«Фильм «Русский крест». Эдуард Бояков

У нас в гостях был Эдуард Бояков, режиссер, продюсер, художественный руководитель «Нового театра», автор фильма «Русский крест» по одноименной поэме Николая Мельникова.

Мы говорили о том, что фильм создавался по благословению схиархимандрита Илия (Ноздрина), как шла работа над фильмом и почему он оказался важен для тех, кто над ним работал.

Ведущий: Константин Мацан

---

Константин Мацан:

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, здравствуйте, уважаемые друзья, в студии у микрофона Константин Мацан, в гостях у нас сегодня режиссёр, продюсер, художественный руководитель Нового театра, мой друг, дерзну сказать — Эдуард Бояков. Привет.

Эдуард Бояков:

— Привет, привет, Константин.

Константин Мацан:

— Давно ты у нас в студии не был, я рад, что сегодня мы с тобой на волнах Радио ВЕРА поговорим, и повод замечательный — фильм «Русский крест», который ты снял по поэме Николая Мельникова, выходит в широкий прокат на Пасху, в ближайшее воскресенье, 16 апреля, прокат по всей стране. Я тебя поздравляю с этой работой и с началом проката. И тема, конечно, для нас большая, и по сюжету фильма, и по тому времени, когда фильм выходит. У нас в свое время, я помню, в гостях были друзья Николая Мельникова, поэта, те, которые знали его при жизни, вместе с Рафаилом, келейником старца Илии Ноздрина. И насколько я знаю, именно по благословению старца Илия ты за эту работу и взялся. Расскажи, как это было.

Эдуард Бояков:

— Один из монахов Оптинской пустыни получил послушание у старца Илия, ему было поручено заниматься поиском режиссёров, исследовать возможности экранизации этой поэмы, что само по себе, с одной стороны, естественно, так как поэма — это действительно большое событие, это очень большой текст, он популярен в православной среде, он имеет некий культовый статус очевидно. Хотя, как свойственно некоторым культовым произведениям, многие не знают о нём. Это некая специальная была поэма. Наверное, так можно сказать. Я часто слышу, разговаривая с православными друзьями, да, «Русский крест» велик, мы знаем, мы любим, матушки советовали, батюшки советовали. А с другой стороны, очень много людей, которые себя считают продвинутыми в филологических штудиях и разбирающихся в современной поэзии, и слышат это название в первый раз. И в общем-то, чего греха таить, я тоже к ним относился, сделав десятки спектаклей по современной поэзии в театре «Практика», во МХАТе и на других площадках, в политехническом, в святом месте для русской поэзии, эта площадка связана с именами всех поэтов 20-го века, они все были в политехническом, мы там делали много спектаклей. И, конечно, для меня услышать имя незнакомого поэта — это значит пробудить мой снобизм, сказать, ну что это за поэма? Ну да, есть такой жанр, православное графоманство, есть действительно стихи очень искренние, с болью, с радостью обращения к Богу написанные, но тем не менее не выдерживающие критики эстетической и профессиональной. Всё-таки одно дело хотеть построить храм, другое дело разбираться в сопромате, в архитектуре, в конструктиве. Это касается и поэзии. Поэзия — это наука, это серьезная наука, это историческая наука. И в этом отношении, я первый раз прочитав эту поэму, был сразу поражен. Я почувствовал очень сильные эмоции, я понял: Господь в очередной раз мне показывает, как часто люди думают, что они знают, и как мало на самом деле они способны постичь, и насколько неисповедимы пути Господни. То, что я этот текст не знал, мне было стыдно, но в общем-то надо было действовать дальше. Я получил благословение у отца Илия, я начал работать над сценарием с книгой, на которой его рукой написано: «По этой поэме нужно снять кино». Я не помню дословно, ну как-то так. Илия Ноздрин. Это большой текст, рассказывать о поэме сложно, она удивительная. С одной стороны, это поэма, отвечающая, по-моему мнению, вообще всем высоким требованиям поэтической науки, о которой я уже говорил. С другой стороны, это очень простой текст, очень откровенный, очень прямой, он выдает себя за простой текст, он производит впечатление незамысловатого, предсказуемого. Ну деревня, 90 — е годы, распад Советского Союза, ну, конечно, алкоголизм, конечно, депрессия, конечно, деградация. Вместе с деревней разваливается семья, вместе с семьей разваливается социальный уклад, солидарность, милосердие, которое было всегда свойственно русскому деревенскому жителю. Да, это такая картинка публицистическая, мы же так много видели этого и своими глазами, и в каких-то телевизионных передачах, благо, сейчас их много. Но этот текст про глубины русской психологии, этот текст про глубину православного шанса, про покаяние, про то, что человек испытывает во время революции, которая с ним происходит во время преображения, и мне оставалось только следовать этой поэме, находить, переводить, конвертировать эту поэму в самостоятельный образ, в самостоятельный язык, потому что какая бы ни была великая поэма, но снять достойный фильм автоматически не получается. И доказательством этого является и то, что у многих великих поэтических текстов есть аналоги, а у некоторых нет.

