Поделиться
Нашим собеседником был пресс-секретарь Орской епархии, настоятель Казанского храма в городе Орске священник Максим Бражников.
В преддверии 22 июня — дня начала Великой Отечественной войны поговорим о том, как Церковь помогала людям и сама существовала в 40-е годы, а также о том как жили христиане в самой нацистской Германии. Отец Максим рассказал о проповеди митрополита Сергия и его обращении к пастве в день Всех святых, в земле Российской просиявших, 22 июня 1941 года. Разговор шел о том, как идеалы христианства переходили в идеалы тоталитарной машины, и какие уроки важно вынести из печальных событий прошлого столетия.
Ведущий: Алексей Пичугин
А. Пичугин
- Здравствуйте, дорогие слушатели, «Светлый вечер» на светлом радио. Меня зовут Алексей Пичугин, мы выходим с вами, не могу сказать накануне, но совсем незадолго до 22 июня, дня для нашей страны, безусловно, скорбного, дня, который во многом в моем восприятии и, наверное, в восприятии большого числа наших соотечественников противопоставляется 9 мая, хотя вообще, если задуматься, наверное, и не очень противопоставляется, потому что 9 мая – это тоже не очень веселый праздник, уж простите банальность, со слезами на глазах, но 22 июня, наверное, со слезами на глазах вдвойне. Но, с другой стороны, этот день из нашей памяти уходит постепенно, потому что не так много людей осталось в живых, которые войну начали с первого дня, с 22 июня 41-го года. Я представляю нашего гостя, сегодня будем говорить о церковной, какой-то такой духовной, может быть, составляющей, попробуем с этой стороны подумать, поразмыслить, священник Максим Бражников, пресс-секретарь Орской епархии и настоятель Казанского храма города Орска. Отец Максим, добрый вечер…
о. Максим
- Добрый вечер.
А. Пичугин
- Давайте, наверное, начнем с того, что день 22 июня, думали ли вы когда-нибудь о том, чем этот день важен для вас?
о. Максим
- Если говорить обо мне, то 22 июня, как для каждого, наверное, жителя России - это День Памяти и Скорби прежде всего, потому что и, скажем так, в моем роду были люди, которые ушли на фронт, которые пострадали на полях сражений, имели боевые ранения, правда, слава Богу, все они вернулись домой, все они потом дожили до глубокой старости и скончались уже в преклонных годах. Но, конечно же, день нападения нацистской Германии на нашу страну очень серьезно нарушил всю мирную жизнь, которая была у нас на Южном Урале, мы ведь были тыловым городом и все люди, которые жили в Орске в то время, во время войны, они жили под лозунгом: «Все для фронта! Все для победы!» У нас было очень много эвакуированных заводов, постоянно продолжалось производство для фронта и после войны наш город принял очень много военнопленных, которые со стороны противоположной, получается, были уже сосланы на Южный Урал.
А. Пичугин
- Это, кстати, заметно, я бывал в Орске у отца Максима, мы вообще давние друзья, он мне показывал кладбище, на котором покоятся военнопленные и там есть как современные обелиски, современные памятные знаки, вернее, которые напоминают о том, что здесь было достаточно много военнопленных и старые покосившиеся могильные кресты, к сожалению, я считаю, что, конечно же, к сожалению, за ними никто не ухаживает и поставлены они были людям, которые умерли вскоре после войны, это были 50-е годы, так они едва видны над поверхностью земли.
о. Максим
- Да, там же, на этом кладбище, похоронены многие люди, которые не были военнопленными, жители города, которые честно трудились для фронта. К сожалению, много их родственников уже переехало из города во времена распада Советского Союза, поэтому ухаживать за могилами почти некому, но что касается военнопленных - практически весь новый город, так называемый «социалистический город» полностью был отстроен трудами этих людей, это были военнопленные немцы, венгры.
А. Пичугин
- Если говорить о Церкви в целом во время войны – это очень интересное явление, очень многогранное и когда ты говоришь о Церкви, ты понимаешь, что ты говоришь, в первую очередь, о людях, которые являют собой Церковь и которые во время войны занимали очень разные позиции, которые во время войны вели себя очень по-разному, это огромная часть православных людей, которые воевали, это огромная часть людей, которые работали в тылу, это огромная часть священнослужителей, которые занимались, можно так сказать, какой-то работой, направленной на поддержание людей, но это еще и огромное количество людей по ту сторону фронта – это все Церковь. И вот как-то едино, наверное, мы сейчас с трудом можем осмыслить, что происходило с церковной точки зрения, но важно, наверное, помнить, что если мы говорим о начале войны то, что в первый же день, 22 июня 41-го года к пастве обратился своей митрополит, Патриарший Местоблюститель Сергий (Старгородский) и произошло это на 12 дней раньше, чем Иосиф Сталин и вот тогда, наверное, сейчас постараюсь процитировать выдержки небольшие из послания митрополита Сергия: «Не в первый раз приходится русскому народу выдерживать испытания, с Божьей помощью и на сей раз народ развеет в прах фашистскую и вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед Родиной и верой и уходили победителями». Такая риторика от человека, который возглавляет Русскую Церковь в этот период, который через два года станет патриархом, который, к сожалению, не доживет до конца войны, митрополита Сергия не станет в 44-м году, но это речь уверенного в себе человека, который представляет как будто большую силу, хотя всего там пятью годами ранее все это тонуло в лагерях ГУЛАГа, все тонуло в каналах и казалось, что Церкви не существует и вот в первый день войны нам показывают, что она есть.
о. Максим
- Надо заметить, что проповедь, которая была сказана 22 июня митрополитом Сергием в Богоявленском соборе - это был день памяти Всех святых, в земле Русской просиявших, новый праздник, установленный в 18-м году и слова, которые заключали проповедь, это были: «Господь нам дарует победу», получается, что Церковь Христова, которая объединяла весь мир, всех людей, где бы они не были, она, естественно, сразу же явилась той реальностью, которой полностью противостоял фашизм и человеконенавистническая вся эта идеология и вообще, в принципе даже всей войне. То есть оборона, в данном случае защита Родины, защита страны, людей, в пределах которой жила Церковь - это самое важное стало в этот момент.
А. Пичугин
- А что происходило вот у вас, например, на Южном Урале в те годы с Церковью?
о. Максим
- Что касается Церкви: примерно к 39-му году практически ни одного прихода на территории Оренбургской области, тогда Чкаловской, не осталось, то все храмы в то время были закрыты, «безбожная пятилетка» и вся антирелигиозная кампания у нас прошла с особой жестокостью: и священнослужители, и епископы, и монашествующие, миряне были практически все, кто как-то активно себя вел, они в годы Большого террора были сосланы в лагеря или же расстреляны, поэтому на территории Чкаловской епархии практически ни одного храма не оставалось и только в 43-м году было разрешено собираться на территории кладбища. Однако в это время в Орске жили многие люди, сосланные из других городов, в частности архимандрит Поликарп – это один из насельников Данилова монастыря, а также священники Антоний Ткачук, Михаил Хвалько́, они сейчас похоронены на Старом кладбище нашего города и там же эти могилы считаются очень почитаемыми, люди постоянно приходят к ним, молятся, украшают их. К сожалению, об их жизни мало что известно кроме того, что все они как-то нелегально проводили богослужения.
А. Пичугин
- То есть какая-то духовная жизнь, она продолжалась в Оренбуржской области, несмотря ни на что, подпольно, скрыто или явно?
о. Максим
- Да, дело в том, что очень много перешло в частные дома, как сейчас мы на карантине сидим, так практически тогда же люди молились дома и все иконы, которые были из разоренных храмов как-то спасены, все они оставались у людей в домах, люди их очень почитали, молились там же, поэтому если какие-то богослужения были, то совершались они тайно. Здесь надо сказать, что область Оренбургская очень однородна, в ней есть, точнее, были в то время такие крупные города, как Оренбург и Орск, Орск в это время начал становиться крупным индустриальным центром, это молодой социалистический город по сути, поэтому в нем Церковь как бы не имеет места. Что касается сёл, которых сейчас нет практически, они все уже заброшены, там никто не живет, в то время там жило очень много верующих людей, которые старались как-то сохранять веру, передавать из поколения в поколение и, в принципе, НКВД тогда особо сильно не зверствовало, когда видело, что люди тайно крестят детей, тайно молятся в домах, наоборот, как известно из наших источников, некоторые представители власти, гонители, они старались даже как-то тайно крестить детей, есть об этом сведения. Сложности возникли, скорее, позже, в хрущевскую антирелигиозную кампанию, но это повод для отдельного разговора.
А. Пичугин
- Мне всегда было интересно, как сейчас люди могут воспринимать, как не то, чтобы христианское отношение к войне, оно, наверное, однозначно и тут разных мнений быть не может, а вот деятельность Церкви во время войны? Я уже в начале программы нашей говорил, что мы, если придем, пришли бы, сейчас, по-моему, там нет уже, давно не было, в московский Донской монастырь, мы бы увидели там технику из танковой колонны Дмитрия Донского, деньги на которую собирала Русская Православная Церковь и помним этот сталинский привет священнослужителям и мирянам за собранные деньги, которые пошли на укрепление фронта, на укрепление победного духа. Мы знаем про Псковскую миссию, к которой очень неоднозначное отношение, хотя я лично считаю, что по-другому было нельзя, эти люди в большинстве своем герои, потому что, находясь на оккупированных территориях, тоже пытались, как могли, поддерживать людей, оставшихся там жить.
о. Максим
- Да, исполняли пастырский долг как могли. Это было исполнение пастырского долга, здесь даже никто из них ведь не заявлял какой-то лояльности рейху и не поддерживал фашизм, то есть здесь было исполнение пастырского долга в таких условиях, практически в нечеловеческих.
