Москва - 100,9 FM

«Искусство — искушение?». Прот. Артемий Владимиров

* Поделиться
Артемий Владимиров
прот. Артемий Владимиров

У нас в гостях был старший священник и духовник Алексеевского женского монастыря прот. Артемий Владимиров.

Мы говорили о том, может ли искусство стать искушением, где пролегает эта граница, и о чем необходимо помнить при обращении как к классическим, так и современным произведениям искусства, которые могут вызвать неоднозначную реакцию у разных людей. Отец Артемий объяснил, что именно любовь должна подсказывать художнику, где надо ограничить свободу мысли и творчества, а где — не стесняться в средствах выражения. Наш гость поделился, что важно очищать сердце, чтобы различать намерения художника и не быть искушенным.


Ведущий: Александр Ананьев

А. Ананьев

- Добрый вечер, дорогие друзья. Меня зовут Александр Ананьев и в рамках «Светлого вечера» у меня вот уже скоро два года как есть возможность задавать свои вопросы неофита тем прекрасным людям, которые приходят ко мне, чтобы найти на них ответы, и мы вместе ищем на них ответы. И сегодня у меня в гостях удивительный собеседник, мудрый пастырь, человек искусства, тонкий поэт, духовник женского Алексеевского монастыря в Москве, протоиерей Артемий Владимиров. Добрый вечер, отец Артемий…

о. Артемий

- Приветствую вас, едва сношу ваши инвективы, но отступать уже некуда.

А. Ананьев

- И вот вы ответили, как истинный поэт: красиво, лаконично и очень глубоко. Принимаю поздравления: на Сретение исполнилось два года, как я крестился в храме Александра Невского при МГИМО, для меня это большое счастье. И вот с того момента, как крестился, многое в моей жизни поменялось и те вещи, к которым я относился раньше одним образом, к ним я сейчас отношусь другим образом. Вот недавно ходил на спектакль в театр, который я очень любил, вот два-три года назад я ходил туда, мне нравилось, а буквально вчера мы с Аллой Сергеевной пошли на этот спектакль опять, посмотрели и я понял, что мое отношение к этому изменилось, смыслы поменялись, акценты поменялись и то, что раньше вызывало у меня мурашки восторга, сейчас у меня вызывает…

о. Артемий

- Резкое неприятие?

А. Ананьев

- Нет, не резкое неприятие, но вы знаете, пропали мурашки, я вдруг понял, что те игры, в которые играют люди на этой сцене, те поиски смыслов, те идеологии, цитирую: со смертью, которые они ведут, те игры, правила которые они устанавливают, оно мне стало неинтересно, потому что я знаю, где искать ответы, я знаю, кому задавать вопросы. И вот такие метаморфозы со мной происходят сплошь и рядом. И вот недавно мы с Аллой Сергеевной были в удивительном музее – музее Родена, Алла Сергеевна, моя супруга, Родена она воспринимает, как человека большого искусства, как скульптора-богослова, который пытается найти ответы на те же вопросы, на которые ищем ответы мы. И стоял возле скульптуры, которая называется «Поцелуй», конечно же, все знают эту удивительной красоты скульптуру и пытался понять: так как же мне теперь-то к ней относиться? Как мне относиться к этому сплетению обнаженных тел мужчины и женщины, потому что у меня неоднозначное отношение. И вот сегодня за этот час я хочу найти ответ на этот вопрос, потому что именно там, в том зале мне жена сказала: «Спроси отца Артемия, вот правда, это не меня надо спрашивать». Однако сначала я спрошу у вас вот что, отец Артемий: искусство и искушение – случайно ли это созвучие?