Константин Мацан:

— Ну вот о самом киноязыке я ещё поспрашиваю, но пока далеко от темы про отца Илия не ушли, у тебя было с ним какое-то личное общение про этот текст? Известно, и ты сам об этом рассказывал, что он внимание многих на него обращает так или иначе к нему приходящих, а вот что он в этом тексте видит? Почему он считает его важным? В чем для него здесь проблематика? Если такое общение вообще было.

Эдуард Бояков:

— Да, общались мы с батюшкой не единожды. Уже и после того, как я написал сценарий, мы вместе с моим другом, с Вадимом Горяиновым, с известным маститым кинопродюсером, с которым мы и в Оптину приезжали, мы приезжали к старцу Илию, и он обращал внимание, с одной стороны, действительно, это блестящий филолог. Это давно заметили.

Константин Мацан:

— Старец?

Эдуард Бояков:

— Да, да, это правда, он чувствует текст, он чувствует молитвенные слова именно как филолог. Я замечал это, его рассуждения о литературе, вообще его речь, она очень специфическая, это речь человека, который не преподавал на кафедрах текстологии или семиотику, а с другой стороны, он эту самую семиотику чувствует потрясающе, очень глубоко. У него есть талант слышания, доказательством этого является эта истовость, которая была характерна в его отношении к этой поэме. Ну да, Николай Мельников был его чадом, но я думаю, что у старца Илия много ещё творческих чад, но к ним он не относится так, как относится к этой поэме. С одной стороны, можно было с ним говорить как с человеком, который чувствует и разбирается в поэтическом слоге, обсуждать какие-то детали, даже касающиеся, например, деревенского быта. Мы этим занимались немножко. С другой стороны, загадка этой поэмы и главный ответ, мне кажется, на вопрос: что есть сердцевина этого текста? В его первом плане. Этот текст очень простой и очень сильный. Этот текст о том, что надо построить храм. Мы очень часто, и особенно, конечно, в рассуждениях про искусство, про какие-то красоты, про какие-то витиеватости, про какие-то финтифлюшки, про какие-то особенности церковного пения, или богослужебной практики, или какого-то сочетания, мы забываем про сердцевину, мы забываем про главное, что есть на иконе, про главное, что есть в храме, про главное, что есть в нашей жизни. Если мы живём в городе, то главным в этом городе является его храм. Если мы живём в семье, то главным в этой семье должно мыслится какое-то место, какой-то аналог алтаря, если мы говорим о том, что семья — это малая церковь. Если это малая церковь, то должен быть и малый алтарь. Давайте разберёмся, давайте выстроим композицию нашего жилища. Таким образом, что иконка будет не где-то там стоять на тумбочке между фотографиями ансамбля «АББА» или ещё чего-нибудь, что мне дорого с детства, а давайте композицию нашей жизни переведём в пространственное измерение.

Константин Мацан:

— Эдуард Бояков, режиссёр, продюсер, художественный руководитель Нового театра и автор фильма по поэме Николая Мельникова «Русский крест», о которой мы сегодня говорим, сегодня с нами в «Светлом вечере». Вот мы заговорили о том, что это фильм, я его видел на одном из закрытых показов, спасибо за приглашение, фильм, в котором на протяжении всех его полутора часов звучит поэтический текст. И это, как мне представляется, в принципе, не очень тривиальная задача режиссёрская, и сценарная, и продюсерская. Таких фильмов мало. Были ли какие-то соображения по поводу того, что, может быть, людям непросто будет смотреть фильм с поэтическим текстом, который не прерывается? Что это было за решение — полностью оставить текст, как я понимаю, практически нетронутым? То есть не переводить его в сюжет, в диалоги прозаические?

