Поделиться
У нас в гостях были: доктор исторических наук, филолог, научный сотрудник Института культурной истории, научно-исследовательского центра словенской Академии наук и искусств Нежа Зайц и предприниматель, Член общественной палаты РФ, Председатель благотворительного фонда «Общество друзей монастыря Ватопед на Святой горе Афон им. преподобного Максима Грека» Сергей Рудов.
Разговор шел об изучении наследия преподобного Максима Грека и о подвиге этого афонского монаха на русской земле.
Л. Горская
— «Светлый вечер» в эфире радио «Вера». Здесь с вами в студии Лиза Горская. И у нас с вами сегодня необычная гостья: Нежа Златковна Зайц из Словении. Она исследователь жизни и творчества преподобного Максима Грека, доктор исторических наук, филолог, славист, русист, профессор словенского языка и научный сотрудник Института культурной истории — можно долго перечислять ваши регалии. Здравствуйте, Нежа!
Н. Зайц
— Здравствуйте! (Говорит с сильным акцентом.)
Л. Горская
— И наш добрый друг, давний гость Сергей Юрьевич Рудов — предприниматель, член Общественной палаты Российской Федерации и председатель фонда «Общество друзей монастыря Ватопед имени преподобного Максима Грека». Здравствуйте, Сергей!
С. Рудов
— Здравствуйте, Елизавета!
Л. Горская
— Прежде чем говорить о преподобном Максиме Греке, мне очень хочется спросить Нежу: с чем связан вот такой вот выбор сферы научных интересов?
Н. Зайц
— Можно сказать, что это была как бы рука судьбы. Дело в том, что я уже раньше занималась древнерусской литературой — протопопом Аввакумом конкретно. А потом просто искала какую-то тему, которая меня бы могла и связать немножко с древнесловенским литературным языком. И так выбрала, конечно, преподобного Максима Грека, потому что его жизненная судьба перекликалась даже с европейскими странами и, может быть, даже и со Словенией — тогда, конечно, с этой территорией. Конечно, меня заинтересовал и его широкий кругозор не только книжной деятельности, но и монашеской, богословской деятельности.
Л. Горская
— А протопоп Аввакум как к вам в руки попал в первый раз?
Н. Зайц
— Это просто я сама выбрала, когда начинала более серьёзно заниматься древнерусской литературой. И он показался мне как бы источником для древнерусской традиции, для древнерусской церковной традиции. Меня это больше всего интересовало.
Л. Горская
— Вы не ответили на вопрос: откуда у вас, у девушки из Словении, возник изначально этот интерес к русской литературе, к русской истории, к святости?
Н. Зайц
— Это было моё глубокое желание, мне показалось. Я изучала в университете русский язык, а потом, в 2000-м году, первый раз полгода жила в Москве, когда ещё Москва была совсем другая, не как сегодня. И тогда прикоснулась к древнерусской Москве, к древнерусской традиции, это мне очень понравилось. И просто хотела продолжать свою учёбу более серьёзно, и выбрала тему древнерусской литературы для этого более детального исследования. Я хотела в глубину проникнуть, в глубину древнерусского сознания, хотя я была из Словении. Это была для меня просто такая цель, которая мне показалась в конце моей... жизни.
Л. Горская
— Удалось проникнуть?
Н. Зайц
— Мне кажется, что уже кое-что мне удалось. В данный момент я могу это сказать. Но это уже после практически 20 лет... Почти — буквально в первый раз я здесь была в 2000-м году, полгода жила.
Л. Горская
— А вот Максим Грек, он для вас кто? Он в первую очередь для вас святой или, может быть, он филолог в первую очередь, учёный?
Н. Зайц
— Нет, он для меня прежде всего богослов. Или, может быть, прежде всего ватопедский монах. И он, конечно, мой любимый святой и мой учитель, так, лично говоря. Я с ним живу практически ежедневно.
Л. Горская
— Сергей, а как вы с Нежей познакомились? Вы тоже изучали жизнь Максима Грека — и таким образом?
С. Рудов
— Ну, мы попроще, степеней у нас меньше. Поэтому, я думаю, что, в данном случае, мы, как слепые котята, тоже: вот, идя по этой жизни, видимо, реагируем на тот свет, который нас иногда всё-таки касается, — вот так вот я высокопарно скажу. На самом деле, если брать мой приход и заинтересованность Максимом Греком, она случилась очень прозаично. Мы сюда как-то пригласили и сопровождали отца Ефрема — игумена Ватопедского монастыря, которого я глубоко почитаю, и возглавляю фонд, который Ватопедский монастырь в России открыл. И мы были в Троице-Сергиевой лавре, отец Ефрем, помолившись у раки преподобного Максима Грека, на какое-то время мы прямо видели, как он застыл, и потом уже, отойдя, он нам какие-то вещи сказал, поделился как бы каким-то таким духовным опытом касания святого: о том, что он его коснулся, что он его призвал быть рядом с Россией. Тот мистический опыт, который он получил, нас тоже коснулся. Я до этого, честно говоря, как-то так знал, что есть такой Максим Грек, но особо даже не вчитывался и, скажем так, не поклонялся его мощам. И после этого как-то уже закрутилось: по благословению отца Ефрема мы уже стали изучать, смотреть, что есть. К сожалению, невзирая на то, что святой удивительный, в нашей стране и в мире очень мало людей исследуют его жизнь. И поэтому здесь в этом смысле Нежа — она один из уникальных таких людей. В нашей стране, наверное... Вот Нежа уже всё-таки, наверное, русская, хоть и есть лёгкий акцент...
Л. Горская
— У многих русских есть лёгкий акцент.
С. Рудов
— Особенно в понедельник.
Л. Горская
— Особенно в понедельник, да, и от региона зависит. У москвичей свой.
Н. Зайц
— У меня есть такая цель, чтобы... Я даже, когда в первый раз была здесь, хотела, чтобы русские никогда не почувствовали, что я иностранка. Да, мне очень понравилось тогда погружаться в русский народ. Очень долгие года я просто тосковала по Москве, по России, так сильно, что больше 9 лет никуда не ездила — с 2000-го года. Никуда не ездила и ждала только, чтобы я вернулась в Россию.
Л. Горская
— То есть вы сейчас хотите сказать, что с двухтысячного года вы не были в России, и сейчас вот в первый раз, спустя 17 лет?
Н. Зайц
— Нет, в 2009-м году я вернулась, вернулась в совсем другую Россию.
Л. Горская
— Расскажите! Это тоже очень интересно, мы немножко отвлечёмся от темы, но я была бы плохим журналистом, если б не спросила.
Н. Зайц
— Вот, как я говорила, в двухтысячном году это была старая, рыночная Москва.
Л. Горская
— Рыночная?
Н. Зайц
— Да, такая очень домашняя. Я была в Доме литераторов, и художников, и журналистов, побывала в разных антикварных салонах, пила чай везде. Бывала даже в Большом театре часто. А потом, когда я вернулась в 2009-м — это было совсем другое.
Л. Горская
— Она перестала быть такой камерной, уютной?
Н. Зайц
— Везде супермаркеты... Москва стала таким же городом, как и другие в Европе. И мне это не понравилось.
Л. Горская
— А сейчас, спустя ещё девять лет?
Н. Зайц
— Да, может быть, сейчас немножко по-другому стало — опять можно что-то почувствовать. Потому что, да, чувствуется, что ещё возможно почувствовать хотя бы желание возвратиться. Промежуточное время, я могу сказать, что совсем было для меня чужое. Да, это я могу сказать. Хотя я в 2009-м году (это просто могу сказать) покрестилась в Православие.
Л. Горская
— Здесь?
Н. Зайц
— Да. Это было в день святого преподобного Максима Грека, конечно, потому что это совпало с моим крестным именем Агния.
Л. Горская
— Как интересно!
Н. Зайц
— Да, это один и тот же день — 3 февраля. И это было моё глубокое желание. И так получилось — покрестилась, да, здесь, у иконы моей любимой — Божией Матери «Владимирской», в храме при Третьяковской галерее, там, где оригинал этой иконы. Да, и с того момента всё-таки в духовном смысле ещё теснее связана моя жизненная судьба с преподобным Максимом Греком.
Л. Горская
— Мы говорили о том, что вот то, что сделал Максим Грек в своё время, легло чуть ли не в основу сознания русских людей. Я бы хотела коснуться этой темы подробнее: как, каким образом? Во-первых, самого наследия Максима Грека. Во-вторых, каким образом оно формировало сознание его эпохи, и что мы сохранили до сих пор.
Н. Зайц
— Прежде всего, он был очень строгим богословом и монахом. И когда он приехал в Россию, в Московскую Русь, его сразу стали очень чтить как греческого богослова — очень знатные люди царя, то есть великого князя, до других церковных лиц.
Л. Горская
— Кстати, извините, а мы знаем, как так произошло в жизни Максима Грека, что он решил связать её с Русью?