А. Пичугин
- Но у нас отношение к Псковской миссии сформированное, когда фильм «Поп» выходил Хотиненко, тогда было понятно, что отношение безусловно положительное к людям, как к героям, оказавшимся в очень неоднозначной ситуации, но уже также было понятно, что пройдет несколько лет, и это отношение резко поменяется, и вот оно поменялось, насколько я могу судить, этих людей считают не то, чтобы героями, а скорее коллаборационистами, как с этим быть?
о. Максим
- Это все потому, что как раз понятие «коллаборационизм», оно, скорее, сейчас зависит, это превратилось уже в штамп, нежели в само по себе конкретное понятие, потому что ранее было ясно, что коллаборационисты – это люди, которые это или государство, или конкретные личности, которые добровольно сотрудничают с оккупантами, то есть сотрудничество проявляется во всем, то есть если мы вспомним оккупированные страны, скажем так, Болгарию, к примеру или же пресловутое независимое государство Хорватия и выражалось оно в том, что людей, местных жителей отправляли добровольцами или же солдатами в немецкие части на фронт, либо же здесь организовывалось какое-то военное предприятие так, чтобы вся администрация, на этой земле находящаяся, она работала на немецкую администрацию, то есть это абсолютно полная зависимость, это соработничество, если так смотреть. Что же касается священнослужителей, что касается Псковской миссии, там не было, как такового, соработничества, то есть неизвестны пока случаи такие, чтобы священники благословляли немецких солдат на «ратные подвиги», еще каким-то образом содействовали нацизму. Что касается коллаборационизма в прямом смысле слова, то это, если клерикальную сторону вопроса брать, то это скорее украинские униаты, хотя эту тему сейчас не очень любят вспоминать, я понимаю тоже по каким причинам.
А. Пичугин
- Я напомню, что сегодня мы беседуем со священником Максимом Бражниковым, пресс-секретарем Орской епархии, настоятелем Казанского храма в городе Орске. Беседуем в преддверии, за несколько дней до 22 июня, в понедельник дата 22 июня у нас - день начала Великой Отечественной войны, день, который для каждого из нас, я даже не боюсь быть банальным – день, действительно, Памяти и Скорби. 9 мая мы привыкли отмечать торжественно, мы вообще, как мне кажется, привыкли отмечать многие вещи, не вникая в их суть, также и с 9 мая, также с днем церковного праздника, Днем новомучеников и исповедников Российских, я уже неоднократно говорил и тоже хочу еще раз повторить, что мы, когда отмечаем память новомучеников, мы всегда это делаем тоже торжественно и редко вспоминаем о том, что это люди, которые жили совсем недавно, что еще очень много живых современников этих людей, есть люди, которые были с ними знакомы лично и за этими торжествами порой оказывается не слышен хруст сломанных на допросе пальцев и плеск волн Беломоро-Балтийского канала, а это важно помнить. И вот также с 22 июня, хорошо, если мы так торжественно отмечаем, плохо, когда мы говорим, что «мы можем повторить», плохо, когда мы говорим: «Спасибо деду за победу!» так пренебрежительно, но вот 22 июня у нас и, мне кажется, несмотря на то, что я об этом так говорю, и для меня тоже это скорее просто дата, хотя я иногда задумываюсь о том, что, может, именно ее сто́ит отмечать и вспоминать, как День Памяти о страшной войне, самой страшной в истории человечества.
о. Максим
- Да, я бы, кстати, добавил еще, что касаемо Дня новомучеников и исповедников Российских, сейчас, конечно, тональность, точнее даже не тональность – сам по себе акцент этого праздника тоже несколько сместился, к большому сожалению. Я очень хорошо помню время, когда после Архиерейского Собора 2000 года, после юбилейного Собора память этих святых, она отмечалась очень торжественно, люди с большим удовольствием занимались поисками материалов о жизни новомучеников и исповедников, многие, как родственники их, участвовали в этом процессе и казалось тогда, что, действительно, мы способны всенародно осознать тот самый страшный ущерб времени, когда, по сути, ради советской идеологии одни люди убивали других, мучали их, страдали, все были при этом единым народом, детьми одной страны…
А. Пичугин
- А потом видите, две идеологии столкнулись и получилась всемирная трагедия.
о. Максим
- Да, получилась всемирная трагедия, действительно, и вот этот момент «шапкозакидательства», понятно, что человеку хочется праздника, я совершенно понимаю, что все люди, они хотят, чтобы их страна, чтобы их место, где они живут, оно имело свой день славы, но вся эта слава доставалась нам огромным тяжелым трудом и вот День Памяти и Скорби, на мой взгляд, это тот день, которым должно бы стать 9 мая, то есть это не время митингов, не время парадов, каких-либо еще таких действий, это, скорее, время молитвы, тишины, панихиды в конце концов, это время постоянного скорбного созерцания того, что было.
А. Пичугин
- А 22 июня?
о. Максим
- Вот я как раз и говорю о том, что пока что у нас такая альтернатива есть. Как мы в нашей епархии совершаем: в этот день мы обычно служим Божественную Литургию ночью, стараемся совпасть по времени историческому с первыми налетами немцев, когда все это начиналось, тогда же, около двух или трех часов ночи мы начинаем Божественную Литургию и после нее совершаем шествие или вокруг храма мы совершаем крестный ход, видим, как всходит солнце, в эту ночь мы вспоминаем тех, кто погиб тогда, в первые минуты немецких бомбардировок, всех мирных жителей и всех военных.
А. Пичугин
- Я никогда не забуду, как я оказался один раз 22 июня в 4 часа утра в Брестской крепости, пять лет назад это было, там были мероприятия, естественно, которые каждый год проходят в это время, там рано утром и молебен, и торжественный митинг, не знаю, как это назвать, я не люблю слово «торжественный митинг», оно меня отсылает к каким-то годам нашего недавнего прошлого, но торжественный митинг. А потом, у меня в это время была командировка, мы улетали прямо из Бреста в Москву, и вот оставался буквально час до самолета, я иду и абсолютная тишина, все закончилось и наступила какая-то небывалая тишина, мостик через речку внутри крепости, деревья, склонившиеся в тумане к воде и тихая-тихая-тихая такая погода перед очень ярким, ясным летним хорошим днем, я вот иду и представляю, что ровно таким же этот день был в 41-м году, потому что, например, не знаю, как в Бресте, скорее всего он тоже был теплым, в Москве все говорят, что это был небывалый жаркий день, все собирались за город, в парки и вот тоже, наверное, в четыре часа, в пять часов утра была тоже какая-то небывалая тишина, деревья склонялись над водой в тумане и в это время начиналась Великая Отечественная война.
о. Максим
- Да, подобные ощущения и я испытывал в Петербурге, правда, это было не 22 июня, но какой-то это был теплый майский день, незадолго после 9 мая, мне было еще сравнительно немного лет, по-моему, 16…
А. Пичугин
- Ну, уж не так и мало.
о. Максим
- Ну, как сравнивать смотря, конечно, но ощущения, когда тоже где-то так по утру мы бродили с родственниками по городу, еще город только-только просыпался, это был 2002 год, это было очень теплое лето, город только просыпался, еще у него, можно сказать, и ночи-то как таковой, не было, это уже белые ночи начинались тогда, но сколько мы слышали о блокаде Ленинграда, говорили о том, сколько людей умерло в это время и ощущение того, что это время, оно рядом, оно дышит где-то рядом с тобой…
А. Пичугин
- Кстати, заметьте, такое ощущение бывает, когда оказываешься в памятных местах, вот у меня оно возникает в Бутово, у меня оно возникает в Катыни под Смоленском, у меня оно возникает, тут самое время, наверное, напомнить или сказать тем, кто не знает, что мы уже не один год с отцом Максимом, уж не знаю, как сложится в этом году в связи со всей эпидемиологической ситуацией нашей непростой в мире ездим на Балканы, где изучаем наследие концлагерей: Ясе́новац, система ясеновацких концлагерей, там концлагерей достаточно много, тех мест, вернее, где они находились, где-то есть памятник, где-то нет памятника, приходится бывать и в концлагерях, которые уже более позднего периода, 90-х годов и там, не знаю, то ли это действительно какая-то такая, как это правильно назвать, отец Максим…что ты в этом месте все это чувствуешь, то ли ты сам себя накрутил, то ли это вот ты просто знаешь, что здесь это было и поэтому ты ощущаешь, то ли это какое-то другое, земля, наполненная страданиями других людей.
о. Максим
- Я бы не сказал, что это фактор накручивания себя, но сколько раз я был на территории Ясеновца, на территории лагеря Циглана, третьего, где находится «Каменный цветок», вот этот мемориальный парк – ощущение ужаса, леденящего душу, хотя сейчас там все уничтожено, там остались только некоторые следы старых построек, но ощущения совершенно…
А. Пичугин
- …и могильные ямы.
о. Максим
- Да, есть там могильные ямы, конечно, но, насколько мы знаем, территория лагеря была вся практически уничтожена во время режима Тито, но ощущения ужаса прямо такого до того, что волосы дыбом встают, вот это я чувствую там всегда или же, когда находишься в Донье Градине на противоположном берегу Боснии.