Эдуард Бояков:

— А он потерял бы этот текст, он превратился бы в примитивную агитку.

Я как раз и говорил о том, что нельзя потерять первый очевидный смысл, то, что я в театре, общаясь с артистами во время репетиции, очень часто говорю и называю первым планом. Вот первый план. Первый план этой поэмы, если говорить о содержании — это идея строительства храма, возвращение к этому укладу, возвращение к обустройству жизни любого социального организма с точки зрения сакрального пространства. Сакральное пространство должно иметь центр, должно иметь алтарь, в сакральном пространстве должен быть вертикальный акцент, шпиль, крест, это уже второй вопрос, будем ли мы следовать правилам готической архитектуры или романской, деревенской деревянной северной или южной. Это уже неважно, но законы, вот такой вот православный фэн-шуй, если шутливо выражаться, он объективен, и он непреложен, он должен быть в любом доме, на любой улице, он должен быть в городе. В этом отношении наши столичные города, и Москва, и Питер, они как раз — таки являются олицетворением вот этой абсолютной композиции, притом, что это во многом города противоположные, но они города абсолютно композиционно выстроенные. Москва осмысленно вокруг этой удивительной петли, которая делает Москва-река, образуя остров и предъявляет невероятно красивый холм, на котором стоит Кремль, этот холм не только окружается Москвой- рекой, но ещё связан и с Яузой, и с Неглинкой, которая впадала приблизительно, где у нас сейчас расположен храм Христа Спасителя. И этот город радиально развивается по принципу солярному, как солнце, и из этого Кремля начинают бить такие лучи, объединяя всю Россию. Действительно Ярославское шоссе, которое идёт на север, это шоссе, которое идёт в Ярославль и до Соловков, это Холмогоры, потом после Ярославля будет Кирилло-Белозерский.

Константин Мацан:

— Для многих москвичей и жителей Подмосковья, Ярославское шоссе — это то, что ведёт в Лавру, в первую очередь.

Эдуард Бояков:

— Да, да, конечно. В Петербурге закон другой, закон европейский, закон европейского города, европейской планировки, потому что даже в Европе, которая сама по себе, понятное дело, рациональное такое пространство, даже в Европе голландская архитектура, голландская планировка и даже в 20-м веке голландский дизайн — это олицетворение такой геометрии очень специфической. И Петербург эту геометрию предъявляет. Тоже осмысливает себя по отношению с рекой, со стрелкой, с островами, с векторами цивилизационными, с окном в Европу и так далее. То есть это правило должно существовать и быть всегда в нашей жизни, присутствовать. Его нельзя нарушать, нельзя единожды нарушив, забыть про это нарушение. Как только мы делаем что-то неправильное по отношению к пространству, мы должны каяться и исправлять. В этом отношении то, что из себя представляет сегодняшний город, среднестатистический, вот это урбанистическое пространство, в этом отношении Москва в общем-то как-то исправляется даже, я считаю, что послелужковское время — это время появления какой-то логики, хотя бы какой-то. Но в целом, конечно, современный город — это место очень грязное, очень агрессивное, очень проблемное, очень конфликтное. Русская деревня, русский пейзаж, русский ландшафт, русский простор — это то, без чего не существует русского языка, русской красоты, русского человека не существует, даже если этот человек живёт в хрущевке.

Константин Мацан:

— Вот о конфликтной среде заговорили, может быть, надо немножко напомнить слушателям, тем, кто поэму не читал, её сюжет. Есть герой Иван Росток, человек пьющий, он и в фильме пьющий, его играет Михаил Пореченков, играет, по-моему, блестяще. И человек переживает, уже будучи на краю, что можно назвать неким религиозным опытом, внутренним откровением, и меняет свою жизнь. Как раз — таки в селе начинает восстанавливать храм, берет на спину в буквальном смысле деревянный крест и идёт по миру, чтобы на этот храм собирать. Это сюжета, я сейчас никаких спойлеров не даю, потому что фильм не про это, фильм про то, как это происходит, то, что с человеком и вокруг него происходит. Как люди меняются. Это погружение, как ты уже говорил, в атмосферу девяностых, оно не радостная. И я помню, меня поразило на том закрытом показе, на котором я был, один из зрителей сказал тебе, что это жестокий фильм, и я тебя с этим поздравляю. Это так было сказано, то есть время, может быть, было такое, что нужно послание в каком-то в смысле бескомпромиссные отправить зрителям, вот эти слова о том, что фильм жестокий, как ты среагировал, что ты почувствовал? Ты такой эффект ожидал?