Н. Зайц
— Нет, он не решил сам. Он был выбран на Святой горе Афон как тот человек, который бы мог хорошо отозваться на просьбу великого князя Московского Василия Третьего, который прислал письмо на Святую гору Афон с просьбой, чтобы им прислать в Россию переводчика и редактора русских литургических богослужебных священных книг. И, конечно, преподобный Максим был выбран как хорошо знающий разные европейские языки, одарённый лингвистическим талантом и имеющий богатый опыт также и с филологическими вопросами относительно перевода и других лексико-графических сочинений. И он был выбран для путешествия в Московскую Русь — так случилось.
Л. Горская
— Напоминаю: в эфире радио «Вера» программа «Светлый вечер». И здесь у нас Нежа Зайц — исследователь жизни и творчества преподобного Максима Грека, доктор исторических наук, филолог, славист, русист; и Сергей Рудов — предприниматель, председатель фонда «Общество друзей монастыря Ватопед преподобного Максима Грека», член Общественной палаты. Сергей, у меня к вам вопрос: как сейчас к преподобному Максиму Греку относятся в монастыре Ватопед?
С. Рудов
— Великий святой... Монастырь Ватопед — это удивительное такое место, особое место на земле. И сам монастырь дал огромное количество святых. И даже в этом огромном количестве святых преподобный Максим занимает своё такое достойнейшее место, наверное. Тем более для меня, как человека с бородой, вообще это что-то мистическое: когда я вижу его икону и понимаю, как бывает... Вот так вот, может быть, немножко так, но тем не менее... Это на самом деле величайший святой. И самое главное, что, невзирая на то, что фактически он всю жизнь прожил в России, вот это его ощущение, что он всё-таки ватопедский монах — вот его душа там оставалась, туда рвалась, он писал письма. То есть он не поменялся: ту закваску, которую он получил, то касание, я надеюсь, которое произошло именно в монастыре Ватопед, его эта монашеская жизнь, она настолько как-то его сформировала, какой-то его устой, что, невзирая на те гонения, которые были... Мы ещё раз напомним, что это человек, которого целенаправленно уничтожали: его и голодом морили, и дым напускали в его камеру, не допускали до Причастия десятилетия. То есть цель-то была его сломать. И способы были использованы максимальные. Но тем не менее он оставался монахом, даже в таких нелёгких условиях.
Л. Горская
— Надо нам подробнее поговорить о его жизненном пути от прибытия на Русь до тех событий, о которых вы рассказали. Давайте, может быть... действительно, с чего всё началось? Вот прибыл Максим Грек, в составе... Он же не один к нам приехал?
Н. Зайц
— Он был один из первых афонских монахов, которые подольше остались, и который очень серьёзно занялся... Ну, как сказать? Можно сказать, филологической работой, но всё-таки это было, как он говорит всегда, «просвещён Святым Духом» — он всегда правил русские книги. То есть это не было просто филологическое действие, занятие, но богословское, то есть чтобы в конце концов окончательное содержание более соответствовало греческим подлинникам, то есть священным подлинникам.
Л. Горская
— То есть он занимался тем, что возвращал содержание множества редакций, множества переводов на русский язык, их приближал к подлиннику.
Н. Зайц
— Да, к подлиннику, к основе.
Л. Горская
— Сколько времени у него эта работа заняла?
Н. Зайц
— Он сначала, сразу, как он приехал в Москву — он приехал буквально 4-го или 5-го марта в семнадцатом году шестнадцатого века, конечно, — и он сразу принялся за работу. Перевёл сначала Апостол, а после этого Толковую Псалтирь. Это заняло, может быть, не больше двух лет.
Л. Горская
— Около двух лет. Апостол и Толковая Псалтирь.
Н. Зайц
— Да. Это очень скоро получилось, потому что вы же знаете: Толковая Псалтирь — это получилось, мне кажется, 1042 страницы. Если вы можете представить себе.
Л. Горская
— Ого.
Н. Зайц
— Это очень много.
Л. Горская
— У него были помощники?
Н. Зайц
— Да, у него были помощники — русские монахи... или как сказать? церковные лица, которые знали греческий и латинский. И процесс перевода был следующим: Максим перевёл слова с греческого на латинский, а они перевели с латинского на древнерусский. Но очевидно, что они не знали достаточно латинский язык.
Л. Горская
— Не так хорошо знали латинский, чтобы перевести на русский корректно?
Н. Зайц
— Да. А то, что они не знали достаточно греческий язык, было понятно — из-за этого Максим Грек был здесь.
Л. Горская
— Он сам когда выучил русский язык?
Н. Зайц
— Это трудно говорить, потому что его осудили из-за, якобы, еретических ошибок. Якобы, он не знал древнерусского языка. Но я исследую этот вопрос очень тщательно, и я уже неоднократно приходила к такому выводу, что он не только кое-что знал из русского, но он знал церковно-славянский язык. Если южно-славянской редакции, то это не может быть неправильных форм, можно сказать, только другие формы, которые отличались от древнерусского языка — разговорного, например, но не от официального церковно-славянского, церковного языка. Но его очень быстро осудили, потому что он касался, наверное, очень серьёзных обстоятельств тогда в Московской Церкви, как мы знаем. Вопроса нестяжательства, например, касался. Даже это им не понравилось — что он правил их книги, он нашёл ошибки.
Л. Горская
— И отсюда возникло неприятие?
Н. Зайц
— Его буквально осудили, его два раза судили. После того его послали в Иосифо-Волоколамский монастырь, в монастырскую келью, в темницу даже, где он был заключён практически до конца своей жизни.
Л. Горская
— Это то, о чём говорил Сергей.
Н. Зайц
— Да. Буквально за 4—5 лет перед его смертью он почувствовал воздух свободы, если можно так сказать — в Троице-Сергиевой лавре.
Л. Горская
— Мы можем говорить о том, что Максим Грек повлиял на монашескую жизнь тоже, здесь, на Руси?
Н. Зайц
— Потому что он прежде всего писал свои сочинения, адресованные монахам. Да, он поставил суд монашеской жизни, наверное, и для дальнейших веков в России.
Л. Горская
— Сколько в общей сложности лет он здесь пробыл, с момента прибытия? Мы точно не знаем или знаем?
Н. Зайц
— Мы знаем, когда он приехал — он приехал в семнадцатом году, а умер в пятьдесят шестом.
Л. Горская
— То есть 40 лет. Из них сколько лет он провёл фактически в заточении?
Н. Зайц
— Около 27 лет.
Л. Горская
— «Светлый вечер» в эфире радио «Вера». Здесь, в студии: Лиза Горская, Нежа Зайц — исследователь жизни преподобного Максима Грека; и Сергей Рудов — предприниматель, председатель фонда «Общество друзей монастыря Ватопед имени преподобного Максима Грека», член Общественной палаты. Оставайтесь с нами, мы вернёмся через минуту!
Л. Горская
— Программа «Светлый вечер» в эфире радио «Вера». Здесь с вами в студии: Диза Горская, Нежа Зайц — исследователь жизни преподобного Максима Грека из Словении; и Сергей Рудов — член Общественной палаты, предприниматель, председатель фонда «Общество друзей монастыря Ватопед имени преподобного Максима Грека». А вот Сергей говорил о том, что дым в келью напускали, ещё что-то. Зачем это? Если люди такие коварные, казалось бы, почему его не убили, зачем издевались над ним?
С. Рудов
— Трудно поставить себя на место этих людей, которые приняли такое решение. Я думаю, что всё-таки, скорее всего, они хотели убить не тело, а дух. Это был такой элемент мести, наверное, в его сторону. И опять же, это времена такого Средневековья, наверное, хоть мы постоянно чем-то недовольны, что сейчас вроде всё так жёстко-жёстко, но раньше отчасти это было такой нормой, когда человек становился неудобным, неугодным. Тем более здесь же ещё тоже один момент, почему на него все эти гонения и возникли. Князь Василий Иоаннович тогда по сути решил сослать свою супругу Саломею в Покровский монастырь в Суздале. Это сейчас, может быть, нравы уже другие, когда развод — это некая норма. Тогда это был вопиющий поступок, конечно. И как раз Максим Грек был одним из тех людей, которые, не обращая внимания ни на что, ни на какие-то возможные последствия, был таким голосом совести как бы. Он осудил принципиально это решение. И вот его такая бескомпромиссность в таких вещах — и в богословских, и, соответственно, производной от церковной жизни такой просто жизни, она как раз и повлияла в том числе, скажем так, на то, что с ним так сурово стали обходиться. Тем более парадокс этой ситуации в том, что даже при смене митрополита Даниила митрополитом Макарием, который симпатизировал Максиму Греку, был митрополитом, был первым лицом нашей Церкви, и он писал совершенно замечательные слова в темницу Максиму Греку, который в тюрьме сидел, над ним издевались, и там были такие фразы: «Узы твои целую, яко единого от святых, но пособите же тебе не можем». То есть он признавал его святым, писал ему в темницу, но «пособить» почему-то не мог. Это уже отдельное исследование, то есть вот эта взаимосвязь церковной власти и светской. То есть, соответственно, были люди, которые как-то хотели результата окончательного: добить и всё прочее. Ещё раз говорю, что не всё так однозначно, на самом деле бывают такие осуждения, приговоры, наветы, которые... Вот человека сгноили, а через десять-сто лет вроде правда вскрылась. То есть здесь его признали святым, даже когда он в тюрьме сидел. И вот парадокс-то как раз именно в этом. Ещё раз: это прямой, искренний монах, аскетического такого плана, который на самом деле, может быть, многих раздражал таким своим нестяжательством, то есть обращая внимания на какие-то вот... Это, опять, человек, который мог бы в этой роскоши укататься, то есть он был любим и Василием Иоанновичем, и многие бояре для него были готовы на что угодно: золотом всё устлать, — если бы он хоть чуть-чуть пошёл на компромисс. Но он этого не делал. Он однозначно был устремлён только на небо, общался с Богом. И для него вот эти земные богатства — это уже пример как бы, — они были прахом. Я даже уверен, что если бы он какие-то покаянные вещи использовал: писал бы из тюрьмы и князю, и митрополиту Даниилу, чего-нибудь признал бы там — это был бы уже не Максим Грек, если бы он пошёл на эти компромиссы, стал бы мельтешить. Поэтому вот такая личность.