А. Пичугин
- Как-то ранним-ранним утром, таким весенним, уже рассвело, птицы поют, красиво, почему-то тепло, хотя и март, мы были с коллегами, кстати, по радио «Вера» в Ка́тыни, в Смоленске и вот, еще пока все спали я пошел прогуляться по территории, где захоронения поляков, где захоронения наших соотечественников, и вот прекрасное утро, птички поют, природа, воздух свежий, тепло, ходишь, гуляешь, все хорошо, я вот ничего не чувствую, я посмотрел там, сходил в одно место, сходил в другое – и вдруг меня накрыло вот это ощущение до дрожи в ногах, ощущение какого-то даже не ужаса, а ощущение, когда тебя просто трясет на ровном месте, оно за секунду просто накрыло и все, то ли это эмоциональное что-то, психологическое, то ли я говорю, что не знаю, место хранит в себе память об этих страданиях.
о. Максим
- Да, кстати, я хотел бы этот момент вспомнить слова епископа Иоанна, Пакрацко-Славонского, который епископ Сербской Православной Церкви, на территории его епархии как раз находится концлагерь Ясеновац и там же, на противоположном берегу на территории Боснии Донья Градина – это расстрельный полигон, говорит, что, когда находишься на территории Доньи Градины чувствуешь ощущение всемирной Великой Субботы, то есть понятно, что мы сейчас осудили уже жертв того времени, но Господь скоро придет и воскреснет, получается Второе Пришествие Христа, будет Второе Воскресение всего мира и вот на этом месте, но пока еще не пришло Воскресение, пока еще идет Великая Суббота и ощущение на месте от Доньи Градины - это как раз и является временем Великой Субботы. Мне очень понравился этот момент, когда, помнится, последний раз мы были там, на территории, где в Донье Градине служится каждое 22 апреля заупокойное богослужение, 22 апреля – это день, напомню нашим слушателям: день, когда узники концлагеря пытались бежать и, к сожалению, попытка была неудачная, выжило всего несколько человек, но этот день является памятным и обычно в эту дату совершается заупокойная служба на этом месте. И да, когда находишься на этом месте, ощущение Великой Субботы, оно есть такое, тем более, если говорить о Великой Субботе, то это мой любимый день в году, это мое любимое богослужение, которое совершается перед самой Пасхой, это, конечно, ощущение, я чувствую, да, совпадает, и оно очень, мне кажется, это выражение: «время Великой Субботы», оно очень подходит к теме нашего разговора о войне, о человеческих жертвах, вообще, в принципе, насилии в мире.
А. Пичугин
- Да, безусловно, тут надо обязательно еще поговорить о том, что такое вообще насилие, тоталитаризм, христианство, как это сочетается, я думаю, мы это будем делать уже в следующей части программы, сейчас небольшой перерыв, я напомню, что священник Максим Бражников, пресс-секретарь Орской епархии, настоятель Казанского храма в городе Орске с нами. Я Алексей Пичугин и через минуту мы сюда вернемся.
А. Пичугин
- Возвращаемся к нашей беседе, напомню, что меня зовут Алексей Пичугин, сегодня вместе с нами священник Максим Бражников, пресс-секретарь Орской епархии, настоятель Казанского храма в городе Орске. Мы сегодня за несколько дней до 22 июня говорим о Церкви и войне, о христианстве и тоталитаризме и насилии. Вот мы подошли вплотную, наверное, к этой именно теме в конце первой части, потому что говорили мы о том, как вообще в 40-е годы себя чувствовали люди совершенно разные, вот мы с отцом Максимом много ездим по Балканам, изучаем наследие тоталитаризма Независимого государства Хорватия, на этих землях изучаем концлагеря, которые там были, и ты понимаешь, что насилие, оно не имеет национальности, оно не имеет религиозной расовой принадлежности, оно просто насилие, вот мы смотрим сейчас новости из Америки, где много всяких преступлений идет, для кого-то, наверное, для кого-то – я подчеркну, таким благовидным предлогом победы над позорным наследием рабства и сегрегации. Но вот я смотрю и понимаю, что преступность, она не имеет цвета кожи, она не имеет национальности и расы, а вот то же самое и с насилием и тоталитаризмом, но как удивительно, что тоталитаризм может переварить это все в любую идеологию и прикрыть все это любой идеологией, в том числе, и идеологией христианства. Не так давно, по-моему, с отцом Алексеем Уминским мы беседовали, он приводил какой-то пример, я говорю: «Позвольте, это же получается христианство без Христа? А он говорит: «Нет, невозможно, не бывает христианство без Христа», и меня, знаете, как одернуло, действительно, не бывает христианства без Христа, хотя это устоявшийся такой термин, который очень много используется: «постхристианская эпоха», «христианство без Христа», иногда коммунизм, планировавшийся к постройке, особенно ранний, послереволюционный, называют «христианством без Христа» в нашей стране. И вот это как раз, когда христианство покрывает тоталитаризм или тоталитаризм привлекает к себе христианство, тоталитарный режим – это и есть, наверное, тот случай, когда можно сказать, что христианство без Христа, конечно, это уже не является христианством, но формой, пускай это такая явная совершенно форма гражданской религии, но она в то же самое время совершенно явная форма христианства, не являющаяся им без Христа, потому что там нет Христа.
о. Максим
- Скорее такой двойник пресловутый, который старается во всем быть похожим на Церковь или на христианство, но главное, чтобы там не было поклонения Богу.
А. Пичугин
- Но оно там так или иначе есть, потому что проводники этой идеи, они же произносят те самые слова, которые, наверное, здесь вырываются из контекста любви и свободы и обретают контекст просто каких-то магических слов и выражений, вот священники, которые служили в Ясеновце мессу и при этом убивали людей, католические священники, они же произносили на мессе те же самые священные слова, а христианства при этом там не было, Христос там был безусловно, но он был просто потому, что Он был, просто потому, что Его там не могло не быть с теми людьми, которые страдают, Он стоял рядом с ними и страдал, один из них.
о. Максим
- Да, кстати говоря 17 июня совершалась память священномученика Георгия Славонского, Георгий Богич – это священник, который служил в окрестностях города Па́краца, современная Хорватия…
А. Пичугин
- Да, вот я сейчас даже, кстати, на его икону смотрю
о. Максим
- День памяти его 17 июня и получается, что его кончина мученическая, она произошла по навету католического священника, который выдал его, скрывающегося тогда от местных оккупационных властей, выдал его у́сташам и те, как настоящие бандиты, ночью выкрали его из дома, казнили, с особой жестокостью убили, мы не будем перечислять подробности его убийства, желающий найдет в интернете, почитает. По сути, это был клерикальный фашизм своего рода, который прикрыт был идеологией: «во имя великой страны, великой Хорватии, во имя великой Католической Церкви того времени», то есть главное было, как сами нацистские преступники, именно хорваты на суде говорили, что мы все это делали во имя единой независимой страны, а значит, это было наше служение Богу. И вот в день памяти мучеников мы обычно в храме читаем когда Священное Писание на литургии, там каждое мученическое зачало в Евангелии, там есть слова в конце: «Но придет час, когда всякий, кто будет вас убивать, возомнится службу приносить Богу». То есть это совершенно кристаллизованный, дистилированный смысл здесь вот лежит того, что они делали, в Евангелии полностью здесь оправдалось.
А. Пичугин
- А как нам для себя разделить, где тот момент, потому что у меня явное совершенно ощущение, что он, этот момент, для многих людей не является таким…он скрыт, что ли, когда идеалы христианства переходят в идеалы такой тоталитарной машины, которые прикрываются только словами из Евангелия.
о. Максим
- Мне кажется, для этого нужно вспомнить историю той же нацистской Германии, историю Лютеранской церкви в ней, то есть к моменту принятия расовых законов в Нюрнберге тогда и церковь третьего рейха должна была их принять тоже и возникла довольно большая платформа так называемых немецких христиан, которые выступили законы принять нацистских параграфов за антисемитизм, за полное изгнание евреев из страны и в конце концов они составили новую имперскую церковь, которая и была потом в итоге признана руководством нацистов, те же, кто не признал арийские параграфы, не признал нюрнбергские законы - в Бармене созвали церковный собор и Карл Барт, известный немецкий теолог составил тогда Барменскую декларацию, в которой объявил, что они не желают иметь ничего общего с нацистами и их пособниками, потому что Христова Церковь – в ней нет иудея, ни эллина и так далее. Что же касается судьбы самой имперской церкви, то во главе ее поставлены рейхсепископ Йозеф Мюллер, он, по-моему, во время войны, уже понимая, что третьему рейху скоро настанет конец, он самоубился, как большинство членов руководства НСДАП, и сама церковь империи в то время начала деградировать очень стремительно, то есть началось все с принятия поголовно всеми расовых законов, далее немецкие христиане стали исключать стараться из Священного Писания вообще слово «евреи» или каких-либо упоминаний о том, что Спаситель по происхождению был из иудейской среды, объявлять это все стали ставками евреев, то есть происками их, а дальше пошло больше, как замечают некоторые исследователи, уже сами немецкие христиане, когда совершали службы, они уже не говорили во время мессы: «Это Тело Мое, это Кровь Моя», они говорили, что «это тело моего народа и кровь моей земли», вот.
А. Пичугин
- Да, и мы, кстати, слышали, недавно буквально мне попадалось, мне кажется, с вами мы обсуждали это: молитвы в третьем рейхе, которые были калькой, читались перед едой, например, калькой молитв христианских, тех же молитв «Отче наш», «Царю Небесный», где Бог заменяется фюрером, а народ – народом Германии.
о. Максим
- Да, над этим очень хорошо работало тогда Аненербе и другие подразделения СС, и сама идеология, они причем не отрицали роли Бога и сам фюрер, что интересно, он считал себя особым человеком под покровительством Бога, особенно он в это уверился после 20 июля 44-го года, когда покушение, запланированное на него, не удалось, он тогда остался в живых, он тогда еще больше уверился в том, что он находится под особым водительством Бога. И все эти «молитвы» так называемые, которые тогда составлялись для народа, в них Бог прославлялся через фюрера, получалось, что фюрер таким образом являлся неким посланником Бога или прямым его, можно сказать, сыном, проводником, то есть это абсолютно полное переворачивание христианства с ног на голову, это полное совершенно язычество.