Эдуард Бояков:

— Во-первых, этот человек на следующий день звонил мне, а потом на следующий день ещё и написал текст о том, что фильм очень светлый. Ну мы же с тобой люди наблюдательные, мы же помним картинки храмов, в которых происходит исповедь. Но я как режиссёр, признаюсь, я не могу избавиться от этой привычки: наблюдать за людьми в храме. Особенно если я могу как-то себе это позволить, если я сам не исповедуюсь в этот день, не участвую в службе каким-то образом. Ну иногда бывает действительно, вот в той же Оптиной, заходишь в главный храм, и там 10 священников одновременно стоят буквально в каждом углу, и ты даже оставаясь деликатным, не нарушая каких-то естественных наших христианских правил, потому что нельзя внимательно смотреть и наблюдать за человеком, затем, который исповедуется, Ну просто ты все равно, проходя мимо, ты видишь, ты слышишь, что человек плачет, ты слышишь, что человек рыдает, даже здесь, при людях. Моя жена, когда я держу моего маленького двухмесячного ребёнка, стою и жду ...

Константин Мацан:

— Четвёртого.

Эдуард Бояков:

— Да. И жду, пока она исповедуются, она стоит перед нашим духовником, я держу этого ребёнка, чтобы, когда она отвернётся, она будет идти от священника ко мне, я передам и сам пойду к батюшке. Я вижу в этот момент её лицо, я понимаю, что она не радостная, я не знаю, ей нельзя сказать: ой, какая ты весёлая, какая ты приятная, нет, а она была там, она была в пространстве покаяния, она была в пространстве самых серьезных разборок, которые человек должен постоянно, еженедельно, ежедневно, еженощно совершать. Мы наследуем известные грехи, включая первородный, мы падшие люди, мы грязные люди, поэтому стремиться сводить православие к тому, что Константин Леонтьев называл розовым православием, христианством, мне кажется, особенно сейчас, это большая опасность. Надо честно и откровенно разбираться с собой. Пасхальная радость она не заставит ждать, она придёт, пасхальное счастье, радость, которая связана с возрождением, с воскресеньем, информация о том, что смерти нет, смерть побеждена, она никуда не денется, она живёт в нас, но услышать эту радостную пасхальную песнь, и это восклицание мы сможем только предварительно очистившись, соскребая с себя ту грязь, которая существует. Поэма об этом. И фильм об этом. И он, мне кажется, дает человеку основания радоваться и петь. Во всяком случае я не раз уже слышал о том, что это светлая картина, которая дает нам надежду.

Константин Мацан:

— Эдуард Бояков, режиссёр, продюсер, художественный руководитель Нового театра и автор фильма по поэме Николая Мельникова «Русский крест», мы вернёмся к нашему разговору после небольшой паузы, не переключайтесь.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается, ещё раз здравствуйте, уважаемые друзья, в студии Константин Мацан, в гостях у нас сегодня Эдуард Бояков режиссёр, продюсер, художественный руководитель Нового театра и автор фильма по поэме Николая Мельникова «Русский крест», премьера фильма в ближайшее воскресенье, на Пасху, состоится, и после этого фильм выходит в широкий прокат. Упомяну я, что главную роль играет Михаил Пореченков, я знаю, что и ему вроде бы старец Илий эту поэму показывал и предлагал, расскажи, как работали, вы же обсуждали темы, то, что вы совместно доносите. Какой был контакт?

Эдуард Бояков:

— В фильме две главные роли, Михаил Пореченков играет героя, Полина Чернышова — потрясающая артистка театра Вахтангова, очень, очень, очень важная роль и очень большая работа. Я восхищен.