Л. Горская
— Вы сказали, что это поле для отдельного исследования: почему ему митрополит не мог даже помочь.
Н. Зайц
— Да, есть конкретный вопрос, есть конкретная проблема, что митрополит Макарий сказал, что невозможно ему позволить принять Причастие, участвовать в Причащении, которого митрополит Даниил запретил ему. Потому что, даже когда был извержен, не сказал, что этого...
Л. Горская
— То есть он не снял этого запрета?
Н. Зайц
— Да, он не снял этого запрета, и из-за этого митрополит Макарий не мог...
Л. Горская
— А, то есть он не мог снять запрет, который наложил другой...
Н. Зайц
— Если он был жив — если Даниил не снял этого.
Л. Горская
— Такие правила.
Н. Зайц
— Да, такие правила.
С. Рудов
— Такое доверие Богу. Даже низверженный митрополит Даниил, который наложил некий запрет, и даже уже другой митрополит, уже, похоже, лучше гораздо, не мог эти правила обойти. Это такое доверие Богу как бы... тоже очень такое... В этом тоже тайна своя есть. Это же не только правила там какие-то формальные, а вот именно это сама позиция митрополита Макария в этом заключалась и доверие Богу.
Н. Зайц
— Да.
Л. Горская
— Получается, что Максим Грек без Причастия сколько лет провёл?
Н. Зайц
— Есть разные ответы на этот вопрос, но я считаю, фактически 26—27 лет.
Л. Горская
— То есть практически всё время, которое он был в заточении?
Н. Зайц
— Да-да-да.
С. Рудов
— Иосифо-Волоцкий монастырь, потом в Отрочах в Твери, он практически только в конце получил право на Причастие. Это было тоже как бы формой наказания человека — отлучить от Причастия.
Л. Горская
— Возможно, даже более страшное, чем...
С. Рудов
— Это более жесткое наказание, чем дым, чем холод. Опять же, он же грек, он же южанин. Его реально уничтожали холодом. Что такое наши зимы русские-то? Будь здоров. Особенно на полу каменном без особой одежды. Поэтому его целенаправленно ломали, и не сломали.
Н. Зайц
— Да, например, в послании митрополиту Макарию содержится такая важная информация, как, например, заявление Максима о том, что он уже перед своим прибытием в Московскую Русь, как монах Афонского монастыря Ватопед, уже просвещённый Святым Духом, подвизался и не только писал против еретических вероучений, но и преподавал православную веру, то есть с богословской точки зрения оправдывал большую правильность и правдоподобность. Причём нигде ему не случилось то, что ему случилось здесь, в России: дым, голод, заточении. Просто невероятно. Но он и в других местах, можно сказать, Европы тогда уже так действовал.
Л. Горская
— Что значит для человека, для монаха, Ватопедского монаха того времени, запрет на Причастие?
Н. Зайц
— Это самое ужасное, я думаю. И это он всё время подчёркивал: почему это мне случилось здесь? Почему это запрещено мне — православному монаху?
Л. Горская
— Именно это его больше всего беспокоило, да? Не то, что его голодом морят, холодом.
Н. Зайц
— Это жизненные обстоятельства, это физические обстоятельства. А здесь мы касаемся духовного вопроса монаха, который имеет право принять Причастие, причаститься Святого Тела Господа нашего Иисуса Христа. Это самое основное.
Л. Горская
— Вот такой вопрос, Сергей, вот Максим Грек... Или, может быть, к вам вопрос... Всё-таки Максим Грек чем скорее занимался? Он пытался на Русь привнести, может быть, афонский устав, нечто греческое, либо он формировал нечто адаптированное для условий Руси того времени?
С. Рудов
— Я думаю, что самое главное — он жил по послушанию, то есть он сюда приехал не по своей воле, его сюда направили. И вот такие люди ведомы Духом Святым. И читая как раз его замечания, мы часто видим то, что молитва Духу Святому о том, чтобы Он не допустил ошибок и был рядом с ним, это как бы из основных частей его деятельности. То есть это человек, который был ведом Духом Святым, который был в послушании. Тем более, ещё раз напомню, это было очень сложное время, когда тогда печатной продукции не было, это сейчас книг море в любом киоске — как бы запутаешься, а интернет вообще ужас, кошмар. Это было время, когда каждая книга была на вес золота, их переписывали, на самом деле. И, конечно, вот эти все переписки, не зная греческого и так далее, конечно, родили огромное количество ошибок. Если бы не Максим Грек, например, просто не было бы принято это решение. Чтобы у нас сейчас было? Вот это дробление из-за каждого слова — это могло нас ждать. То есть это, опять же, авторитет, то есть он изначально был на расстрельной позиции. Он уже эти привычки сформировавшиеся: как-то читать, как-то видеть какие-то слова — он не побоялся это всё привести в соответствие. Такое не прощается — уже как бы одно это. А он это сделал. Его нравственный авторитет, интеллектуальный авторитет позволил всё равно это сделать мягко. То есть слишком он был хороший, слишком он был умный, правильный. Поэтому те люди, которые, может быть, ему бы просто не дали шанса, они этот шанс ему дали. Поэтому, ещё раз: главное в его деятельности — это послушание, доверие Богу... И даже то, что он в темнице оказался, всё равно как бы видно, что и в этом он видел некий Промысл для себя, для спасения своей души. А вот эта изначальная цель — ехать для чего? Для денег, для славы, для власти как раз — это пример того, как человек без этих мыслей оказался в нужное время в нужной стране и сделал нужные действия.
Л. Горская
— А что мы про него ещё знаем? Мы знаем, как он выглядел, например? Бороду Сергей показывает окладистую... Картинку для радиослушателей: какие-то особенности. Вот он крепкого телосложения был или нет? Вот как он вынес эти мучения? Мне кажется, любого современного человека положи на холодный пол в келье, он не проживёт 27 лет.
Н. Зайц
— Ну да. Он достаточно пожилого возраста даже.
Л. Горская
— Он был крепок или нет? Только форма бороды?
С. Рудов
— Те, кто бороду не носят, должны об этом задуматься!
Н. Зайц
— Да. Когда вы затронули вопрос печати, это так же очень интересно.
Л. Горская
— Давайте подробнее.
Н. Зайц
— Он привёз на Русь первые экземпляры первопечатных книг, литургических книг, даже других. Потому что он, когда прожил своё молодое время в Северной Италии, он работал на первопечатном станке Альда Мануция в Венеции. Как известно, в те года рукописи византийских литургических книг, даже из Афона, привезли в Италию и там подвергли их первопечатным изданиям. Превратились рукописи в первопечатные издания. И он работал с этим и был осведомлён в этих новшествах, а также, конечно, в филологических вопросах, в первопечатании книг, которые в самом деле были полезные новшества. Хотя в Руси это не восприняли так.
Л. Горская
— Но у нас же тоже Апостол сначала напечатали, да?
Н. Зайц
— Но это было очень поздно. Это была Острожская Библия, но это было после смерти Максима Грека, в 80-е годы шестнадцатого века. Да? Острожская Библия, напечатанная Иваном Фёдоровым.
Л. Горская
— Фёдоровское Евангелие.
Н. Зайц
— Она напечатана в городе Острог, из-за этого получило это название — Острожская Библия. Но хочу сказать, что Максим Грек уже заранее в Италии прикоснулся к этим работам с рукописями, которые буквально начали печататься. Например, подтверждено, что Альд Мануций его греческий почерк использовал, например, для первопечатной книжки Теокрита — греческого философа...
Л. Горская
— То есть у него такой каллиграфический был почерк, что его буквы как-то стали прототипом вот этих элементов печатного станка?
Н. Зайц
— Да-да-да! Первопечатных изданий. Но хочу сказать, что Максим Грек не воспринимал как еретическое явление того времени печатание.
Л. Горская
— То есть у него не было отторжения на нововведение, к этой технологии?
Н. Зайц
— Нет, потому что он считал, что хорошо, что сейчас не будет больше рукописных ошибок, человеческих ошибок. Так как он разделял два вида науки или знаний на внешние и внутренние, для внешними были все внешние, то есть философия, математика, астрология, грамматика и всё прочее. А внутренней мудростью была только внутренняя молитва — то, что может достигнуть, постигать только человек своим внутренним деланием, своим скромным видом жизни.