А. Пичугин
- А после войны эти такие догматические искажения сохранялись где-то в Германии?
о. Максим
- Движение немецких христиан сошло практически на нет к середине 40-х годов, в это же время и исповедующая Церковь, то есть та, которая не признала арийские параграфы и которая продолжала служение свое в подполье, либо в эмиграции, либо в самой Германии, они после войны явились и были признаны экуменическими организациями, как правоприемники евангелической Лютеранской церкви Германии, то получается так, что в то время мощное экуменическое движение существовало и сами члены исповедующей церкви очень много постарались для того, чтобы вывести мирных жителей за пределы рейха, поэтому за их подвиги и за их стойкость в исповедании веры они были признаны правоприемниками немецкой церкви настоящей. А сами немецкие христиане, они довольно быстро исчезли, я не знаю, может быть, такая религия продолжалась среди бывших эсэсовцев, которые, как мы знаем, их много после войны осталось, которые даже идентификацию проходили, но при этом были беззаветно верны умершему фюреру и идее национал-социализма.
А. Пичугин
- Про Барта интересно, вот вы упомянули Карла Барта, а может быть, о нем кто-то не слышал, это же очень известный проповедник, кальвинист, пастор, некоторое время, уже ближе к военным действиям он становится пастором…
о. Максим
- К Первой Мировой войне он становится пастором.
А. Пичугин
- Да, к Первой Мировой еще, с очень интересными идеями, кстати, достаточно близкими к православию.
о. Максим
- Да, но надо сказать, что, конечно, близкие к православию идеи у него являются, когда он после Первой Мировой войны выпускает труд «Послание к Римлянам», где трактует это Послание апостола Павла так, что гнев Божий открывается на этот мир и что сейчас старая догматика, старая теология протестантизма тогдашнего, она устарела и она больше не жизнеспособная и надо вернуться к искреннему евангелическому пониманию и «Послание к Римлянам», конечно, это самый мощный, наверное, такой труд, который до сих пор еще сияет лучами света, я бы их так назвал, чистого разума для всех людей, потому что Барт, конечно, да, он тогда увлекался социализмом немножко, тогда он служил в Ба́зеле в Швейцарии и впервые познакомился с социализмом, там он со своим другом вместе, пастором из соседнего прихода часто изучал социализм и старался как-то его применить к христианству. Но дело в том, что тогдашняя немецкая церковь перед Первой Мировой войной ее лучшими устами говорила о том, что Царство Божие возможно построить на земле, то есть все немецкие философы, которые были от Канта и заканчивая теологами начала XX века, в частности Адольфом фон Гарнаком и его школой, они все говорили о том, что, в принципе, важно сейчас построить хорошую добрую империю, в которой мы сможем созидать Царство Божие на земле.
А. Пичугин
- А имперская идея, как показывает история, вообще плохая почва для построения подлинных христианских, для исполнения в жизнь каких-то христианских идеалов.
о. Максим
- Да, и, собственно, это все в истории Германии проявилось дважды – это после Первой Мировой войны, когда Германия была практически уничтожена, но оставалась какая-то ее часть, Ве́ймарская республика и после Второй мировой войны, когда от Германии практически тогдашней не осталось ничего, и Барт об этом говорил, и Дитрих Бонхёффер спустя время, что все попытки соединения имперской идеи, идеи Царства Божьего на земле, они исходят от Канта, но как они дальше идут, как они извращаются, как они переделываются, с каждым годом все хуже и хуже и в итоге все это переходит к нацизму, чтобы для того, чтобы построить Царство Божие нужно пространство и нужно несколько миллионов человек убить и переселить, условно говоря.
А. Пичугин
- Я напомню, что священник Максим Бражников, пресс-секретарь Орской епархии, настоятель Казанского храма в городе Орске сегодня с нами здесь в программе «Светлый вечер». Еще о Карле Барте – он же прожил очень долгую жизнь, он как-то пережил войну, несмотря на свою критику национал-социализма и вот не помню, он в Швейцарии жил на тот момент нейтральной или нет?
о. Максим
- Да, он жил в Швейцарии, сейчас я попробую вспомнить, я писал по Барту дипломную работу, да, он прожил в Базеле практически все время, какое-то время он служил в Берне, преподавал и учился в Берлине, в Тюбингене, в Марбурге.
А. Пичугин
- Про его биографию можно отдельно поговорить, а интересно, что он пережил относительно спокойно Вторую Мировую и после этого он еще долго был таким проповедником не только христианства, но и мира, он резко осуждал холодную войну, общался как с христианами из ФРГ, так с христианами из ГДР.
о. Максим
- Да, и занимался в то время трудом «Церковная догматика», самым таким, основным, наверное, сколько томов она занимает, около семи или восьми. Очень интересен момент его последних лет жизни, когда он закончил «Церковную догматику» и представил последний том на суд одного из своих друзей, кому он очень доверял, тот прочитал эту книгу, сказал, что «Вы знаете, дорогой Карл, вообще, честно говоря, у вас получается здесь полностью абсолютное схождение с католичеством». Барт был так поражен, что сказал: «Если это действительно правда, то мне надо немедленно сейчас посыпать голову пеплом, отправляться в Сантья́го-де-Компосте́ла, припасть к Господу и сказать: «Господи, я согрешил, я грешил всю жизнь, теперь хочу вернуться в Церковь», это интересный такой момент в биографии последних его годов жизни.
А. Пичугин
- Ну а мы как-то плавно переместились в Европу, а что у нас? Я понимаю, что у нас очень сложно было бы, наверное, с положением Церкви в нашей стране говорить о каком-то сопротивлении, ну, нацизму понятно, сопротивлялась, потому что нацизму сопротивлялась вся страна наступавшему.
о. Максим
- Да, но у нас мощное сопротивление тоталитаризму будет после войны получается, если мы вспомним все эти подпольные кружки́…
А. Пичугин
- В том числе, и христианские, да, но это спустя десятилетия, это уже отдельный интересный разговор для исследований, которыми, в том числе, занимаемся, но были люди, о которых, наверное, сейчас самое время вспомнить, которые объединяют, например, Оренбуржье и нацистскую Германию, и подпольную борьбу с нацизмом Германии, тот же Александр Шморе́ль, например.
о. Максим
- Да, Александр Шморель, конечно, это мученик, который был членом организации «Белая роза», группы сопротивления. Родился в Оренбурге в 17-м году, был он этническим немцем, прожил он некоторое время здесь, потом, в 21-м году после Гражданской войны и смерти матери они вместе с отцом и сестрами переехали в Германию и жили в Мюнхене. Его история - он был огромным поклонником России, очень любил Россию и очень много изучал русскую культуру, будучи уже в Германии, понятно, что когда он переехал в Германию ему было всего пять лет, не более того, но он знал русский язык замечательно, но когда наступили времена нацизма уже…
А. Пичугин
- Но он побывал вновь в России, кстати, через какое-то время.
о. Максим
- Да, он с большим удовольствием вступил в войска вермахта…
А. Пичугин
- Он, кстати, и никогда не стрелял.
о. Максим
- Да, никогда не стрелял, хотя принимал участие в а́ншлюсе, то есть присоединении Австрии, но в 40-м году был призван в армию и вместе со своими товарищами по кружку Гансом Шоллем и Вилли Графом он был послан в район Гжатска, это получается Смоленская область и, как вспоминают исследователи его, что пребывание в России он воспринял как возвращение на Родину, там он с местным населением хороший контакт установил, переводил разговоры с крестьянами товарищам и даже вроде как хор военнопленных организовал и еще записывал скрупулезно очень разные песни народные, собирал их, старался собирать всю эту культуру. Потом, после возвращения с фронта в 42-м году он вместе с Гансом Шоллем и другими членами «Белой розы», они стали сочинять и распространять листовки, чтобы бороться с нацизмом. Ну и потом он был уже арестован после разоблачения группы и гильотирован.
А. Пичугин
- Да, эта гильотина, кстати, недавно была найдена.
о. Максим
- Да, об этом тоже есть сведения. Получается, настолько нацистский режим раздражал именно студенческое выступление, что всех членов «Белой розы», которые были приговорены к казни, всех гильотинировали. Ну и потом уже был прославлен в лике святых по инициативе Берлинско-Германской епархии Русской и Зарубежной Церкви, ну и сейчас он почитается тоже у нас, в Оренбургской области, как местночтимый святой.
А. Пичугин
- А как, он общецерковное почитание, по-моему, уже имеет.
о. Максим
- Да, местночтимый - в смысле имеется ввиду, что особо почитаемый у нас. В день его памяти в Оренбурге служатся архиерейские богослужения, как правило, рассказывается о нем, приезжают исследователи из Германии, которые занимаются историей «Белой розы» тоже. Вот недавно такое было у нас в этом году 18 февраля в Новотроицке.
А. Пичугин
- Это очень хорошо, потому что несколько лет назад о нем никто не знал, мне очень нравится, что мы все чаще говорим о людях, как святых и о святых, идет их прославление, людей, которые жили совсем недавно и вот увидим вновь через несколько дней по телевизору ветеранов, это ровесники Александра Шмореля, которому, когда он погиб, было всего 25 лет.