Константин Мацан:

— Она играет рассказчицу, которая поэтический текст читает. Я позволю себе сказать: я тоже просто восхищен её работой. Понимаю, как легко можно плохо прочитать стихи, как это легко делается. И насколько тонко вы с ней все выстроили и сумели вот поэтический текст с профанировать, это с моей точки зрения просто браво вам.

Эдуард Бояков:

— Но это действительно большая работа, то, сколько мы репетировали, это не характерно для кинопроцесса, но, как я уже сказал, Полина артистка театральная, так же, как и Михаил, я в конце девяностых привозил спектакль из Петербурга, в котором он вместе с Хабенским играл в постановке Юрия Бутусова «В ожидании Годо». Тогда это были петербургские артисты и режиссёр петербургский. Так вот артисты действительно мощные, но Михаилу было в чем-то, конечно, легче, у него всё-таки существовал вот этот текст на его персонажа, ему этот текст помогал, а Полина должна была все это озвучить, и озвучить очень правильно. Поэтический текст — это такая фактура, такая субстанция, где можно буквально малюсенькую ошибочку где-то кашлянуть или что-то неправильно акцент где-то поставить, ударение или просто где-то чуть-чуть потише сказать, и сразу меняется смысл всей строфы, а может быть, и всего высказывания. В этом отношении мы действительно долго, долго, много работали, дома, в библиотеке, мы бесконечно записывали этот текст, мы потом этот записанный текст слушали, потом что-то исправляли, потом снова записывали. И в итоге у нас на площадке уже существовала некое такая мастер-версия, которая все время звучала на площадке, артисты играли под этот звук. Он был не чистовым, потом на Мосфильме с блестящим звукорежиссёром Павлом Дореули мы записывали уже и звуки, и снова записывали стихи, но это огромная такая работа, эта спираль имеет бесконечное количество витков. Мы её в общем-то закончили, наверное, где-то к 10-му разу. Мы пришли к тому звучанию, которые меня устраивало. В этом отношении деликатность и понимание артистов предмета должны быть априори явленные. Слава Богу, артисты, что бывает нечасто, даже известные, знаменитые артисты часто читают стихи так, что просто хочется ругаться и кричать, и возмущаться, и требовать закрытия телевизионных каких-то программ. Это действительно очень много, много такого, актёрского самолюбования, когда вот я и Пушкин, сейчас вот я прочту, вот я и Николай Гумилёв, а то, что должна звучать не моя интерпретация за Гумилева, или поэзии Тарковского, или поэзии Твардовского, уходит на второй план. Ну то, как читает Полина стихи — это редко. Вообще таких артистов мало. Вот Алиса Фрейндлих читает стихи так, что я слышу поэзию, а не Фрейндлих. Это великий дар. Мне кажется, Полина Чернышова обладает этим даром.

Константин Мацан:

— Ну вот приходилось ли с актёрами обсуждать вещи сущностные и философские, связанные с церковью и храмом?

Эдуард Бояков:

— Постоянно, конечно, а как же? Эта работа любого режиссёра. Если режиссёр не подключит артиста к перевариванию этого опыта, если он не попадёт в ситуацию, когда: а вот я, а вот персонаж, и граница между мною и персонажем начинает размываться, то не будет настоящей актёрской работы. В этом суть русской актёрской школы, русской актёрской методы, в конце концов, в перевоплощении человек должен стать этим героем. Ну когда ты играешь положительного героя, тогда это, может быть, легче и приятнее, а если ты играешь леди Макбет, значит ты должен сдать, почувствовать, найти в себе эту грязь, этот грех, который хотя бы аналогией является. Это не значит, чтобы, конечно, сыграть убийцу, надо убить кого-то, но падение убийцы, спуститься в этот ад, как Орфей спустился в греческом миф или как советовал старец Силуан в своей главной заповеди, повторяя все время Софронию Сахарову, который уже потом тоже оказался канонизированным, то есть один святой говорил другому будущему святому о том, что держи ум своего во аде и не отчаивайся. Спускайся в ад, не бойся, тем более уже в пасхальные времена, когда приближается Пасха, я думаю, что мы об этом должны помнить и сопереживать Христу, который в субботу там был.