Л. Горская
— Сергей, такое отношение к знанию до сих пор на Ватопеде сохраняется?
С. Рудов
— Елизавета, я думаю, что всё равно монастырь — это некий светильник. В этом светильнике находятся люди, которые, самое главное, обращены к Богу. И вот эта обращённость может выражаться в том, что человек становится богословом, переписывает книги. А кто-то, не менее умный человек, но тем не менее продолжает ловить рыбу, либо, не знаю... наводить порядок в монастыре. Поэтому самое главное всё-таки для монастыря служение — это молитва. И здесь, конечно, в Ватопеде, знают о преподобном Максиме, почитают и с большим уважением относятся. Это один из немногих примеров такого монаха в послушании, смирении — умный, знающий. Для нашего времени тоже важно об этом говорить. Потому что сейчас тоже пытаются насадить какое-то маргинальное отношение к священству и монахам, что они, дескать, лишь бы на заводе работали — чего-то они там в монастырях. Это как пример такой совершенно чёткий, когда человек принёс себя, свой ум, свои таланты на алтарь как бы, в том числе и нашего Отечества. Если бы его не было, у нас бы точно всё было бы иначе, и скорее всего, хуже.
Л. Горская
— А чтобы у нас было иначе? Ну например?
С. Рудов
— Учитывая ту жёсткость вот этого раскола, который последовал через некоторое время — никоновский раскол, вы помните, когда отдельные слова привели к тому, что стало общество православное дробиться. То если бы не те корректировки, которые Максим Грек сделал заблаговременно, то этих дроблений, с моей точки зрения, было бы гораздо больше. То есть это было бы реально раздроблённое общество, носящее бороды, кресты, но тем не менее готовых друг друга, ну, не знаю... закопать, уничтожить инакомыслие. Это немаловажно, плюс то, что на самом деле вот эту Толковую Псалтирь и Толковый Апостол сколько людей читало — ведь других книг не было, это же была азбука. И люди фактически, читая Толковую Псалтирь, они формировались — и богословы, и простые люди. Это немало.
Л. Горская
— А много исследователей сейчас занимаются изучением именно этого периода, этого явления, можно сказать, даже феномена?
С. Рудов
— Я сейчас передам слово Неже. Я боюсь, что мало на самом деле. Тоже какая-то удивительная в этом мистика: такой особенный человек, светлый человек, и даже в Троице-Сергиевой лавре людей, которые целенаправленно занимаются изучением его трудов, его жизни, очень мало. Поэтому вот сидящая здесь Нежа Зайц — она одна из немногих. Такая профессор Синицына есть, которая в нашей стране очень известная и много что делает. Поэтому, к сожалению, мало.
Л. Горская
— Напоминаю нашим радиослушателям, что в эфире радио «Вера» программа «Светлый вечер». Здесь у нас в гостях: Сергей Рудов — предприниматель, член Общественной палаты Российской Федерации и председатель фонда «Общество друзей монастыря Ватопед имени преподобного Максима Грека»; и Нежа Зайц — исследователь жизни и творчества преподобного Максима Грека, русист, профессор словенского языка, научный сотрудник Института культурной истории, доктор исторических наук, филолог, славист — очень много научных достижений, перечислять мы можем долго. Нежа, вы мне очень напоминаете мою подругу-француженку, которая занимается исследованием наследия Василия Барского. Вы на неё и очень внешне похожи, и по вашей увлечённости. Я просто помню: Василий Барский — путешественник, который из Киева ходил по Святой Земле, он бывал на Афоне, он делал зарисовки. Моя подруга Мириам, которая в Сорбонне занимается его наследием, которая знает русский так же, как и вы, и не вызывает ощущения, что ты общаешься с иностранкой, говорит: «Единственная книга полностью хранится в Киеве — чуть ли не в единственном экземпляре в отделе редкой книги». И она лет пять назад или шесть прилетела её сканировать туда и привезла с собой сканер. И я её встречаю на вокзале — маленькая Мириам, которая щуплая, низкого роста, — огромный рюкзак и почти нет никаких с собой личных вещей, а есть только огромный сканер, который она привезла из дома, потому что в украинской библиотеке не нашлось. Ну, бывает. Вот. И она, значит, ходила каждый день, сканировала, целиком отсканировала. Там какие-то препоны жуткие преодолевала, деньги платила. И у меня возникло ощущение, что вот раньше были единицы людей, которые прорывались к знаниям, а сейчас вроде и знания доступны, и интернет, и библиотеки, и людей миллиарды, и коммуникации. А всё равно единицы людей прорываются к знаниям. Вот лежит эта книга уникальная в киевской библиотеке, которая ведь может и пропасть — всякое бывает с уникальными книгами. Она лежит единственная, и, из миллиардов людей на планете, Мириам со своим сканером летит, надрывается, и никому больше это как бы и не нужно. То есть ситуация...
Н. Зайц
— Да, я отдаю свои деньги, свою зарплату за рукописи, которые я заказываю постоянно из Российской библиотеки, да. Хотя я исследую его рукописи и в других местах Европы. Мне нужно подчеркнуть, что я стараюсь и в других местах найти его рукописи. Хотя в самом деле, конечно, большинство их лежит в российских библиотеках. Да, я постоянно заказываю и отдаю большие деньги. Но хотя это моё богатство — это всё, что я имею в компьютере, да, это большие файлы.
Л. Горская
— А у нас нормально это всё хранится? У нас это всё каталогизируется или нет? Я помню, как как раз, по-моему, Фёдоровское Евангелие чуть в рюкзаке не вынесли из Исторической библиотеки.
Н. Зайц
— Ну, есть рукописных отделах.
Л. Горская
— Есть?
Н. Зайц
— Есть, да.
Л. Горская
— Всё сохраняется, можно найти, можно получить доступ?
Н. Зайц
— Да. Но нужно иметь, конечно, чутьё для этого — не все рукописи достоверны. Я могу сказать, что я работаю только с прижизненными его рукописями, то есть не позднее конца шестнадцатого века. Какие-то исследователи меня ругают, потому что говорят, что даже в позднейших рукописях сохраняется какая-нибудь полезная информация. Но всё-таки я сознательно решила, потому что хочу ограничиваться его точкой зрения на историческую ситуацию.
Л. Горская
— Это как?
Н. Зайц
— Точно такую же точку зрения, как бы Максим Грек хотел, чтобы я представила его людям, миру. Это,
мне кажется, самое главное для него, и это моя цель, потому что моя жизнь, научная жизнь в том числе, посвящена служению ему. Да, в этом нет сомнений.
Л. Горская
— Чем вы непосредственно сейчас занимаетесь?
Н. Зайц
— Я сейчас занимаюсь разными вещами. Например, его Литургической Псалтирью, которую он перевёл за четыре года перед своей смертью. Его переводом письма или текста просто сочинения Папы Пия Второго, которое он также перевёл здесь, на Руси — о падении Константинополя, это такое содержание. И ещё могу сказать, что до конца года меня ещё ждут три международные конференции, и уже четыре прошли, на всех которых я буду говорить о преподобном Максиме Греке. Про остальные планы: пишу свою монографию о преподобном Максиме Греке. Очень надеюсь, что она в течение ближайших двух лет выйдет в свет в России и, может быть, ещё на английском. Это моё глубокое желание, потому что я всё-таки не хочу, чтобы его судьбу знала только Россия, потому что он предназначил свои сочинения даже для европейского общества — я в этом уверена.
Л. Горская
— Я так понимаю, Сергей, вы в этом направлении сотрудничаете, да?
С. Рудов
— На наше желание, как фонда Максима Грека и моего друга и партнёра Олега Карчева, скажем так, поливать те ростки, которые растут, тем более что о преподобном Максиме говорят мало и делателей тоже совсем немного. Поэтому мы и будем в эту сторону смотреть. Заканчивая, я бы хотел прочитать для слушателей то, что написано на плите надгробной Максима Грека, чтобы уже так вот резюмировать его как личность: «Блаженный здесь Максим телом почивает и с Богом в небеси душою пребывает. И что божественно он в книгах написал, то жизнью своей и делом показал: оставил образ нам и святости примеры, смирения, любви, терпения и веры».
Н. Зайц
— Могу я только синтетическим(?) видом прочесть то, что для меня существенно в его богословии: «Всё, отмеченное нами, подтверждает, что ни вопросы о жизни и деятельности преподобного Максима Грека, ни вопросы о его творчестве и богословии далеко не являются законченными и закрытыми, но всё ещё заставляют задуматься о превосходной духовной силе его личного языка, его личного мировоззрения и, собственно говоря, православного богословия; всё ещё должно занимать центральное место наших духовных разысканий, так как, благодаря своим трудам, в которых он обширно представил свой уникальный богословский кругозор, он стал одним из самых оригинальных богословов, мыслителей и христианских писателей. Его соблюдение раннего христианского наследия, византийской гимнографии историографии, а также его следование возрожденческому опыту применения полезных новшеств в отношении располагания и работы со священными текстами отразилось на своеобразной структуре созданий его авторских сочинений. Учитывая то, что в раннем христианском мировоззрении авторская речь в сущности опровергалась, а также то, что преподобный Максим Грек дополнял источники святоотеческой традиции и сведениями о своём собственном духовном опыте, выясняется оригинальность его богословского мироощущения и её выражение в самом тексте».
