо на улице. В этом есть какой-то вообще потрясающий символ: в Париже, в 19-м микрорайоне, да, на улице, которая по иронии судьбы называется Крымской — рю да Криме. Ее так назвали не в честь Булгакова, а в честь победы в войне в 1853–56 года французы, которые успешно повоевали. Так вот Булгаков на этой Крымской улице, приехав из Крыма, служит уличную, открытую литургию. Ну что касается Никиты Алексеевича, я с ним был знаком, он сам мне, помню, рассказывал, что видел Булгакова один раз — на похоронах своего деда, Петра Бернгардовича Струве. И он тогда — маленький мальчик —вместо того, чтобы попросить благословения, дал отцу Сергию руку. А отец Сергий сказал, что нет, так со священниками не здороваются — то есть фронда. Поэтому я думаю, что Никита Алексеевич вспоминал скорее о служении Булгакова, скорее по воспоминаниям своих родственников, знакомых, жены, но действительно это так. И, кстати сказать, одна из замечательнейших книг отца Сергия это «Поучения и молитвы» — это книга его проповедей и слов, сказанных на какие-то случаи. Я, например, вот помню, одна его проповедь на Новый год —не на Рождество, а на Новый год, на новолетие. Сейчас как бы призывают священники: там давайте не «огонек» какой-то голубой смотреть, а давайте в храме помолимся. И вот там тоже приходили в храм, в ночь, да, и Булгаков говорит: с Новым годом, с новым счастьем! А что вот эти слова означают?

К. Мацан

— Прямо так и говорит: с новым счастьем?

А. Козырев

— Да. Что вот эти слова обозначают? Почему каждый раз в Новый год мы желаем друг другу нового счастья? И он от этого такого фразеологического повседневного оборота отталкивается и делает из этого целую богословскую экзегезу, что мы, уповая на Господа, ожидаем, что обновится наше счастье. Как говорится в псалме: «обновится яко орля юность твоя», да, то есть что, вообще говоря, в природе человека надеяться, человек — это существо верующее, любящее, но и надеющееся. И вот этой надежды нельзя терять никогда. Это целое онтологическое измерение, как сказали бы философы. И умение Булгакова как проповедника, я не знаю, какую проповедь конкретно слушал митрополит Антоний, а надо сказать, что митрополит Антоний был по образованию врач. И когда он молодым врачом пришел на Сергиевское подворье, я думаю, что ему про Христа вообще еще мало кто рассказывал, и это как-то было все от него далеко. А Булгаков мог закрутить что-нибудь такое философское, и ему могло показаться очень сложным каким-то. Но он действительно любил насытить проповедь. Во-первых, очень мощной аллегорезой — то есть он был мастер проповеди, он понимал, что проповедь это не только какие-то теоретические построения, это образность, да. Вот «На реках Вавилонских» — одна из его статей: вот мы, русские эмигранты, здесь как на реках Вавилонских, мы сидим и плачем, да, но, может быть, недостаточно только плакать, надо что-то делать? И вот, собственно говоря, тот проект, который он развернул, с богословским институтом, душой которого он был, это и есть проект колоссального дела, который был осуществлен, потому что это дело собрало вокруг себя очень многих людей. И смотрите, каких людей — это были великие профессора дореволюционной России — это был Зеньковский, это был Карташев, вот это был Федотов, ученик Гревса, это были более молодые люди — Владимир Ильин, Вейдле. То есть это целая плеяда, это действительно академия, то есть людей, которые принесли с собой блестящую университетскую культуру. Флоровский, которого Булгаков, по сути, подобрал, как своего духовного сына, он к нему пристал, прибился, молодой приват-доцент в Праге. И он сделал из философа, выпускника Новороссийского, Одесского университета сделал богослова, инициировав его к богословскому творчеству и к изучению патрологии. То есть, вообще-то говоря, хотя вот эти две фигуры часто противопоставляют: вот Булгаков — софиолог, а Флоровский — критик софилогии. Но ведь Флоровский это был человек, что называется, полностью заряженный отцом Сергием, призванный отец Сергием. И сейчас вышла интереснейшая переписка Флоровского с его братом Антонием — вот спасибо польской исследовательнице Лилиане Киейзик, которая эту переписку выпустила, издала. И мы видим уже в 60-е годы, уже прошло больше 20 лет после смерти Булгакова, вот это чувство уважения и благодарности Флоровского по отношению к отцу Сергию. Он нигде не пинает его там, что вот, дескать, ну да, я расходился с ним, я нигде открыто не критиковал софиологию, но высказывал какие-то свои взгляды в таких-то и таких-то статьях. Но при этом это чувство величайшего такта и уважения к памяти отца Сергия.

К. Мацан

— Ну мы уже движемся к завершению нашей беседы, но не могу свой любимый вопрос в конце таких бесед не задать. Вот тем, кто нас сейчас слушает и, может быть, сейчас заинтересовался и что-то хочет почитать — отца Сергия, про отца Сергия Булгакова, с чего начать человеку, совершенно неподготовленному?