Константин Мацан:

— Я ещё почему об этом спрашиваю, потому что тема такая, которая, со стороны кажется, предполагает у всех участников процесса какой-то свой церковный религиозный опыт. То есть можно артисту, актёру, играя леди Макбет, условно говоря, найти в себе какое-то внутреннее содержание, которое не будет соответствовать убийству, а вот тут с религиозным опытом, может быть, никакой аналогии не придумаешь, вот есть у тебя: ты либо это чувствуешь, либо нет. Я ещё знаешь, почему об этом спрашиваю? Меня поразило в твоем спектакле «Лавр», который шел во МХАТе Горького.

Эдуард Бояков:

— Мы его будем восстанавливать, дай Бог, осенью этого года сыграть премьеру в новой редакции.

Константин Мацан:

— Вот я мало знаю, скажем так, о религиозном бэкграунде артистов, которые играли в том показе, которые я смотрел, но я как зритель чувствовал, что есть среди них люди, которые сами молятся дома, в церкви по воскресеньям, и поэтому и текст молитвы на сцене переживается совсем по-другому. Вот что ты об этом думаешь?

Эдуард Бояков:

— Без этого невозможно. Я действительно не стыжусь, когда мне задавали вопрос: а правда, что у вас есть молельная комната в театре? Я всегда отвечал: ну, конечно, а что же может быть проще и естественнее? Она есть в аэропорту, детская комната может быть, комната пеленания детей существует, ну а как же? А как не иметь этого пространства? Не иметь этого уголка? Есть такая возможность — слава Богу, нет возможности — молись в углу, договорить как-то. У нас в моей команде, в моей практике, у нас давно заведено: мы сейчас, работая в новом театре, обсуждая новые спектакли, в том числе и «Лавра», мы каждый день, у нас есть время, когда в наших телефонах включается будильник, напоминание о том, что мы собираемся на соборную молитву, а если кого-то из артистов и коллег нет в этот момент, но это середина дня, в районе девятого часа мы собираемся, значит, он тоже получает это уведомление, и он в нашем общем чате ставит крестик, так мы напоминаем друг другу, что мы вместе, что мы молимся друг за друга, мы молимся за наше дело. Это невероятная радость, я даже сейчас говорю, и сердце моё радуется, потому что я имею счастье работать в таком театре. Но это совсем не значит, что звучит заводской гудок громкий, и все собираются на молитву, и не дай Бог, кто не пошёл, того премии лишат, или плохие роли распределят, конечно, нет. Но в нашем коллективе, не знаю, может быть, 15% или может быть, пятая часть людей, молится со мной и с этими артистами. Если это спектакль «Лавр», конечно, там да, там нельзя не понимать этой музыки, роман Водолазкина написан всё-таки филологом, человеком, который всю свою сознательную жизнь, являясь учеником Лихачёва, изучал летописи, изучал церковные тексты, и в одном из интервью Водолазкин говорил журналисту: «Вы поймите, я действительно средневековый писатель». Я понял, что это не шутка, потому что он современную литературу знает меньше, чем вот этот объем. И конечно, в средние века состояние человека было таким, что границы между божественной жизнью, религиозной жизнью, религиозной практикой и земледелием, например, практически не было. Это и было наше такое глубинное православие. Православие охотника русского, православие земледельца, православие человека, который идёт вот на этот север, идёт на эти Соловки, идёт на какую-то Игарку, на какой-то Енисей. Вот как это? Идёт в сторону нынешнего Норильска. У него нет храмов, у него нет красивых священников, красивой утвари, облачений. Нет, он идёт, молится, он несёт в себе. Также и артисты, конечно, если тема фильма или спектакля связана, то и собираются люди, которые ближе этой теме. Валентин Васильевич Климентьев, народный артист России, игравший епископа, это человек, который прочитал на разных радио тексты Псалтири, весь текст Евангелия.

Константин Мацан:

— Есть замечательное его чтение писаний старца Силуана Афонского.

Эдуард Бояков:

— Кстати, да. Мы вспоминали, это тоже его голос. То есть миллионы прослушиваний, мы этот голос знаем на таком подсознательном уровне, и в фильме он играет, ну да, кому если не ему, с его статью, с его голосом сыграть Владыку? Сыграть епископа, к которому наш герой приходит за благословением на сбор денег на строительство храма. А в остальном есть огромное количество профессий, где хорошо, если был бы православный водитель, но не всегда это случается.