Л. Горская
— Спасибо большое! Я напоминаю нашим радиослушателям, что в эфире радио «Вера» была программа «Светлый вечер». Эту программу для вас провела Лиза Горская. И здесь с нами: Сергей Рудов — предприниматель, председатель фонда «Общество друзей монастыря Ватопед преподобного Максима Грека», член Общественной палаты Российской Федерации; и Нежа Зайц — исследователь жизни и творчества преподобного Максима Грека, доктор исторических наук, филолог, славист, профессор словенского языка. Всего доброго!
С. Рудов
— Спасибо!
«Бог нисходит, чтобы человек взошел: философия религии в творчестве Флоренского». Константин Антонов
Поделиться
У нас в гостях был Константин Антонов — доктор философских наук, заведующий кафедрой философии и религиоведения Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета.
Разговор был посвящён философии религии отца Павла Флоренского. Мы говорили о значении религиозного опыта и культа в его мысли, о соотношении «теодицеи» и «антроподицеи», о понимании мифа, обожения человека и о том, как сегодня можно читать философское наследие отца Павла.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвящённых отцу Павлу Флоренскому.
Первая беседа с деканом философского факультета МГУ Алексеем Козыревым была посвящена портрету отца Павла Флоренского в интерьере эпохи (эфир 21.09.2026);
Вторая беседа с заведующим кафедрой философии естественных факультетов философского факультета МГУ Владиславом Шапошниковым была посвящена роли естественных наук в религиозном обращении отца Павла Флоренского и его богословии (эфир 22.09.2026);
Третья беседа с доцентом кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ Оксаной Седых была посвящена философии культуры отца Павла (эфир 23.09.2026).
Ведущий: Константин Мацан
Все выпуски программы Светлый вечер
«Вера и дело». Евгений Мазур
Поделиться
Гостем рубрики «Вера и дело» был предприниматель, руководитель строительной компании, кандидат технических наук Евгений Мазур.
Мы говорили с нашим гостем о его пути к вере, и о том, как христианские ценности помогают выстраивать отношение к ответственности, деньгам и работе.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. У микрофона Мария Сушенцова. И сегодня у нас в гостях Евгений Ма́зур — православный предприниматель, руководитель строительной организации, кандидат технических наук, а также друг семьи преподобного Серафима Вырицкого. Добрый вечер.
Евгений Мазур
— Добрый вечер, Мария! Добрый вечер, слушатели! Очень рад присутствовать на этой записи и благодарю вас за приглашение.
Мария Сушенцова
— Спасибо большое. Евгений, давайте начнём с того, чему посвящено ваше основное дело в профессиональном смысле. Я хотела бы узнать у вас, почему вы в принципе решили посвятить себя сфере архитектуры и строительства?
Евгений Мазур
— На самом деле так сложилась судьба, и все эти обстоятельства в жизни — как поток неких событий. Сказать, что я что-то выбирал конкретно, мне сложно. Просто так складывались обстоятельства, которые я принимал. Что значит «принимал»? Я отучился: была школа, был институт, университет. Потом началась трудовая деятельность, которая в итоге перетекла в те обстоятельства и в то, что происходит сейчас. Наверное, так можно выразиться.
Мария Сушенцова
— Спасибо. Тогда давайте поговорим о вопросах веры. У нас программа называется неслучайно «Вера и дело». Главный фокус, который нас интересует, — это переплетение, стык: как вера влияет на дело или как дело влияет на веру? Понятно, что это взаимное влияние. Мы не можем абстрагироваться от сферы труда, от того, чем мы занимаемся, это в значительной степени нас формирует. С другой стороны, христианские ценности тоже в очень большой степени формируют то, чем мы занимаемся и главное — как мы этим занимаемся. Расскажите, пожалуйста, как вы стали верующим человеком? Вас так воспитывали в семье или же вы пришли к этому в сознательном возрасте?
Евгений Мазур
— Если говорить о том, как я стал православным предпринимателем и верующим человеком, то это событие растянуто во времени. Нельзя сказать, что оно произошло одномоментно. На это влияли люди, которых я встречал на своём пути. И хотелось бы отметить именно этот процесс: он связан со встречами. Каждый раз происходила какая-то встреча, которая формировала внутри не только отношение к тем или иным обстоятельствам, но и собственные поступки. В юношестве, к примеру, были одни обстоятельства. Понятно, что юношество у каждого из нас бурное: человек хочет всё познать, узнать, попробовать себя в разных сферах. Его далеко не всегда интересует то, что потом действительно понадобится в жизни. И если говорить о вере, то она всё-таки связана с делами. Те дела, которые заставляют человека действовать в тот или иной момент, на мой взгляд, не связаны с каким-то внутренним чувством. Мне кажется, сначала всё происходит внешне, а только потом внутреннее состояние проявляется в том человеке, которым ты становишься. Сначала нас привлекает внешнее, мы живём внешней жизнью. Какое там внутреннее видение, сердце, ум, ещё что-то? Проснулся, пошёл в школу, выучил уроки, потом поступил в институт. Собственные взгляды и желания, как правило, связаны с тем, что тебя окружает. Есть мама, папа, отношения с мамой, отношения с папой, отношения внутри семьи — всё это тоже тебя формирует. Я бы не стал говорить, что тогда был таким-то и таким-то внутри. На самом деле мы все одинаковые в том плане, что мы люди. Нас всех объединяет именно этот факт. Да, у нас разные характеры, разное воспитание, разные обстоятельства в жизни — всё это формирует человека, и именно это, если честно, доныне позволяет мне не осуждать. Каждый из нас — как космос. Каждый человек способен на любой поступок, но как бы он ни поступил, это его поступок, поступок в его жизни. А о человеке, мне кажется, нужно говорить только с любовью. Я помню своё детство, как оно проходило. Злобы не было — вот это помню с самого детства. Не было злобы, какой-то подлости, предательства. Меня предавали часто, а я — нет. Наверное, этим я обязан родителям, в первую очередь папе, которого я очень люблю. Недавно был день его памяти; он почил в 2017 году. Так получилось, что Господь устроил мне присутствовать при его уходе в иной мир, он почил у меня на руках. Я запомнил это событие на всю жизнь. Я очень любил папу. Папа был очень мужественным человеком. И как раз милость Божия заключается в том, что Господь дал такое доверие ему, что я понимал, куда папа идёт, и понимал, что будет дальше. Мы, православные христиане, иначе относимся к этому материальному миру: мы понимаем, где его границы, где он заканчивается. Мы знаем, что будет дальше. Об этом говорит наша православная вера. Мы понимаем, что в итоге вернёмся обратно в наши тела, хотя не каждый даже из верующих знает об этом. Будут преображение, воскресение и Суд. И я понимал, что смерть папы — это не конец. Поэтому в последние минуты я спросил его... Я видел, что наступают последние минуты. Он уже лежал с закрытыми глазами. Я держал его на руках, как младенца, и говорю: «Пап, ты только не бойся». А он с закрытыми глазами — он был очень мужественным человеком — говорит: «Сынок, я не боюсь». И испустил дух. Простите, что я об этом... Но это событие для меня очень важно. Я знаю, где он. Я понимаю, в каком он состоянии. Мой папа был верующим. Это не проявлялось внешне, но он был очень благородным человеком и всегда меня учил в детстве, когда я шёл к вере мелкими шажками. Папа говорил: «Сынок, смотри: ты лётчик, летишь в самолёте. Военные действия. По тебе стреляет враг. Сбил одно крыло — а ты не бойся. Держись, командир. Сбили второе крыло — ты уже падаешь вниз. Не бойся, сынок. Держись, командир. Всё, сбили тебе хвост, ты просто камнем летишь вниз. Не бойся. Держись, командир». И вот эти папины слова я с детства всегда ношу в своём сердце: «Не бойся. Держись, командир». Это помогает в православной, духовной жизни и в предпринимательской сфере, конечно. У каждого предпринимателя со временем вырабатывается удивительная устойчивость к падению. Бывают этапы в деятельности, когда, мягко говоря, дела идут не очень. Мы падаем и встаём, падаем и встаём. Иногда получается резкий минус: не просто ты что-то потерял или перестал быть в плюсе, а погрузился в глубокий минус. Но мы не принимаем эти обстоятельства спустя рукава и не погружаемся ещё глубже со словами: «Всё, конец». Нет-нет, мы поднимаемся, ветер дует, а мы идём вперёд, действуем, и Господь нам в этом помогает.
Мария Сушенцова
— Евгений, вы сейчас перешли к тому, каково вообще живётся предпринимателю, и сказали о таком действительно удивительном качестве, как устойчивость к падениям в самых разных смыслах. А если попытаться обобщить: у вас сложилось за время вашей долгой практики какое-то представление о том, какими чертами должен обладать человек, чтобы быть предпринимателем и всё это выдерживать? Какой-то портрет человека в этом амплуа.