о. Максим
- Да, сейчас, конечно, если вспоминать еще о тех православных людях, которые внесли свой вклад борьбы с нацизмом здесь можно вспомнить и епископов Чешской Православной Церкви, епископа Горазда и иже с ним пострадавших, которые были уничтожены в кафедральном соборе в Праге вместе с прятавщимися там заговорщиками, которые убили Рейнхарда Гейдриха, тогдашнего рейхспротектора Богемии и Моравии, это тоже история сейчас, о ней, конечно, знают, но очень мало, то есть не так давно выходил фильм, называется он «Мозг Гиммлера зовется Гейдрихом» о самой жизни Гейдриха, покушении на него и там в конце есть кадр о том, как заговорщики, которые были организаторами убийства и исполнителями, они скрываются в подвале храма и там потом их затопляет вода, но практически ничего не сказано о тех, кто их там укрывал. То есть история с покушением на Гейдриха, в принципе, всем хорошо известна - это так называемая операция «Антропоид», когда два парашютиста, посланные в Прагу для убийства рейхспротектора Богемии и Моравии совершили покушение и поскольку за ними по городу была организована погоня, они спрятались в крипте православного собора святых Кирилла и Мефодия в Праге. Однако после боя с СС, которые нашли их место убийства они там скончались, получается, в крипте, а члены соборного клира, которые их укрывали, были арестованы. И владыка Го́разд, который тогда был настоятелем этого прихода и правящим архиереем, в это время он вернулся в Прагу и заявил, что готов понести наказание, которое несут его клирики и вместе со священством и старостой своего прихода он был расстрелян. А Чешская Православная Церковь после этого была запрещена – вот тоже пример святого, который вроде бы как мог и ничего не делать, мог бы послужить панихиду по скончавшимся своим клирикам, но он решил, что он вместе с ними пострадает, поскольку готов разделить смерть и мученичество, которому нацисты подвергли его клириков.
А. Пичугин
- Спасибо. Наше время уже заканчивается, отец Максим, я благодарю вас за эту беседу. Напомню, что говорили мы сегодня, за несколько дней до 22 июня, безусловно важного для всех нас дня, говорили со священником Максимом Бражниковым, пресс-секретарем Орской епархии, настоятелем Казанского храма в городе Орске. Спасибо большое, я Алексей Пичугин, мы прощаемся с вами, до новых встреч, будьте здоровы и до свидания.
о. Максим
- Спасибо, до свидания, всего доброго.
С проектом «КОД» поможем ребятам из отдалённых городов и сёл России освоить программирование и попасть в IT-компании
Поделиться
Фонд поддержки талантливой молодежи «Будущие лидеры» и проект «КОД» помогают школьникам из малонаселённых городов России освоить программирование и дизайн, попасть на стажировку в айти-компании и найти первую работу. Участниками проекта могут стать ребята от 14-ти до 17-ти лет. В течение трёх лет они будут осваивать практические навыки и работать над собственными разработками. Особое внимание уделяется командной работе, организации рабочего процесса и презентации своих проектов. Занятия проходят в онлайн-формате. По итогам курса старшеклассники получают свидетельство о дополнительном образовании. Лучшие из ребят смогут пройти стажировку в ведущих айти-компаниях Санкт-Петербурга.
В прошлом году к проекту «КОД» присоединился Василий Рыбак из села Юровка Краснодарского края. Сегодня Василий один из лучших учеников проекта. Молодой человек создаёт видеоролики, пишет посты, снимает увлекательные обзоры на образовательные игры. Вася рассказал о проекте «КОД» и его возможностях одноклассникам. Несколько ребят уже подали заявки на участие.
Сейчас проект «КОД» продолжает набор на новый учебный год. Подать заявку на него можно до 12 сентября 2026 года включительно через группу проекта в социальных сетях. Начало занятий планируется с 5 октября. Поддержать инициативу и его талантливых учеников можно на сайте.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Л. Н. Толстой и мировая культура». Галина Алексеева
Поделиться
У нас в гостях была Галина Васильевна Алексеева, научный руководитель музея-усадьбы «Ясная Поляна», кандидат филологических наук, заслуженный работник культуры России.
Разговор шёл о мировом значении творчества Льва Толстого: о его влиянии на литературу, переводах произведений писателя, международном изучении его наследия и о том, как художественные открытия Толстого — «диалектика души», внутренний монолог и другие— продолжают восприниматься современными читателями и исследователями.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, приуроченных ко дню рождения Льва Николаевича Толстого.
Первая беседа с научным руководителем музея-усадьбы «Ясная Поляна» Галиной Алексеевой была посвящена значению усадьбы «Ясная поляна» в жизни Л. Н.Толстого (эфир 07.09.2026).
Вторая беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена личности Софьи Андреевны, супруги Льва Толстого (эфир 08.09.2026).
Третья беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена кризисам в жизни Льва Толстого (эфир 09.09.2026).
Ведущая: Алла Митрофанова
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Л. Н. Толстой и мировая культура». Галина Алексеева
- «Вера и дело». Диакон Максим Горшков
- «Кризисы Толстого: внутренний поиск и источники утешения». Наталия Калюжная
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Вера и дело». Диакон Максим Горшков
Поделиться
Гостем рубрики «Вера и дело» был руководитель компании «Кибер-телеком», клирик Калининградской епархии диакон Максим Горшков.
Мы говорили с нашим гостем о его пути к вере, о христианском взгляде на предпринимательство и о том, как в его жизни совмещаются мирская профессия и служение в Церкви.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, у микрофона Мария Сушенцова, и это программа «Вера и дело», в рамках которой мы рассуждаем с нашими гостями о христианских смыслах экономики. С радостью приветствую нашего сегодняшнего гостя — диакона Максима Горшкова, клирика Калининградской епархии и руководителя группы «Кипер Телеком». Добрый вечер, отец Максим!
Максим Горшков
— Добрый вечер, Мария! Рад вас приветствовать сердечно.
Мария Сушенцова
— Мы тоже рады вас приветствовать. Cпасибо, что выбрались в Москву и конкретно к нам на радиостанцию. Я так понимаю, вы впервые у нас в студии Радио ВЕРА?
Максим Горшков
— Да, впервые.
Мария Сушенцова
— Прекрасно. Наша программа находится на стыке вопросов веры и вопросов дела. Под «делом» мы подразумеваем предпринимательскую деятельность; чаще всего вопросы, связанные с управлением крупными компаниями или крупными организациями, будь то музей, завод или какая-то иная коммерческая структура. Поэтому ваш путь, насколько я могу о нём судить по таким крупным штрихам, меня удивил. В начале, когда вы ещё были на студенческом этапе, вы выбрали для себя историческое образование. Я вообще к истории неравнодушна, поэтому не могу не задать вам вопрос: почему вы выбрали именно такое направление в начале, когда человек ещё не стеснён какими-то жизненными вызовами и обстоятельствами и может реализовать свои личные предпочтения хотя бы в выборе образования?
Диакон Максим Горшков
— Я просто очень любил историю, особенно в старших классах лицея № 49 в Калининграде, в котором я обучался. К нам приходили преподаватели из Калининградского государственного университета (тогда он так назывался, в 2004–2005 году). Курс истории России у нас читал Александр Дмитриевич Чумаков, который позже в университете у меня преподавал историю стран Азии и Африки. Такой интересный человек: полиглот, знает семь языков, в том числе два наречия, два диалекта китайского — и мандаринский, и традиционный. В общем, история меня с самого начала увлекала. Больше всего мне нравилась история Античности — это Римская республика поздняя, то есть Марк Лициний Красс, Гай Юлий Цезарь, Марк Антоний дальше — такая эпоха бурь и страстей, время завоеваний, время отстаивания интересов республики и дальнейшее формирование при Октавиане Августе Римской империи. Мне было интересно, я это изучал сам, приобрёл специально книгу по истории Античности, потом прочитал труд интересного автора — Адриана Голдсуорси «Юлий Цезарь: полководец, император, легенда»«. В ней весь жизненный путь Цезаря, от Галльских войн до уже непосредственно тиранической, как считали современники, власти в Римской республике. Если вкратце, то так.
Мария Сушенцова
— А подскажите, это погружение в перипетии истории Древнего Рима каким-то образом отразилось в качестве метафоры, в качестве какой-то направляющей линии в дальнейшем вашем и профессиональном пути, и пути служения в Церкви?
Максим Горшков
— С учётом того, что в саму Церковь нашу я пришёл раньше — случилось это в 1999 году, — фактически никак не отразилось, потому что интересовал меня период поздней республики, когда ещё ничего не было, всё только зарождалось. Всё основное случилось уже при Октавиане Августе, поэтому, в принципе, меньшим христианином и меньшим православным я от этого не стал, погружаясь в военно-душевно-страстные разборки патрициев в Римской республике.
Мария Сушенцова
— Я, может быть, имела в виду не такой буквальный смысл переноса знаний, допустим, на своё церковное служение, а в более обобщённом виде. Мне кажется, что военные стратегии, стратегическая мысль вообще — о том, как управлять, как вести войну и, наоборот, как вести переговоры и договариваться о мире, который наступает неизбежно после каждой войны, — это вещи достаточно универсальные, которые в некоторой степени можно применить и в делах коммерческих, управленческих, но в меньшей степени в церковных, по понятным причинам. А поскольку вы совмещаете в себе и роль предпринимателя и священнослужителя...
Максим Горшков
— В первую очередь — священнослужителя, я хочу это подчеркнуть.
Мария Сушенцова
— Разумеется, но тем не менее, поскольку наша программа всё-таки экономический аспект тоже призвана подсвечивать в не меньшей степени, то вопрос: что вы из этого подчеркнули? Может быть, что-то в вас сформировалось под влиянием исторической мысли, этих перипетий, что вы потом как-то проводили в свою деловую практику?
