Поделиться
Если в Интернете поставить вопрос "Что не так с этим миром?", то наверняка можно получить мегабайты и гигабайты ответов — с этим миром, коротко говоря, все не так. Все не так со всеми — с моими домашними, с моим начальством и сослуживцами, с продавцами и покупателями, с соотечественниками и иностранцами, с минздравом и минкультом, со священниками, Епископами, Патриархом, и Православной Церковью в целом.
Бедным нам приходится жить в окружении всяких дураков и моральных уродов, и сносить не то что несовершенство, а прямо-таки полную негодность этого мира. Бедные мы, несчастные мы, как говаривал старина Горлум.
Можно ли что-то с этим сделать? Похоже, что нет. Все эти беды связаны с тем, над чем ни у кого у нас нет власти — со свободным произволением других людей. Если моя проблема в других людях — то эта проблема неразрешима. Я ничего не могу сделать ни с поступками, ни со словами, ни с убеждениями других людей. У меня нет власти над чужой свободой. И не может быть. С этим миром ничего сделать нельзя.
Или все таким можно? Тут важно понять, с чего начать. Английский писатель Гилберт Кийт Честертон как-то получил от газеты "Лондон Таймс" этот самый вопрос — "Что не так с этим миром?". Предполагалось, что он напишет обширное письмо. Но его письмо оказалось очень коротким: "Милостивые государи, я. Искренне Ваш, Г. К. Честертон". Этот ответ не является ни морализаторством, ни смиренничаньем — он математически точен. Мировые проблемы нерешаемы из-за меня; это я тот камень, на который нашла коса, это я та палка в колесе. Думаете, признание этого факта (потому что это — факт) погрузит нас в уныние и пассивность? О нет, как раз напротив. Дело в том, что, хотя у меня нет власти над решениями других людей, у меня есть власть над моими решениями. Я не могу исправить "нас" — ни как народ, ни как Церковь, ни как человечество. Все, что мне доступно для непосредственного исправления — это лично я. Это та часть мироздания, которая находится под моим контролем. Тут я могу — хотя это и нелегко — что-то изменить.
Единственный источник исцеления для язв этого мира — Бог. И если человек несет в этом мир исцеление, это значит, что он дает Богу действовать через него. А это предполагает готовность принять свое место в замысле Божием, понять, что тебе поручено и за что ты несешь ответственность. Определиться с кругом своих обязанностей, и, моля о помощи Божией, стараться исполнить их как можно лучше.
Главная проблема с этим миром — в том, что я не исполняю своих обязанностей. К счастью, эта проблема решаема — полностью она будет решена только на небесах, но уже здесь, на земле, можно добиться заметного прогресса.
28 марта. «Тайна младенчества»
Поделиться
Фото: Kendra Wesley/Unsplash
«Явление словес Твоих просвещает младенцев», — обращался к Богу царь и пророк Давид.
Как успокаиваются малые дети при звуках колыбельной песни или сказа в устах ласковой няни, так благодатно воздействуют на нас, новозаветных христиан, богодухновенные слова из Писаний пророческих или апостольских. Они суть «серебро, семь раз очищенное», — питают не столько слух, сколько дух человеческий, просвещая его светоносной и живительной благодатью Христовой.
Ведущий программы: Протоиерей Артемий Владимиров
Все выпуски программы Духовные этюды
Как в катакомбах. Наталия Лангаммер
Поделиться
Наталия Лангаммер
Представьте себе: ночная литургия, в храме темно, только теплятся лампадки и горят свечи, блики играют на каменных стенах, подсвечивая изображение Христа — Пастыря Доброго. Как почти две тысячи лет назад, в катакомбах, где первые христиане совершали литургии.
Там они могли укрыться от гонителей и ночью молиться о претворении хлеба в плоть христову, а вина — в кровь. На стенах не было икон, только символические изображения как пиктограммы, как тайнопись, Виноградная лоза, агнец, колосья в снопах — это тот самый хлеб тела Христова. Птица — символ возрождения жизни. Рыба — ихтис — древний акроним, монограмма имени Иисуса Христа, состоящий из начальных букв слов: Иисус Христос Божий Сын Спаситель на греческом.
В стенах — углубления — это захоронения тел первых христианских мучеников. Над этими надгробиями и совершается преломление хлебов. Служат на мощах святых. Вот и сегодня, сейчас так же. На престоле — антиминс, плат, в который зашиты частицы мощей. Священники в алтаре, со свечами. В нашем храме — ночная литургия. Поет хор из прихожан. Исповедь проходит в темном пределе.
Все это есть сейчас, как было все века с Пасхи Христовой. Литургия продолжается вне времен. В небесной церкви, и в земной. Стоишь, молишься, так искренне, так глубоко. И в душе — радость, даже ликование от благодарности за то, что Господь дает возможность как будто стоять рядом с теми, кто знал Христа,
«Верую во единого Бога Отца, вседержителя...» — поём хором. Все, абсолютно все присутствующие единым гласом. «Христос посреди нас» — доносится из алтаря. И есть, и будет — говорим мы, церковь.
Да, Он здесь! И мы, правда, как на тайной вечерееи. Выносят Чашу. «Верую, Господи, и исповедую, что Ты воистину Христос, Сын Бога живого, пришедший в мир грешников спасти, из которых я — первый».
Тихая очередь к Чаше. Причастие — самое главное, таинственное! Господь входит в нас, соединяя нас во единое Тело Своё. Непостижимо!
Слава Богу, Слава!
Выходишь на улицу, кусаешь свежую просфору. Тишина, темно. Ничто не отвлекает. И уезжаешь домой. А душа остаётся в катакомбах, где пастырь добрый нарисован на стене, якорь, колосья в снопах, в которые собрана Церковь, где Господь присутствует незримо.
Ночная литургия — особенная для меня, удивительная. Такая физическая ощутимая реальность встречи в Богом и благодать, которую ночная тишь позволяет сохранить как можно дольше!
Автор: Наталия Лангаммер
Все выпуски программы Частное мнение
Первый снег
Поделиться
Фото: Melisa Özdemir / Pexels
Это утро было похоже на сотни других. Я вскочил с кровати от срочного сообщения в рабочем чате. Совещания, отчёты, созвоны...
Одной рукой я привычно крепил телефон на штатив. Другой — делал сыну омлет. Ещё не проснувшийся с взъерошенной чёлкой он неторопливо мешал какао, как вдруг неожиданно закричал:
— Папа! Первый снег!
Я вздрогнул, едва удержав тарелку:
— Угу! Ешь, остынет!
Звук на телефоне никак не хотел подключаться. Я спешно пытался всё исправить. Сейчас уже начнётся онлайн-совещание. А мне ещё надо успеть переодеться.
— Папа! Всё белое, посмотри! — сын заворожённо стоял у окна, а я не отрывал глаз от телефона.
Пять минут до созвона. Микрофон всё так же хрипел.
— Это же зимняя сказка! Папа, пошли туда! — сын тянул меня за руку, а я повторял под нос тезисы доклада.
— Ты где, почему не подключаешься? — коллеги в чате стали волноваться.
А я поднял глаза и увидел в окне настоящее нерукотворное чудо. Вчерашний серый и хмурый двор укрылся снежным одеялом. Как хрустальные серьги висели на домах крупные сосульки, а деревья принарядились пушистой белой шалью.
— Я в сказке, — ответил я в рабочем чате, и крепко обнял сына.
Текст Татьяна Котова читает Алексей Гиммельрейх
Все выпуски программы Утро в прозе