Евгений Мазур
— Семья. То есть должны быть какие-то опоры. Должен быть фундамент, на котором ты стоишь. И, как правило, тем людям, которые пытаются устоять, опираясь на фундамент семьи, со временем Господь даёт другие возможности. Человек, на мой взгляд, приходит к вере через семью. Всё формируется как раз в отношениях родителей между собой и в детстве. Основное формирование, закладка отношения к делу и к Богу происходят именно в детстве. Поэтому те стимулы и мотивы, которые дают эту устойчивость, в моём случае были и остаются моей семьёй. Но со временем, конечно, милосердный Господь показал, что сквозь семью проглядываются Его черты, что наша жизнь складывается из того, чтобы разглядеть эти черты и опираться уже не только на семью, а на Того, Кто является основой семьи, а это Господь, вера, любовь, долготерпение, радость, добрые дела и «прививки». У православных предпринимателей должны быть такие «прививки», это очень важный момент. Предприниматели — это люди, которые прикасаются к благам мира сего. Такая особенность есть у многих. И далеко не все могут устоять перед этими соблазнами. У меня есть друзья-предприниматели, мы общаемся. И есть, так скажем, предприниматели «первой гильдии», «второй гильдии», если можно так выразиться. В разговоре с одним из друзей я как-то сказал: «Ты знаешь, чувство потерянной цены я уже прошёл». Речь о том, что у предпринимателя в какой-то момент финансовое положение открывает множество возможностей. Понятно, что простые цели уже достигнуты: машины, квартиры, квадроциклы, путешествия, моря, острова, горы, океаны — всё это уже пройдено. И тогда становится неважно, стоит ручка, например, пятьдесят рублей и автомобиль — пять миллионов. Для тебя уже почти нет разницы, что купить — ручку или автомобиль, потому что теряется чувство цены и ты покупаешь то, что хочешь. Многие предприниматели — не все, но многие — проходят этот этап. И вот тут как раз кто-то устоял, а кто-то — нет. И те «прививки», о которых я говорил, — это как раз действие предпринимателя, когда он расстаётся с деньгами: как он с ними расстаётся? У предпринимателя есть некая формула: я вкладываю и получаю. Предприниматель, девелопер — неважно. Ты вкладываешь определённую сумму, есть время, есть некий цикл, есть риски, и в итоге ты столько-то получаешь. Но в этот период очень важно делать такие «прививки». «Прививка» — это применить усилие и отдать какую-то сумму безвозвратно. Это тоже некий этап становления предпринимателя. Некоторые отдают, когда ты говоришь: «Брат, попробуй расстаться, и ты увидишь, что становишься мужественнее, когда расстаёшься с деньгами». Человек привыкает их копить и становится несвободным в этом накоплении. А когда расстаётся с деньгами, он учится хотя бы этому. Но затем может возникнуть другой капкан — привычка что-то за это получить: допустим, приумножение средств или какую-то иную отдачу. Человек говорит: «Я занимаюсь благотворительностью», — и уже подступает тщеславие. Или: «Я буду жертвовать, но хочу получать что-то другое», он может делать это даже неосознанно. А Господь говорит, что одна рука не должна знать, что делает другая. То есть расстался с деньгами — просто отдал и забыл, куда отдал, что отдал и сколько отдал. Вот здесь как раз должно появиться чувство потерянной цены. Только что ты дал просящему сто рублей, а двадцать минут спустя пожертвовал пять миллионов — неважно, сколько ты отдал: пятьдесят рублей или пять миллионов — забыл и про то, и про другое. Что тебе за это? Да ничего тебе за это, брат. И когда есть такие «прививки», человек становится свободным. На человеческом пути особенно ощутимо сопутствует Господь Своим содействием, потому что ты пытаешься уклониться от соблазна и бороться уже со своим внутренним состоянием. Появляется некий взгляд внутрь себя. Могу рассказать один случай, который был у нас в детской миссии по благословению батюшки Иоанна (Миронова). Есть такой петербургский протоиерей Иоанн (Миронов), многие о нём знают. Сейчас как раз грядёт столетие батюшки, он почил в прошлом году. Скоро будет год, как он перешёл в иной мир. В конце жизни принял монашеский постриг — иеросхимонах Иоанн. И по его благословению в деревне Вехно Псковской области мы уже девятый год созидаем обитель. А начиналось всё с дома трудолюбия. Мы приехали в глухую деревню, а дом трудолюбия созидали для детей из посёлка Вырица. У нас есть благотворительный фонд помощи детям-сиротам в честь преподобного Серафима Вырицкого. Сейчас его возглавляют священник Феодосий и матушка Надежда, его супруга. У них восемнадцать приёмных детей. Принцип действия этого фонда в том, что детей, которые оказались никому не нужны, фонд определяет в приёмные семьи и социализирует именно в кругу семьи, где есть мама, папа, братья, сёстры; к чему я и вёл — к некоей устойчивости. Когда ребёнок пребывает в этой среде, она входит в его внутренний мир и начинает действовать в нём. Есть два парня — Яков и Дионисий. Если кратко описать их, чтобы у слушателей возник образ: одному тогда было, наверное, восемь или девять лет, второй был на год-два старше. Это мальчики из детдома, оба слабовидящие. У них очки с линзами толщиной сантиметра по два — они ходят как водолазы в таких толстых очках. И вот я в доме трудолюбия, иногда и руками там трудился, собираю шкаф. (Я не просто так рассказываю эту историю, это пояснение к мысли: «Гляди в сердце своё. Что тобой движет, чем ты руководствуешься в жизни? Для чего ты это делаешь, брат? Зачем тебе сто миллионов? Какова твоя цель?») Так вот, я собираю шкаф. Если помните, в то время IKEA продавала большие красивые шкафы. А если кто-то хоть раз собирал шкаф IKEA, он знает, что одно из последних действий — перевернуть его лицевой стороной вниз и сверху приколотить последнюю деталь, заднюю крышку из оргалита такого некрасивого светло-коричневого цвета. И я делаю это последнее действие. Повторюсь: шкаф белый, большой, красивый. Он перевёрнут, я прибиваю заднюю крышку и вижу, что по коридору пробегают Яша и Дионисий. Говорю: «Яша, Дионисий, идите сюда». Они подошли: «Да, дядя Тарасий!» «Дядя Тарасий», потому что по документам я Мазур Евгений Сергеевич, а в крещении — Тарасий. Поэтому священники и дома меня в основном называли и называют именно Тарасием. И вот они спрашивают: «Дядя Тарасий, что вы здесь делаете?» Я говорю: «Подходите, давайте вместе соберём шкаф». Они: «Давайте! Что нам делать?» Я спрашиваю: «Ты молоток когда-нибудь держал в руках?» — «Нет» (они только из детдома). Я показываю: «Берёшь молоток, берёшь гвоздик и вот так — раз-раз — и прибиваешь». Но они же в этих очках. Я дал второй молоток Дионисию, они забивали гвоздики, а я им помогал. Вколотили последний гвоздик, и я говорю: «Ну всё, давайте теперь смотреть на плод своего труда». Мы поднимаем этот красивый белый шкаф, они ведь его до этого не видели целиком, да и зрение у них слабое. И они так удивились: «Это мы собрали?» Я говорю: «Ребят, это вы собрали». — «Какой красивый белый шкаф!» И Дионисий говорит: «Пойду сейчас, всем нашим расскажу!» Он делает шаг и тут же останавливается: «Нет, не пойду». Вслед за ним Яша говорит: «Пойду, всем скажу: «Смотрите, какой мы шкаф собрали!». И тоже: «Нет, не пойду». — «Почему?» — «Если я сейчас пойду, я похвастаюсь, а они позавидуют». И не пошли. Кто из нас, взрослых, об этом думает? «Я похвастаюсь, а они позавидуют». А ребёнок в восемь-девять лет думает. Сколько раз я встречал, когда у человека всё напоказ: «Смотри, какая у меня машина, смотри, что у меня ещё...» Постоянное хвастовство. У меня тоже был такой период, как у многих предпринимателей: «мерседесы» последних моделей и так далее. И в какой-то момент я посмотрел на свой «мерседес» — это было давно, лет пятнадцать назад — и думаю: «Господи, помилуй... Это же я на нём еду, на меня смотрят, и некоторые завидуют. Я же привожу людей в состояние зависти, становлюсь для человека соблазном». И у меня закралась мысль сжечь этот «мерседес», конкретный помысел. Милость Божия, что как раз тогда я встретил своего друга — монаха из Александро-Невской лавры, и рассказал ему эту историю. Он, очень радостный и духовный человек, с улыбкой говорит: «Брат, езди на „мерседесе“, только со смирением». И с тех пор я стараюсь исполнять этот его наказ — делать всё со смирением.
Мария Сушенцова (после перерыва)
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. В гостях у нас сегодня Евгений Мазур — православный предприниматель, руководитель строительной организации, кандидат технических наук. У микрофона Мария Сушенцова. И это программа «Вера и дело», где мы наводим мосты между бизнесом и христианской этикой, христианскими ценностями. Евгений, в связи с тем, что вы упомянули эту детскую миссию, которая в духовном смысле связана с памятью преподобного Серафима Вырицкого, позвольте спросить. Вы говорили, что являетесь другом семьи преподобного Серафима Вырицкого, семьи Муравьёвых, то есть его потомков. Как на вас лично влияет сам преподобный Серафим Вырицкий и эта связь с его потомками, с продолжением его семьи?