Максим Горшков
— Если мы говорим об искусстве управления, о ведении каких-то войн, то здесь стоит обратиться к более ранним истокам — это китайцы, чья цивилизация насчитывала уже много-много лет до Римской республики; тот же Древний Египет, когда формировались азы управления, какие-то законы, суть экономики и общественного развития. Конечно, и там, и там я черпал для себя что-то интересное — как формировалось право в Римской республике, например. Но это больше юридические моменты, конечно; юриспруденцией как таковой глубоко я не увлекаюсь, но общественные отношения там были подсвечены, и это было интересно.
Мария Сушенцова
— А как начался ваш профессиональный путь в том деле, которым вы до сих пор занимаетесь в какой-то степени?
Максим Горшков
— Это такой глубокий вопрос, на самом деле. Бизнес, которым я на данный момент управляю, изначально организован и создан моим отцом, который сейчас уже не просто папа или Дмитрий для кого-то, или Дмитрий Валерьевич — сейчас он отец Димитрий, священник, пресвитер Русской Православной Церкви, настоятель двух храмов Калининградской епархии. А когда-то он начинал как радиолюбитель, но с известным мировым именем. Он самоучка, сам всему научился, работал в качестве радиолюбителя со многими другими такими же в разных странах мира (с немцами, с американцами и так далее), заработал себе имя, потому что стал серьёзным радиоспортсменом, выигрывал много раз чемпионаты Европы и мира, ставил рекорды. Они нашим калининградским радиоклубом работали в соревнованиях с другими странами и даже континентами; выезжали в экспедицию в Марокко, работали с Кипра, с Канарских островов, ставили там рекорды. В это дело я пришёл, потому что надо было, скажем так, помогать папе двигаться. И так получилось, что благодаря ему, да и сам я был всегда целеустремлённым человеком, мне всё было интересно, всё нравилось. Я изучил все эти вопросы, и мне как-то стало легко работать — и взаимодействовать с заказчиками, и знать базовые технические вопросы, необходимые для переговоров, для построения систем связи. Ну вот так, продолжаю семейное дело.
Мария Сушенцова
— Да, просто на первый взгляд где радиотехника и где история Древнего Рима? Казалось бы, сложно перешагнуть от гуманитарной области, от навыков, которые там формируются, в чисто техническую, инженерную область.
Максим Горшков
— Если брать, например, какие-то технические устройства — кассетные плееры тогда ещё, и всё остальное, — это всё было, всем этим пользоваться было интересно, где-то что-то поковырять, посмотреть, покрутить. Опять же, юноше интересно всё такое техническое. Это девочки любят кукол причёсывать, волосы им закалывать резинками, а мальчики — это либо железные танки, как у нас были в начале 90-х, либо что-то техническое. Поэтому папины трансиверы (серьёзные коротковолновые передатчики) я трогал, кнопки нажимал, ручки крутил — всё это было.
Мария Сушенцова
— Отец Максим, позвольте тогда задать вам такой сердцевинный вопрос. Мы поговорили немного о том, как вы себя искали в светском профессиональном пространстве, а вот в пространстве веры: как вы пришли к вере, как стали верующим человеком, или же вас воспитывали так в детстве, или это был уже ваш сознательный выбор?
Максим Горшков
— Меня так не воспитывали, хотя мама и бабушка были крещёные давно, но сама наша Калининградская область, по сути своей, как бы неофитка в православном смысле слова. Самой епархии в прошлом году исполнилось 40 лет — приезжал Святейший Патриарх, было торжественное богослужение в кафедральном соборе Христа Спасителя. По факту церковная деятельность началась там с 1985 года, а до этого не было ни одного православного храма, некому было просвещать духовно население. Но все переселенцы в Калининградской области так или иначе имели корни и связь с так называемой «большой Россией» — этот термин мы часто в Калининграде применяем, потому что мы полуэксклав, «дружескими» странами огороженный, и имеем связь с материковой частью России только самолётом или паромом, кораблём, на который в основном принимается техника или контейнеры. Святейший, например, когда приезжает в Калининград и проводит собрание епархиальное — он до сих пор это делает, потому что остаётся правящим архиереем Калининградской митрополии, митрополитом Калининградским, — вспоминает такую шутку: когда он со Смоленска приехал поездом в Калининград, на Южном вокзале к нему подошёл какой-то мужчина и подергал его за бороду, потому что просто не видел священнослужителя в подряснике, в рясе, и для него это было в диковинку. В общем, некому было этим заниматься. А первые богослужения совершались в домах благочестивых христиан, православных людей, которые хранили добрые традиции, прятали в богоборческое время иконы в шкафах у себя в квартирах. Митрополит (тогда он ещё был, до 89-го года, архиепископом) совершал эти богослужения. Потом было восстановление Юдиттен-кирхи — это Тевтонская орденская кирха, которая постепенно стараниями нашего Святейшего, его личным участием (он сам трудился даже при кладке стен) в восстановлении, образовался первый Свято-Никольский православный храм, в котором в 1990 году меня и крестили. А крёстный мой, как через много лет выяснилось, отец Марьян — нынешний секретарь Калининградской митрополии. Поэтому началом пути было моё крещение.
Мария Сушенцова
— То есть всё-таки по воле родителей: я так понимаю, что в 90-м году вы ещё не могли изречь свою волю на этот счёт?
Максим Горшков
— Конечно, не мог, потому что в два года сложно свои мысли формировать (смеются). А вот моя прабабушка, которая, к сожалению, в 91-м году умерла — мне было три года, я её не помню совсем, была глубоко верующим человеком, родом из Ржевской области. Соответственно, бабушка и тётя моя тоже были верующими. Бабушка в большей степени, Валентина; она умерла не так давно, в 19-м году, накануне всех коронавирусных событий и всего остального. Может, Господь раньше забрал, чтобы человек не видел всё это безобразие, которое творится сегодня в мире.
Мария Сушенцова
— Но всё-таки одно дело — крещение. Да, многих людей крестили в малолетнем возрасте, в юном, но автоматически это человека к вере не приводит, как мы знаем. Сам акт крещения не делает его искренне верующим человеком, да?
Максим Горшков
— Не делает, конечно.
Мария Сушенцова
— А ваш путь в Церкви и в точке, когда вы приняли сан, как складывался? Что повлияло на такое серьёзное решение?
Максим Горшков
— Путь был ветвистым, тернистым. Я учился с первого по третий класс в одной школе, а потом мама решила перевести меня в другую, в которой я обучался с пятого по одиннадцатый класс. И в десятом-одиннадцатом у меня было конкретное направление — юриспруденция, класс был в начале десятый «Ю», потом стал одиннадцатым «Ю». Это тоже интересная отсылка к моим школьным годам. Я был шебутным, озорным, весёлым, где-то даже чрезмерно паясничал, любил активные игры, футбол и всё остальное, где-то я перегибал, наверное. И чтобы меня успокоить, немножко присмирить, мама в разные кружки записывала, и музыкальную школу я окончил благодаря своей гиперактивности. Это в жизни тоже пригождается: я могу сейчас петь, красиво возглашать, в служении мне это очень помогает сейчас. И в какой-то момент, когда всё тяжелее было со мной совладать — я не был сильно озорным, не обижал людей, не бил животных, такого не было никогда, просто чрезмерно гиперактивный, — мама привела меня в храм. (Я не помню почему, спрошу у неё обязательно, но думаю, она тоже не помнит уже.) Так вот, мама привела меня в храм Рождества Пресвятой Богородицы. Он находится на окраине, в Балтийском районе — это юг Калининграда, в сторону границы с Польшей, то есть дальше уже идёт оставшаяся часть области и Польша. Как и Никольский храм (бывшая Юдиттен-кирха), это кирха предместья Пона́рт 1896 года постройки. Это тоже интересно, потому что у нас православие развивалось так: первый храм в таком классическом русском стиле, как мы видим красивые златоглавые храмы в Москве, появился только в 1997 году. Первые приходы размещались как раз в бывших кирхах, которые восстанавливались. В этой кирхе в советское время был и склад, и спортзал; там, где сейчас находится алтарь, были душевые. А сейчас это один из самых крупных приходов и по количеству верующих, и по количеству причащающихся, он объединяет людей огромного района. Мама привела меня в этот храм, мы пообщались с его настоятелем, протоиереем — тогда он ещё не был секретарём епархии, а потом его уже митрополит Кирилл, нынешний Святейший, призвал на этот путь. И дальше мама сказала: «Вот, батюшка, он такой-сякой, шебутной, надо что-то придумать». Батюшка сказал: «Хорошо, давайте! Надо приходить в воскресенье, молиться за Божественной литургией, причащаться Святых Христовых Таин, и посмотрим, что будем делать дальше». Три, по-моему, воскресенья я сходил, а потом батюшка завёл меня в алтарь, сказал: «Давай, будешь здесь теперь». И дальше пошло становление на пономарском поприще. Тогда были очень хорошие учителя — и старый диаконский чин у нас хороший, и священники, и отец Марьян, который сам принимал активное участие в жизни прихода, и в жизни каждого члена прихода, а в жизни церковной и священнослужителей — тем более. Я там научился читать богослужебные тексты на церковнославянском языке. Сейчас я могу любую, даже самую древнюю книгу открыть: у меня дома есть «Часослов» начала XVIII века, есть книги более древние, я их тоже могу прочитать. Меня научили звонить в колокола. Сейчас тенденция пошла, к сожалению, на замену живых людей бездушными машинами, в том числе и в храмах, когда ставят эти электронные звонари. Кажется, наверное, что это проще, легче: с пульта нажал — хочешь благовест, хочешь красный звон, хочешь трезвон, хочешь архиерейский, со встречи прямо нажал — и она работает. Но в этом нет такой романтики, как была тогда у нас, в конце 90-х — начале 2000-х, потому что, например, митрополит Кирилл приезжал тогда очень часто: мог два раза приехать в месяц, но чаще — раз в месяц. Он ездил по храмам активно, по всей Калининградской области, зачастую без каких-то знаков отличия, просто в подрясничке спокойно садился в обычную машину и катался, посещая приходы, общаясь с верующими и духовенством, то есть принимал очень активное участие в жизни нашей епархии. И в храм Рождества Богородицы он приезжал тоже. Были даже международные события, когда привозили частицу мощей святителя Николая Чудотворца, было четыре архиерея — нынешний митрополит Ростовский и Новочеркасский Меркурий, архиепископ Гайновский Мирон (тогда он был епископом), это Польская Православная Церковь, — он разбился на самолёте позже под Смоленском...