Константин Мацан:

— Эдуард Бояков режиссёр и продюсер сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Насколько, как тебе кажется, как автору и создателю двух полотен, спектакля «Лавр» и фильма «Русский крест», могут восприниматься как такой диптих, имею в виду, что там, и там, герой, который пережив тяжелое какое-то потрясение, в каком-то смысле становится юродивым? В «Лавре» это напрямую, роман о том, как стать святым и что проходит герой, но и Иван Росток — герой «Русского креста», который ходит по селениям, собирает денежку на храм, его встречают, его любят, уже радуются его приходу, к нам святой пришел, говорят люди.

Эдуард Бояков:

— Да, со временем да.

Константин Мацан:

— Вот как для тебя эти вещи сочетаются? Ты видел в этом некое продолжение того, чем ты раньше занимался?

Эдуард Бояков:

— Я чувствовал — здесь особо педалировать эту связь не нужно, я всё-таки не собрание сочинений Эдуарда Боякова сейчас представляю. Но есть такая перекличка, да, обращали внимание, кто-то из друзей об этом мне говорил. Да, действительно крест русского человека часто бывает связан с вот такой вот иногда экзальтированной, иногда экстравагантной позой. В поэме и Михаил Пореченков блестяще сыграл этот эпизод, я очень люблю эту сцену, когда герой, обращаясь к Господу, Христу с молитвой, говорит: Боженька, Ты прости, но не суди строго, но я позволю себе грубо эту метафору, понятно, каждый человек несёт крест. У тебя, у меня, Голгофа у любого человека есть. Но я вот такой падший, я такой грешный, и я напрямую, и огромный крест такой, там, наверное, метров 2,5 он, размером, я на себя возложу и пойду именно с этим крестом. Да, это уже поступок, близкий к юродивому такому классическому.

Константин Мацан:

— А на съемках реально деревянный крест Пореченков носил, то есть это никакой не облегчённый крест?

Эдуард Бояков:

— Конечно, не пластиковый. Ну Пореченков-то он мужик-то здоровый. И поносить крест — это ему хорошо. Полезно во всех смыслах. Он человек спортивный, послуживший в армии очень серьёзно, так что здесь в этом отношении он боец, он настоящий воин. Он понимал, конечно, что это такое.

Константин Мацан:

— Для тебя киноработа, насколько я понимаю, всё-таки не самое привычное дело. Ты не в первый раз к кино обращаешься, но всё-таки большая часть твоего послужного списка, связана с театром, постановками на сцене, вот чем для тебя самого стала эта работа и в профессиональном смысле, и в человеческом? Именно кино снимать.

Эдуард Бояков:

— Я люблю кино, я сейчас разговариваю и думаю о каких-то следующих работах, но театральный опыт всё-таки дает прививку очень сильную. Кинорежиссёру сложнее прийти в театр, нежели театральному в кино. Я не хочу себя сравнивать с Бергманом или другими великими режиссёрами, которые многого добились и в театре, но вот этот закон существует. Театральный процесс очень сложный, если ты правильно выбрал жанр, ты в кино сможешь сказать то, что ты, если ты понимаешь какие-то принципы. Сегодня вообще театр и кино имеют намного больше пересечений нежели во времена Бергмана или Андрея Тарковского, который ставил в Ковент-Гардене «Бориса Годунова», но ему, конечно, было сложно справиться. Слишком много специфики, тем более в оперном жанре. Сегодня есть много кинематографической продукции, где театральные законы, театральные отношения, например, в сериалах, кстати, очень часто в сериалах артисты должны существовать по законам театрального взаимодействия, театрального внимания, театрального уважения к слову драматургическому. А если это компьютерная графика, если это какой-то жанровый фильм, если это что-то про инопланетян или про роботов, то театральный опыт сложно использовать, но мой-то фильм о человеке, мой фильм о слове, о поэзии, соответственно разницы большой не было для меня. Хотя для того чтобы оказаться вот в таких комфортных условиях, нужно было иметь команду, которая была у меня, кроме Михаила Пореченкова и Полины Чернышовой, больших артистов, и Юрия Кузнецова, грандиозного мастера, всё-таки Вадим Горяинов собрал потрясающую совершенно команду, и Максима Осадчий, это вообще мой любимый оператор, мне даже сложно говорить это слово — оператор, он художник. Его фамилию я первую произнёс, как только услышал вопрос о том, кого бы ты хотел в этом качестве видеть. И когда так получилось, в том числе благодаря пандемии, и ещё каким-то событиям, мы заполучили Максима, я был счастлив как никто. Константин Пахотин, он в индустрии, он Т-34 делает или ещё что-то подобное, но при этом это человек-художник, который знает жизнь деревни, любит не только русскую избу, но и русскую речку, русский пейзаж, русский холм, русскую травку. Он понимает, что этот храм должен быть виден из нашей избы, таким образом, когда мы построили декорацию в деревне, в Тверской области, удивительное дело, то жители села пришли и попросили не разбирать эту декорацию. И мне мои коллеги профессионалы, которые намного больше меня в кино работают, говорят, первый раз в моей жизни такое было, потому что всегда люди ругаются, говорят: уберите вашу вот эту.