Евгений Мазур
— В моей жизни Серафим Вырицкий сыграл ключевую роль в том, кем я стал. Хотя ничего особенного я из себя не изображаю, но на то, каким я сформировался, в том числе повлиял именно Серафим Вырицкий. В Вырицу я попал случайно, как, собственно, это и бывает. Однажды приехал в Вырицу и зашёл в часовню Серафима Вырицкого. Очень хорошо помню своё состояние, когда вошёл. Там в середине находятся места упокоения батюшки Серафима и его супруги — схимонахини Серафимы. Во-первых, меня это поразило: думаю, интересно — схимонахиня Серафима, супруга. Крайне необычная история, я тогда абсолютно ничего о нём не знал. В середине часовни висит его образ. Обычно люди по традиции обходят места упокоения по кругу и кланяются этой иконе. Я подошёл, поклонился, поднял голову... Обычно, когда святой держит свиток, я читаю, что там написано, потому что понимаю: это слово может быть конкретно для меня в данный момент, в данную секунду. А на свитке написано: «Лучше нашей страны я не нашёл, и лучше нашей веры я не видел». Читаю эту надпись и думаю: «подожди, это же моя мысль». Мы с супругой много путешествовали, и, как у многих предпринимателей, были мысли где-то купить жильё — в Испании, в Америке. Но лучше нашей страны я не нашёл, лучше нашего человека не нашёл. Я люблю русского человека. Чтобы по-настоящему его полюбить, нужно увидеть и всё остальное. Я не собираюсь говорить, что мы лучше или хуже кого-то, речь не об этом, а о ментальности, о некотором единстве взгляда. И у меня очень чётко сформировалась эта мысль: что лучше нашей страны я не нашёл. Когда я прочитал её на свитке у преподобного Серафима, всё как будто сложилось в пазл. Думаю: «надо же, это просто моя мысль, а у него она написана на свитке». Так я начал читать его житие и был поражён. Человек принял монашеский постриг в пятьдесят четыре года, а до этого был предпринимателем. Я читал о нём, погружался в обстоятельства ведения его бизнеса, в котором ему очень часто помогала супруга. Всё это тоже формировало моё внутреннее состояние. Потом я познакомился в вырицком храме — тоже, как будто случайно, — с отцами Кириллом и Мефодием, братьями Зинковскими, ныне епископами. Я отношу это к тому, что сам Серафим Вырицкий словно бы соединял наш круг, ведь нам нужны люди, мы не можем без них. И все люди, о которых я говорил с самого начала, которые были и есть вокруг нас, — это и есть тот незримый Промысл, в котором участвует Сам Господь. Так произошло знакомство и с семьёй батюшки Серафима, и с отцами Кириллом и Мефодием. Мы доныне плотно общаемся, дружим, работаем, трудимся. Ольга Даниловна и Наталья Даниловна — правнучки Серафима Вырицкого. Ольге Даниловне 88 лет, Наталье Даниловне — 85; в октябре Ольге Даниловне будет 89. Что можно сказать об этих людях? Они унаследовали отблески, лучи той огромной благодати, которая присутствовала на преподобном Серафиме, и она отразилась в каждой из них. Нас, православных христиан, мир часто не принимает, нам в миру сложно — мои противостоит против нас. Я не имею в виду мир как людей — я говорю о «князе мира сего», о тех силах, которые могут действовать через людей. Но моё внутреннее состояние таково: если происходит искушение, сложное обстоятельство жизни и в нём замешан какой-то человек, я понимаю, что это не он, и это тоже сформировалось в семье. Искушение или сложное обстоятельство жизни не связано с человеком, человека я люблю. Не просто так Господь говорит: «Молитесь за врагов ваших». Поэтому я стараюсь спокойно принимать обстоятельства жизни, не осуждая человека, и благодарю за это Бога, потому что так жить легче.
Мария Сушенцова
— Евгений, расскажите, пожалуйста, об одной из ваших инициатив — о проекте, связанном со строительством храма на Крестовском острове в Санкт-Петербурге.
Евгений Мазур
— Это дивная история, связанная с целым рядом событий и людей. В 2015 году мы с супругой поселились на Крестовском острове. У нас не было специального желания там поселиться. Я уже говорил, что, когда ты ни к чему особенно не стремишься, многое приходит как будто само. Я не хочу превращать это в штамп, говорю только о себе. У меня никогда не было установки: «Я непременно хочу вот это и вот это». Всё как-то приходило само по себе. Мы вообще смотрели квартиру в другом месте, и не одну, но ряд обстоятельств привёл нас на Крестовский остров. Он считается одним из самых престижных районов Санкт-Петербурга. Когда мы приобрели там квартиру, ремонта там ещё не было, я подошёл к окну (у нас шестой этаж, окна выходят на сквер) и увидел девушку, которая шла с коляской. И почему-то первая мысль была: интересно, где она будет крестить ребёнка? Начал узнавать и выяснил, что на Крестовском острове нет храма. Думаю: как это — нет храма? Этой девушке, чтобы покрестить ребёнка, нужно перейти через мост, поскольку мы живём на острове. И у меня сразу возникла мысль: нужно построить церковь, чтобы маленького ребёнка можно было покрестить здесь и не нужно было бы никуда выезжать на машине — пришёл, покрестил, здесь же Божественная литургия и так далее. Начал узнавать историю: оказалось, что на Крестовском острове раньше было два домовых храма, впоследствии упразднённых, а в 1915 году, по-моему, было положено начало строительству Крестовоздвиженского храма, но события 1917 года не позволили осуществить замысел. Я очень люблю всех родителей святых, уделяю им много внимания, благодарен им за их детей. Что касается формирования личности человека, думаю, одной из основных опор является благодарность. Когда человек благодарит за всё, когда понимает, что сам воздух, которым мы дышим, пропитан любовью, он благодарит за каждый вздох. Вот эта благодарность очень важна. Я стал узнавать, что можно сделать. Был знакомый, которому я сказал: «Есть мысль построить храм на Крестовском острове». Он ответил: «Давай я тебя познакомлю». И этот знакомый, отец Родион, привёл меня к епископу Назарию, а у епископа Назария тогда секретарём был отец Сергий Латушко, ещё не священник в то время. Меня привели к владыке, и он направил меня дальше, но не к Латушко, а к секретарю епархии, отцу Сергию Куксевичу. Я пришёл к нему, меня представили: «Вот человек хочет построить храм на Крестовском острове». Он посмотрел на меня — человек строгий, но добрый — и спрашивает: «А ты кто?» Я говорю: «Батюшка, простите, никто. Просто вот...» Он говорит: «Ну ладно, сейчас я тебе покажу». Достаёт большую толстую папку, кладёт на стол, открывает, там на первой странице — список людей. Я читаю: там много разных известных фамилий, нет смысла их называть. Люди из бизнеса, силовых структур, представители власти и так далее. Он говорит: «Вот мы хотели в 2007 году построить храм, но у нас не получилось. Ну, посмотрим». Милость Божия, что он благословил. Получив это благословение, я вышел, а дальше Господь начал соединять меня с теми людьми, которые были в этом списке. Они действительно присутствовали в этой истории, и Господь начал объединять нас. Благодаря этой группе людей храм и начал созидаться. Сам Крестовский остров имеет удивительную историю. До прихода императора Петра на эти земли здесь были небольшие финские поселения, и остров назывался Ristisaari. В переводе с финского «risti» — крест, «saari» — остров, то есть Крестовский остров. Интересно, что Пётр не изменил это название, сохранил его, хотя многие другие острова получили новые названия. Когда стали разбираться, почему финны назвали его Ристисаари, выяснилось, что по одной из версий на острове есть водоём в форме креста, который существует доныне. Это действительно крест. Если посмотреть на карту Крестовского острова, можно увидеть конкретный водоём в форме креста. В советское время его пытались превратить в пруд, даже выходила статья о том, что он якобы был выкопан тружениками, совместным трудом. Но название острова всё равно осталось. Вот такая краткая история возникновения этого храма.
Мария Сушенцова
— Насколько я понимаю, Евгений, задумка удалась и дошла до реализации?