Мария Сушенцова
— Под Катынью: тот самый рейс, где всё польское руководство погибло.
Диакон Максим Горшков
— Да, и владыка тоже был там, потому что он был православным ординарием Войска Польского — это как капеллан, старший над всеми. А ещё был владыка Феофан Берлинский и Германский, тоже покойный. Вот эти архиереи приезжали как раз на такое событие в храм Рождества Богородицы. Я помню, как сейчас: это было вечером, темно; по-моему, осень. Мы поднимаемся на колокольню — такая башня в старой кирхе, лестница крутая; интересно было даже по этим ступеням подниматься каждый раз. И там за верёвки, прикреплённые к языкам, просто вручную совершался звон. Задача у нас была в тот день встречать звоном архиерея, в этом случае сначала звонит благовест — большой колокол. Как только мы видели, что подъезжает машина — у нас был всегда впередсмотрящий (сейчас всё заменено пультом, электронным звонарём), и мальчик, такой, как я тогда, дозорный, выглядывал из окна, видел подъезжающую машину, мы её знали, и только она заруливала в церковные ворота, мы начинали звонить трезвон. Это делали тогда три звонаря, было здорово, весело. Мы звон завершали, сразу бежали в храм с балкона, смотрели, как происходит архиерейская встреча, красивая, торжественная. Тем более событие было приурочено к передаче частицы святителя Николая Калининградской и Смоленской епархии в городе Калининграде; таких воспоминаний много. И была хорошая школа, самое главное; это помогло мне сейчас в священнослужении, потому что всё легко и просто: я всё вижу, я всё уже знал до того, как принял диаконский сан.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам за погружение в биографические зарисовки. Действительно, перед глазами проплывают и кирха, и этот молодой энтузиазм... Здорово!
Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. С вами Мария Сушенцова, это программа «Вера и дело», и сегодня с нами диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии и руководитель группы «Кипер Телеком». Отец Максим, извините за мою настойчивость, но всё же почему вы приняли решение стать именно священнослужителем? Вы могли бы дальше алтарничать, вы в этом выросли, сформировались, тем более у вас было семейное дело, как вы уже нам рассказали, вы помогали отцу — казалось бы, очень много занятий, насыщенная жизнь, но вы тем не менее решаете главным делом жизни сделать именно путь священства, служение Церкви. Почему?
Диакон Максим Горшков
— Потому что я всегда этого хотел; это абсолютно искренне. Я видел богослужения, видел Евхаристию и всегда хотел в этом непосредственно участвовать. Понятно, что диакон — это не священник, который сам совершает Таинства, он является помощником при совершении Таинств, но хотя бы это уже большее участие, нежели пономарь. Пономарь, скажем так, ничем не обязан храму, богослужению — он должен красиво прочитать, помочь прибраться, без дальнейшего глубокого погружения. А мне хотелось всегда участвовать в этом. Другой вопрос в том, что это растянулось на слишком долгое время. Я хотел поступать в семинарию после окончания школы, в 2005 году, но отец Марьян тогда сказал: «Ты ещё гиперактивный, поэтому получи пока светское образование — историческое», потому что он знал, что мне это нравится. Такой компромиссный вариант был найден, при этом я продолжал пономарить в процессе обучения. А дальше — не то чтобы я был слабым человеком или безвольным, но так или иначе эта молодёжная, студенческая жизнь затягивает — начинаются всякие увеселительные мероприятия, вечеринки, тусовки, и ты становишься участником этого. Конечно, человек Богом наделён свободой и волей, поэтому по своему желанию мы всё это делали. И путь стал тернистым довольно-таки, потому что были и моменты отхода, когда я переставал ходить в алтарь и даже вообще в храм; я с грустью вспоминаю эти дни. Но, благо, мысли собрал, в порядок себя привёл и вернулся. Правда, вернулся пономарить уже в другой храм перед хиротонией — храм апостола Андрея Первозванного. Это уже храм в русском стиле построенный, однокупольный, небольшой, компактный, симпатичный. Он находится в таком историческом районе Калининграда, бывшего Кёнигсберга, который назывался у немцев Амалиена́у. Сейчас это центральный район, модное название, которое все туристы узнают, когда приезжают в Калининград и гуляют по центральным улочкам. Это район в большей степени с малоэтажной застройкой, не то чтобы элитный, но культурный, спокойный, тихий, зелёный район. И малоэтажная застройка в буквальном смысле — там дома до трёх этажей. Сейчас стали появляться вкрапления высоких зданий, что очень сильно разрушает старую немецкую архитектуру с лепниной, красивыми входными дверями. Но храм вписался гармонично, на стыке эпох: на одной стороне улицы стоит красивый высокий дом с лепниной, деревянными, крепкими, мощными, толстыми дверями, с другой стороны стоит хрущёвка, с третьей стороны — новостройка, непонятно из чего сделанная, как и большинство современных новостроек. В этом храме я пропономарил до самой хиротонии. Хиротония у меня была относительно недавно — в апреле 2025 года, праздник Входа Господня в Иерусалим, что очень радостно и торжественно, потому что это всегда будет в памяти. Кафедральный собор Христа Спасителя, полный храм, огромное количество народа, все родные и близкие — и папа, и брат, и, конечно же, жена с детками, они все пришли и были со мной, поддержали. Брат даже сорвался специально из Московской духовной академии. Уже накануне, на всенощном бдении праздника Входа Господня в Иерусалим в Андреевском храме я, как положено, в белом стихаре прочитал Шестопсалмие, как это делается накануне хиротонии, брат со мной вместе послужил, почитали мы канон, попели, и на следующее утро отправились в кафедральный собор Христа Спасителя. Вот так.
Мария Сушенцова
— При том, что вы приняли священный сан, вы продолжаете руководить бизнесом, насколько я понимаю — может быть, не в полной мере, но в какой-то степени точно.
Диакон Максим Горшков
— Вообще не в полной мере.
Мария Сушенцова
— Это не частый случай такого совмещения. А с вашей точки зрения, насколько можно совместить предпринимательство и служение в сане?
Диакон Максим Горшков
— Вопрос меня врасплох не застал, он простой, отвечу однозначно: это очень сложно, и в какой-то мере это даже мешает. Я не веду себя так, что моя предпринимательская деятельность как-то ущемляет служение, напротив — прежде всего служение. У меня есть богослужебная череда, которую я совершаю, есть и другие интересы: я читаю исторические книги, церковные, ещё веду свой блог — у меня есть в разных известных соцсетях канал, в котором публикую видео и фотографии. Видео касаются проповеди, евангельских чтений и церковной традиции в целом. Я бы не назвал это совмещением сейчас, потому что я служу и, когда могу, в свободное время, работаю. Потому что я не могу бросить сотрудников, не могу бросить заказчиков и партнёров, нужно все обязательства до конца исполнить, все проекты закрыть и думать в сторону того, чтобы бизнес интегрировать с нашими партнёрами и постепенно из него уходить, продавать. Благословение на это есть от нашего правящего архиерея, митрополита Балтийского и Светлогорского Серафима, патриаршего наместника Калининградской митрополии. И крёстный тоже говорил, причём сразу, что лучше это сделать. Но я не мог просто взять и прекратить по объективным причинам.
Мария Сушенцова
— Конечно, это же ответственность.
Диакон Максим Горшков
— Да. А так это даже мешает, потому что ты должен все христианские ценности, свои моральные устои применять везде — не только в церкви, не только на службе, но и транслировать их на бизнес. Но бизнес — это такое болото, в котором моральные и духовные законы зачастую не действуют, поэтому приходится лавировать. Насколько я это вижу в себе, у меня пока получается. Но лучше, чтобы этого не было вообще, чтобы не стояло такого морального выбора — как себя вести, что говорить и так далее. Надо до конца христианином оставаться.
Мария Сушенцова
— А в этом как раз и суть нашей программы. Ведь вопрос не только вашей личной жизни касается, вашего пути, но многие православные бизнесмены, руководители сталкиваются с этими вопросами: как оставаться христианином и при этом быть хорошим руководителем, предпринимателем, делать своё дело не только справедливо, но и эффективно? Ваше мнение каково: бизнес — это всё-таки болото, которое деморализует в любом случае, и оттуда надо бежать? Понятно, ваш случай особый, вы — священнослужитель, но возьмём любого христианина, который воцерковлённый, верующий и хочет жить по Евангелию и своей совести не изменять. Бизнес противопоказан такому человеку, или всё-таки возможно вести бизнес, который не будет убыточным, но рентабельным, эффективным, и при этом оставаться христианином, действовать по совести? Ваше мнение особенно интересно, потому что вы имеете опыт и практику.