Константин Мацан:

— А декорация — это деревенская улица, дома?

Эдуард Бояков:

— Нет, изба, прежде всего. Мы построили, изба оказалась совершенной, хотя внутри она выглядит как изба, а на самом деле там потолок должен открываться, один съезжать, одна стенка двигаться, для того, чтобы по какому-нибудь коридору лошадь могла пройти и так далее. Естественно, в обычную избу лошадь не сможет войти, но нас попросили оставить эти строения. И это тоже показатель.

Константин Мацан:

— И вы оставили?

Эдуард Бояков:

— Да, это показатель того, какой художник у нас работал.

Константин Мацан:

— А храм, который вы снимали настоящий там стоял?

Эдуард Бояков:

— С храмом да, ты сейчас в самое сердце своим вопросом попал, потому что храм в начале фильма, храм полуразрушенный, без креста, стоит разрушается. А в конце фильма храм построен, храм красивый, у него красивая железная крыша зелёная, золотые кресты, но это компьютерная графика. В конце мы рисовали этот храм. А весь фильм снимали храм разрушенный. Там есть крест, но на картинке его замазывали, чтобы показать, что его пока нет. Но, в принципе, храм был и остается полуразрушенным. И в этом смысле, сняв фильм, я, конечно, уже не имею права не помогать, и не стараться, чтобы этот храм восстанавливался. Мы договорились, и Вадим Горяинов, и вот буквально совсем недавно Вадим Лобов, глава корпорации «Синергии», который помогает продвижению фильма, сказал, ну нет-нет, конечно, что это такое, на экране красивая картинка, а кто-то будет приезжать в эту деревню, фотографировать и говорить: а вот на самом деле храм выглядит как, он стоит разрушенный. Я вчера буквально разговаривал со священником, это место потрясающие, это Тверская область, там же много такой изысканности, это же место между Питером и Москвой, там жил архитектор, который строил потрясающее пространство в Торжке, Борисоглебский монастырь, там жил Львов, архитектор, которого в Москве в Питере считали только, но это красивая архитектура, её нужно восстановить, и мы обязательно кинем клич и начнём сбор.

Константин Мацан:

— Это потрясающе, на самом деле, и как-то символично. И, наверное, не случайно, всё-таки по Божьему промыслу наша беседа этим заканчивается, что в фильме — один из главных смыслов которого, что нужно восстановить храм, работа над фильмом приводит к тому, что реально храм на русской земле начинает восстанавливаться. Не случайно так Господь распоряжается, Своим промыслом чудесно ведёт нас по этому пути. Спасибо тебе огромное за нашу беседу. Эдуард Бояков, режиссёр, продюсер, художественный руководитель Нового театра и автор фильма по поэме Николая Мельникова «Русский крест», был сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». Я напомню, что в широкий прокат фильм «Русский крест» выходит на Пасху, в ближайшее воскресенье, 16 апреля, а сегодня, в Страстную среду, у всех настроение Страстной седмицы, и день особенный, я очень рад, что в этот особенный день мы с тобой поговорили, но уже сердце постепенно, по чуть-чуть не может не предчувствовать память прошлых лет, зная, что Пасха будет, и дай Бог нам эти последние дни перед пасхальный радостью достойно глубоко пройти и встретить воскресшего Христа. Спасибо огромное, у микрофона был Константин Мацан, это был «Светлый вечер» на Радио ВЕРА.

Эдуард Бояков:

— До свидания.

---