Евгений Мазур
— Да, задумка удалась. Сейчас уже построен малый храм, посвящённый преподобному Сергию Радонежскому. С ним связана удивительная история — и с архитектором, и с самим настоятелем (протоиерей Сергий Латушко является настоятелем этого храма). В данный момент идёт воссоздание Крестовоздвиженского храма, который был заложен в 1915 году. Он и будет носить это название — Крестовоздвиженский. Но нам понравилась сама идея строительства храмового комплекса с учётом постройки малого храма. Сначала строим малый храм, используем его как своего рода штаб. Начинается литургическая жизнь, молитва, и уже вместе с этой молитвой строится основной храм. А этот малый храм останется и будет действовать. В нём будет совершаться, например, Таинство Крещения или ранняя литургия, а в большом соборе — поздняя. Изначально малый храм предполагалось посвятить праведным Иоакиму и Анне — я был инициатором этого посвящения, так как очень люблю родителей святых, о чём уже говорил выше. Так и должно было быть, но владыка благословил освятить храм в честь преподобного Сергия Радонежского. В какой-то момент я даже успел немного расстроиться, а потом подумал: значит, Господь определит для храма Иоакима и Анны другое место и время. А сейчас мы объединились группой людей в Петербург, это семьи, и мы хотим построить семейный храм. Несколько лет назад был написан образ, который я заказал, — работа известного иконописца Алексея Козлова. Это композиция из пяти икон, на которой изображены тридцать восемь семей — родители и их святые дети. Мы очень часто говорим, например, о преподобном Гаврииле (Ургебадзе), описываем его жизнь, какие-то истории. Но я вспоминаю папины наставления: «Сынок, запомни...», настолько во мне они отразились, папа заложил этот фундамент. Поэтому, когда я смотрю на любого святого, то сквозь него вижу не только его родителей и понимаю, что они повлияли на эту личность, но, конечно, вижу Христа. Это то, о чём я говорил: семья — как основание, а сквозь неё действует Промысл Божий. И вот мы, объединившись с некоторыми семьями в Петербурге, хотим построить семейный храм по такому же принципу. Сначала будет малый храм как штаб строительства, посвящённый святым праведным Иоакиму и Анне (вторая попытка), а большой храм будет посвящён святым Петру и Февронии. Для меня с этой темой тесно связан и преподобный Серафим Вырицкий, потому что первое, что я увидел в его часовне: схимонах покоится рядом со своей супругой-схимонахиней. Крайне необычная история. Он посвятил жизнь монашеству и скорее всего хотел быть похороненным между братией, но Промысл Божий распорядился так, что он лежит рядом со своей супругой. И у меня каждый раз возникал вопрос: когда люди вступают в Таинство Брака, оно же действует; а потом, если кто-то принимает монашество, каким образом преобразуются эти брачные узы, во что они переходят? Когда читаешь житие Петра и Февронии, видишь Серафима Вырицкого, который лежит рядом с супругой, вспоминаешь Гавриила (Ургебадзе) и его мать — монахиню Анну, отца Василия, и другие семьи святых, понимаешь, насколько важна эта связь. Так вот, на образе из пяти икон изображены тридцать семь таких семей, и он предназначен как раз для будущего храма. В какой-то период я также заказывал отдельные иконы святых с их родителями: святителя Николая с родителями, Георгия Победоносца с родителями, великомученика Пантелеимона. А затем, поскольку у меня, как у предпринимателя, есть привычка спрашивать себя: «А что дальше?», я начал размышлять: хорошо, вот написан образ родителей со святыми. Но на святого влияли не только родители — есть ещё духовный родитель, тот, кто родил его в духе. Поэтому сейчас есть мысль о написании второй иконы — святые с их духовными родителями. Например, мученик Пантелеимон: если бы он не встретил священномученика Ермолая, он бы, вероятно, остался Пантолеоном. Даже его святая мама Еввула никак не могла повлиять на отца — Евсторгия, который тогда не был христианином, хотя, по милости Божией, он покаялся. Но Пантелеимон встретил на своём пути Ермолая, и после этой встречи стал тем, кем стал. Подобная встреча есть у каждого из святых. В большинстве случаев есть несколько людей, которые повлияли на святого духовно, но всё равно есть первая встреча — та, которая задаёт фарватер движения. Поэтому есть смысл написать и вторую икону — святые с их духовными родителями. И хочется всё это объединить в храмовом комплексе Иоакима и Анны, Петра и Февронии. Сейчас мы как раз ищем место в Петербурге под строительство этого храма. Была мысль о новых намывных территориях Васильевского острова. Мы посмотрели: на уже существующей намывной территории живёт больше пятидесяти тысяч человек. Это тоже считается одним из престижных районов Санкт-Петербурга, но там живёт в основном молодёжь. Это район, куда редко переезжают пожилые люди, там много молодых семей. И где, как не там, строить семейный храм? Пока мы находимся в процессе переговоров о выделении места для его строительства. Семьи, которые объединились вокруг этой идеи, — люди из разных сфер. Некоторые из них весьма известны по всей России. Но пока мы стараемся не делать из этого публичный проект, держим в тайне.
Мария Сушенцова
— Уже не совсем в тайне, замечательно. Вы знаете, Евгений, сегодня красной линией через весь наш разговор проходит духовная связь между родителями и детьми. Вы очень много говорили о колоссальном влиянии семьи на человека, на его формирование. Но я бы хотела развернуть этот вопрос ещё в несколько ином ракурсе: поговорить не только о влиянии родительской семьи, но и о влиянии семьи, которую человек создаёт сам. Я имею в виду влияние супруга или супруги на человека, появление собственных детей. То есть не только сверху вниз, когда родители формируют детей, но и о том, как дети нас самих формируют, рихтуют, обтёсывают; может быть, меняют или даже, метафорически выражаясь, воспитывают (понятно, что не в самом прямом смысле этого слова). Хотелось бы поговорить об этом аспекте семейного влияния на человека, в том числе на человека-предпринимателя.
Евгений Мазур
— Да, я как раз говорил, что это является фундаментом. Именно в семье, когда ты — ребёнок, формируются какие-то отдельные «островки», а когда обретаешь уже свою семью, эти «островки» объединяются и становятся тем, на что можно реально опереться. Мы с супругой живём вместе уже тридцать два года, у нас двое детей. Старшему сыну Артемию тридцать лет, а младшей дочке Иларии — четырнадцать. Когда сын ещё был маленьким, я каялся одному священнику: «Прости, Господи, что я не умею воспитывать своих детей». И этот удивительный священник — как раз один из тех людей, которые формируют наши взгляды, маленькими крупицами складывают их, как пазл, — сказал мне слово, за которое я до сих пор ему благодарен. Он говорит: «Стой, брат! Это же гордость. Ты думаешь, ты воспитываешь детей? Господь их любит больше, чем ты. Попробуй за ними понаблюдать. Не лезь к ним, а просто понаблюдай». И с тех пор я стараюсь не вмешиваться в их жизнь без нужды. Конечно, могу сказать: «Сынок, это неправильно. Но ты сам смотри, как поступаешь». Конечно, когда видишь, что дети растут добрыми людьми, ты радуешься — слава Богу. Но вы спросили, как они нас формируют: конечно, формируют — хотя бы через наши переживания за них. Но материнское сердце, наверное, гораздо глубже и шире в этом смысле. Вопрос от вас прозвучал ещё и потому, что вы мама. Помню, как-то мы мерили Иларии ночью температуру электронным градусником, и он показал тридцать пять градусов. Я беру дочку, кладу её на себя, укутываю разными одеялами, пытаюсь отогреть, при этом она мирно, тихо спит. А потом оказалось, что градусник просто неверно показал температуру (смеётся). Но дело не в этом. Да, мы должны воспитывать своих детей, но каждая семья — это индивидуальная история. Мы настолько разные и обстоятельства жизни разные, что невозможно говорить о каком-то одном принципе, хотя, конечно, есть нравственная база. Каждый ребёнок прекрасен, что ты хочешь от него? Просто люби его, и всё. Люби и сквозь его поступки. Да, иногда нужно быть строгим, сказать что-то строго — это необходимый элемент, но говори со строгой любовью. И когда присутствует этот неотъемлемый аспект существования семьи — любовь, то она сообразует и всё остальное.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам, Евгений, за этот разговор. Сегодня мы говорили не столько об экономике, сколько о семье и о вашем внутреннем видении того, как события формируют вас как предпринимателя. Как-то получилось сразу обо всём.
Я напомню, что в этом часе с нами был Евгений Мазур — православный предприниматель, руководитель строительной организации, кандидат технических наук. В студии была Мария Сушенцова, и это цикл программ «Вера и дело», в рамках которого мы стараемся рассуждать о христианских смыслах экономики.
Евгений Мазур
— Благодарю вас, Мария. Христос Воскресе! — хочется добавить.
Мария Сушенцова
— Воистину Воскресе! Всего доброго.
Преподобный Ферапонт Можайский и Лужецкий Чудотворец
Поделиться
2026-й год в истории Русской Православной Церкви ознаменован большим юбилеем. Шестьсот лет назад на Можайской земле девяностолетним Старцем отошел в вечность великий русский святой — Преподобный Ферапонт Можайский Лужецкий Белоезерский Чудотворец. Об этом человеке знают не многие в наши дни, а вот о делах его многим известно по монастырям, в которых он подвизался и их основывал.
Он был духовным другом Преподобного Кирилла Белоезерского, и ушел с ним из Москвы на северные озера, став основателем двух монастырей — Кирилло-Белозерского и Ферапонтова Белозерского монастыря, прославленного дивными фресками Дионисия. Но Можайский Князь Андрей Дмитриевич призвал его в свой столичный город основать еще один монастырь. И теперь Лужецкий Можайский Рождества Богородицы Ферапонтов монастырь содержит великую святыню — святые мощи древнего русского подвижника, безмолвника, Чудотворца.
А о том, какие плоды он принес на этих рубежах, на границе Московского княжества, в самой западной точке наших пределов во времена Смуты и нашествия Наполеона и в Битве за Москву — наша программа.
Фотографии предоставлены Можайским Лужецким Рождества Богородицы Ферапонтовым мужским монастырем.
Все выпуски программы Места и люди