А. Козырев

— Ну отца Сергия — я уже сказал, я бы отослал к автобиографическим заметкам. Потом выходили два замечательных тома в Орле дневников отца Сергия, там был дневник «Из памяти сердца», который я в свое время нашел в Париже и опубликовал, расшифровал по рукописи, опубликовал. Никита Алексеевич Струве включил его в один из томов, который так и называется «Из памяти сердца». Вот я думаю, что это самое такое замечательное чтение. Ну а если говорить о философских работах — «Свет невечерний. Созерцания и умозрения» — это центральная книга 1917 года, это целая энциклопедия, энциклопедия философии, богословия. Это же, помимо собственных построений отца Сергия, там есть мощнейшие экскурсы и в паламизм, и в учение Дионисия Ареопагита, то есть это просто учебник, который стоит прочитать человеку, который хочет получше узнать свою религию, во что он верит. Ну и маленькие тексты. Я всегда вот восхищаюсь, например, «Труп красоты». Булгаков приходит на выставку Пабло Пикассо в галерею Щукина, и что, казалось бы, может православный человек сказать? Ну безобразие, там девушка с веером, с плеером, там вечером не подходи — это жуткая вот эта какая-то красотка полуголая. Булгаков пишет потрясающую статью — он говорит, что это мрак ночи, что это переживание глубокого духовного кризиса, ощущение тоски и безысходности. То есть он Пикассо не отбрасывает вот так: это вообще с нами не по пути. А он прочитывает его, как должен делать священник. Хотя он еще далеко не священник в 13-м году, да, но как духовный аналитик. А статья «Героизм и подвижничество» в «Вехах» — это совершенно славянофильская статья, где просто он использует образ подвига, взятый у Хомякова. Вот что противопоставить интеллигентщине, что противопоставить этим бросателям бомб в ц. — в царя, да, что противопоставить этим нигилистам? А вот подвиг.

Подвиг есть и в сраженьи,

Подвиг есть и в борьбе;

Высший подвиг в терпеньи,

Любви и мольбе.

Это Хомяков. И Булгаков на основании вот этого одного хомяковского стихотворения, нигде его там не цитируя. пишет целый урок такой, урок, как надо жить. Причем он его дает не только читателям, он его дает себе, он для себя формулирует какие-то очень важные вещи. Поэтому вот небольшие эссе, в разное время написанные — «Иван Карамазов как философский тип», это «Моцарт и Сальери» — вот прочтение пушкинской «Маленькой трагедии», которую поставили во МХАТ, Булгаков блестяще философский анализ дает трагедии зависти, да, который на пять, на шесть страниц, но вот открывает нам глубины этой пушкинской драматургии. Поэтому он замечателен, мне кажется, прежде всего в малых формах. Большие его книги — в большой трилогии о Богочеловечестве две с половиной тысячи страниц — это фантастика: «Агнец Божий», «Утешитель», «Невеста Агнца» — то есть первая книга о Христе, вторая книга о Святом Духе. А об Отце мы писать не можем, это апофатика, поэтому третья книга о Церкви — «Невеста Агнца». Ну кто еще из богословов XX века вот взял и, по сути, написал, уже в зрелом возрасте, изгнанник, да, написал трилогию о Троичности? Ну вот это трудно, это тяжело, это требует серьезной работы. Эта трилогия, по сути, поставила Булгакова в один ряд с Карлом Бартом с Ранером — с крупнейшими европейскими христианскими теологами. Но, конечно, не всякий возьмется ее читать. А вот малые формы, малые эссе Булгакова. Он ведь еще и замечательный писатель, стилист. Причем это не утонченный стилист в духе Набокова, хотя удивительно, но год они прожили бок о бок в Крыму — Набоков жил в том же Кореизе, где жил Булгаков, наверняка они пересекались, вместе ходили на пляж. И Набоков в «Подвиге» описал вот эти картинки Кореиза. Булгаков стилист в другом смысле, он удивительно использует поэтику языка. Ну вот в «Философии имени» он говорит о сквернословии, о матерщине, которая наполнила улицы после октябрьского переворота, и придумывает удивительное словосочетание — «порнографическое имяславие. Вот как вообще точнее это охарактеризовать? То есть это мастер афоризма, это мастер какого-то слова или словосочетания, которое сразу... Ну вот о Канте он говорит: Кант хотел подсмотреть рождение мысли, но опоздал: мысль уже родилась, в языке. Вот как лучше просто описать ситуацию расхождения с Кантом?

К. Мацан

— Хочется бежать, читать книги после таких разговоров. Спасибо огромное. Еще раз напомню, что в июне этого года мы вспоминаем 150 лет со дня рождения отца Сергия Булгакова, о чем мы сегодня и поговорили прекрасно с Алексеем Павловичем Козыревым, ведущим программы «Философские ночи» на радио «Вера», кандидатом философских наук, исполняющим обязанности декана философского факультета МГУ. Спасибо огромное за этот наш сегодняшний разговор. В студии вместе с нашим гостем была моя коллега Марина Борисова и я, Константин Мацан. Спасибо, до новых встреч на волнах радио «Вера».

М. Борисова

— До свидания.