Диакон Максим Горшков
— Вопрос хороший, я с удовольствием отвечу. Есть священнослужители, совмещающие служение в храме, и бизнес. Из моих личных наблюдений: у кого бизнес идёт в гору, эти люди всё-таки больше в бизнесе, нежели в Церкви. В моём случае наоборот: я в Церкви, а в бизнесе я, поскольку должен выполнять свои обязательства, вот и всё. Но это наблюдение я увидел не в одном человеке, не в двух и даже не в трёх, а у большого количества людей. Я не буду называть имён и фамилий, естественно.
Мария Сушенцова
— Конечно, мы же в рамках программы обсуждаем смысловые вещи и хотим понять, возможно ли это в принципе совместить. И получается из ваших слов, что всё-таки нельзя служить Богу и мамоне. Если я вас правильно услышала, то речь идёт не о том ракурсе, что человек неизбежно нравственно портится, если вникает сильно в свой бизнес, пытается им хорошо руководить, а о том, что у человека ограниченное количество часов в сутках и ограниченный спектр внимания. Но чтобы что-то делать хорошо, надо всё своё внимание, сердце, ум, энергию прикладывать к основному поприщу, которое считаешь главным. Соответственно, перевес внимания в область либо бизнеса и управления, либо служения создаёт то, о чём вы говорите: он больше там, а не здесь. Или это уже процессы некоторой нравственной коррозии, которые происходят в человеке, потому что он вник больше в бизнес-процессы, чем в служение?
Диакон Максим Горшков
— Вы сказали очень правильные слова по поводу «невозможно служить Богу и мамоне». Не то чтобы невозможно, а вообще нельзя, потому что в Евангелии чётко сказано об этом: «нельзя служить двум, Богу и мамоне». Это истина в последней инстанции, тем более большая часть написанного в Евангелии — слова Христа. Я так это и воспринимаю. Есть просто православные бизнесмены мощные, а есть православные бизнесмены —меценаты, там много категорий, подкатегорий. Из моих личных наблюдений очень немногие, ничтожный процент, кто действительно из них живёт по-евангельски, то есть помогает ближним, накормит голодного на улице, обогреет холодного, поможет больным детям. Как правило, всё это делается предпринимателями более мелкими, которые поступают так, что их левая рука не видит того, что делает правая. А тот, кто громко заявляет и декларирует, что он такой помогальщик, по факту этого не делает. Важно содержание, а не красивая обёртка. Сейчас многие ведут каналы, блоги, рассказывают, какие они хорошие, но из общения с людьми я вижу, что поистине готовы откликнуться и помочь в трудную минуту — я говорю не о том, чтобы помочь мне, а помочь просто ближним, поступить по-евангельски — это люди, как правило, бедные, простые, те же православные христиане. И часто бабушка — «белый платочек», как мы называем, принесла в храм больше и сделала для храма больше, чем какой-нибудь так называемый меценат, бизнесмен и так далее.
Мария Сушенцова
— Знаете, я слушаю вас — и целый пучок вопросов возникает. Это всё абсолютно в дискуссионной плоскости. Здесь нет однозначно правильных и неправильных ответов, потому что у всех они немного разные, преломлённые.
Диакон Максим Горшков
— У каждого своя правда, как говорят.
Мария Сушенцова
— У нас же нет чётких канонов, как должен вести себя православный предприниматель. Эта повестка только формируется, поэтому наша программа является одним из многих каналов, где это можно и нужно обсуждать с людьми-практиками. Знаете, какой вопрос у меня возник? Получается, что для человека, который занимается бизнесом или находится на крупных руководящих позициях, от которого многое зависит, его христианская составляющая измеряется или проявляется в том, насколько он продолжает быть живым, откликающимся к ближнему и к Богу в первую очередь: «возлюби Бога и возлюби ближнего своего», как мы знаем.
Мария Сушенцова
— А с другой стороны, можно посмотреть иначе: хороший управленец, который мыслит и хочет строить свой бизнес по-христиански, может так его и построить — создать систему с хорошим климатом, дружелюбными отношениями между сотрудниками, социальной, материальной помощью, но это будет не на уровне его непосредственного отклика в моменте, а на уровне выстроенной им системы, которая обеспечивает справедливость, поддержку сотрудников и так далее. Такой человек, может быть, не откликнется в какую-то конкретную минуту — мы этого не знаем, дело совести каждого. Но можно ли сказать, что его проявление христианской любви к ближнему в том, как он выстроил эту систему, которая работает не на уровне живого отклика, а на уровне системных настроек, которая является его детищем?
Диакон Максим Горшков
— Я же не сказал, что таких людей нет. Они есть, и среди моих знакомых тоже есть те, которые стараются поступать по-христиански со своими подчинёнными и партнёрами: не обманывать, не лукавить, не красть, не делать ничего противного христианским и просто нравственным ценностям и устоям. Такие люди есть, слава Богу, их немало. Просто всё отрицательное, как правило, всегда на поверхности, мы это видим. А такие люди часто остаются за кадром, но они живут по-евангельски: их добрые дела есть, но остаются незамеченными для всех остальных, они их не афишируют, просто спокойно делают. Таких людей много, но, по моим наблюдениям, это люди простые, которые не гонятся за сверхприбылями, фабриками, заводами, пароходами. А людям с очень большими деньгами тяжело, за них надо молиться, потому что каждый день новые вызовы. Большие деньги, как говорят, это большие проблемы, поэтому лучше маленькие.
Мария Сушенцова
— Кстати, интересный вопрос: как вам кажется, есть ли душеполезный, абсолютный порог значений прибыли или нормы прибыли? Вопрос не праздный, вспомним Фому Аквинского — у него был порог 13%, например, если мы говорим о кредитной ставке. А выше — уже нечестно, несправедливо. Но сам факт того, что обсуждается некий порог допустимого: не то что вообще нельзя давать кредит под проценты, а есть допустимый порог, выше которого явно недушеполезно, и уже в душегуба можно превратиться по отношению к другим людям, которым ссужаются деньги. Вот нечто подобное прозвучало рефреном в ваших словах, что масштаб дела тоже является фактором, влияющим на нравственное качество человека. Мы понимаем, что масштаб компании и число прибыли различаются в десятки и сотни раз.
Диакон Максим Горшков
— Конечно, это зависит и от регионов. У нас есть Москва, есть в Питер — в меньшей степени, и есть всё остальное. В Москве сосредоточение крупных игроков во всех сферах — промышленности, бизнеса и так далее, головные офисы самых крупных компаний, все деньги в Москве. Поэтому сравнивать московские компании, которые имеют доступ к большему пулу заказчиков, и местный калининградский бизнес, например, мелкий и средний, — это небо и земля. Например, предприятие с оборотом 30 миллионов и чистой прибылью 30% — это хорошее предприятие, которое нормально функционирует. А есть предприятия с миллиардными прибылями — это уже крупный бизнес, и там просто больше ответственности: за сделки, за людей, за своё внутреннее состояние, кстати. Чем ты становишься богаче, тем у тебя больше доступа к тем или иным благам этого мира. Например, кто-то может стоять перед выбором: открыть приют для детей с пороками сердца, с медицинским обеспечением и развитием, или купить яхту длиной 150 метров и разъезжать на ней по миру, снимая красивые ролики о богатой жизни. У человека с большим количеством денег такие дилеммы возникают постоянно. Мы не говорим, что он должен жить бедно, впроголодь, не покупать дорогую одежду — пожалуйста. Просто тут, как мне кажется, либо должен быть какой-то баланс, либо этот выбор будет грызть изнутри и доведёт до того состояния, когда всё христианское, православное, любовь к ближним угаснут со временем. Ты будешь жить в своём круге людей, близких, с которыми даже можешь быть не близок, потому что появляется огромное количество соблазнов, и ты начинаешь уделять меньше времени самым родным и любимым. Тут много вопросов и много постоянного морального выбора. А когда ты живёшь так, чтобы была возможность прокормить семью, обуть, одеть, оплатить школу, детский сад, кружки, но при этом регулярно, искренне ходишь в храм хотя бы на воскресную литургию, причащаешься Святых Христовых Таин, — у тебя больше шансов пройти сквозь игольное ушко. Вот так.
Мария Сушенцова
— Спасибо большое. Это очень глубокий и исчерпывающий ответ. Мне вспомнилась общая мысль преподобного Паисия Святогорца, который рефреном говорил через все беседы, что все тревоги и проблемы современных людей оттого, что они имеют слишком многое. Их сердце и внимание начинают утекать туда: «что мне делать с пятой машиной, с огромным трёхэтажным коттеджем?» Это начинает съедать. Преподобный говорит, что нужно избавиться от этого и жизнь сразу станет веселее, радостнее, потому что станет проще.
Диакон Максим Горшков
— Помните, как в Евангелии: молодой человек подошёл ко Христу и спросил, что ему сделать, чтобы войти в Царствие Небесное. Христос говорит: «Возлюби ближнего своего, возлюби Господа Бога» и так далее. Он отвечает: «Всё это я сохранил от юности своей, но у меня есть имение». Тогда Христос сказал: «Раздай имение и следуй за Мной». А тот осунулся и ушёл в сторону. То есть не каждый может отказаться и сделать правильный выбор.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам большое за искренние рассуждения. Я напомню, что в этом часе с нами был диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии, руководитель группы «Кипер Телеком». У микрофона была Мария Сушенцова, и мы рассуждали в рамках цикла «Вера и дело», где мы пытаемся наводить мосты между христианской этикой, верой, экономикой и бизнесом. Спасибо вам, отец Максим, за этот разговор, за искренность.
Максим Горшков
— Спасибо большое, Мария, очень интересно было. Хорошие вопросы.
Мария Сушенцова
— Всего доброго.