о. Артемий

- Современный русский язык, являющийся наследником древнего русского языка, частью церковно-славянского языка, безусловно, очень богат и вы правильно чувствуете, что лексическое гнездо одно: искус, искусить, испытать, необязательно со злым намерением, искусный, опытный, достигший высот в чем-то. Искусство - особая сфера деятельности человека, которую творческий его дух созидает, пользуясь подручным материалом линии, звука, вещества, слова, облекая в художественную форму этот материал в соответствии с некоей творческой идеей, поселившейся в сердце, но тут же и искушение, испытание, неприятное испытание, которое ставит на острие бритвы сердце человека, искусительный, вызывающий какие-то нечистые движения души, страсти, худые помыслы и, наверное, все глубже размышляет по этому поводу Марина Цветаева в своей знаменитой искусствоведческой статье, написанной, мне помнится, в эмиграции в Берлине перед ее приездом на советскую Родину: «Искусство в свете совести», где она пишет именно о самой себе с исповедальной открытостью говорит о том, что для нее искусство было неким первым небом, закрывавшим для нее небесные сферы, повторяю: это восприятие самой поэтессы, прожившей трагическую жизнь, потому что для преподобного Андрея Рублева, обогатившего мир своим шедевром, искусство не было закрытым потолком, он восходил от меры в меру и на всем его творчестве лежит одна светлая печать: «Да святится имя Твое, Господи». Я часто размышляю над вашим вопросом, потому что интересуюсь биографиями и судьбами великих писателей и поэтов, размышляю о тональности их творчества, а тональность различная: ранний Пушкин: страстный, горячий, гениально описывающий женскую красоту, которая его влечет к себе неотразимо и поздний Пушкин: «Вновь я посетил тот уголок…» последнее его стихотворение о страннике, в котором он описывает фактически свое движение в вечность и подымается до библейской высоты образов величаво и размеренно, стих, совершенно уже чуждый вот этой обремененности бунтующей и страстной плоти. Конечно, все определено и все уходит в сердце самого творца, художника, «блюди, сын мой, сердце твое, наблюдай за своим сердцем» советует своему чаду ветхозаветный мудрец, ибо в нем источники жизни и смерти, в том числе. Поэтому думается, что творчество великих художников мы должны оценивать очень неспешно, избегая, наверное, категоричности, потому что Пушкина мы признаем поэтом вселенского масштаба и ни в коем случае не сводим его биографию к определенным приключениям, как кто-то говорит: «Приятно, сказали, Пушкин был такой малый, как и я, разбитной и ветреный» - нет, харизма – дар творчества, сиявший в сердце поэта, сталкивался с его земным наполнением, как человека, иногда умалялся, иногда страдал, но то, что Роден, скульптор, вложивший в своего «Мыслителя» воистину глубокую думу, скульптор, значимый для сотен тысяч людей, посещающих его музей, это несомненно. И, с одной стороны, наверное, хорошо было бы вспомнить слова апостола: «для чистого все чисто», наверняка среди посетителей этой залы, где находится упомянутая вами скульптура, были и такие святые люди, которые размышляли об Адаме и Еве, об известном тяготении мужа и жены друг к другу, о поцелуе, который выражает собою и являет собою всю глубину единства человеческого рода, неслучайно инь и янь в древневосточной символике как бы сливаются друг другу. Но были и те, кто, как подростки с драными джинсами, хихикали, смеялись, краснели и, соответственно, в душе их зарождались те же самые нечистые страсти и созерцание этого откровенного образа было для них вредным, было не по возрасту для них, то же, наверное, можно сказать и о «Давиде», которого мы видим водруженным на Флорентийской площади.

А. Ананьев

- Ну, об Адаме и Еве, наверное, посетители больше размышляли возле скульптуры, посвященный рождению Евы из ребра спящего Адама – это потрясающей красоты скульптура, конечно, вот там вопросов нет, вот там все именно так, как тебе хочется представлять, Роден визуализировал все твои переживания, мысли, этот свет и Божественное чудо. А что касается «Поцелуя», причем это далеко не самая невинная скульптура у Родена, там же много таких, есть скульптура, которая вызвала у меня откровенно, говоря, возмущение…

о. Артемий

- Гадливое чувство.

А. Ананьев

- Гадливое чувство, да, причем к ней предполагается, что отношение должно быть то же самое, она называется «Мужские желания», вот там откровенно было нехорошо.

о. Артемий

- Своего рода Мопассан в мраморе и бронзе.

А. Ананьев

- У меня было другое, гораздо более жесткое определение того, что я увидел и мне очень захотелось узнать, а как я к этому должен относиться – я должен, надеясь на то, что я чистый, видеть в этом чистое или я должен это как-то отринуть и не смотреть, и не ходить? Но, с другой стороны, это Роден.

о. Артемий

- Безусловно, современное искусство, а Франция богата музеями современного искусства, уже отрешившись от всех ограничений нравственности и морали, зачастую наносит раны зрителю, созерцателю, потому что человек создан по образу и подобию Божию, потому что в каждого из нас Творцом вмонтирован детектор истины – совесть, различающая добро и зло и то, что наполняет слова апостола Павла, говорящего о честном супружестве: «Брак честен и ложе супругов непорочно», то не должно быть предметом всеобщего обозрения, разрушения интимного стыда, как утверждают наши православные психологи. Это катастрофа, которая граничит с душевным нездоровьем человека, как последствием и поэтому, безусловно, я вас понимаю. Восприняв Таинство Крещения мы с вами сделались причастниками Божественной благодати, о которой апостол Павле говорит: «Явилась спасительная благодать, наставляющая каждого человека на праведное в отношении ближнего, благочестивое в отношении Создателя и целомудренное в отношении собственных помыслов житие». Мы, действительно, невольно опускаем глаза, а иногда с чувством непередаваемого отвращения, когда встречаемся с цинизмом современного постмодернизма, где разложены форма и содержание, отворачиваемся, потому что это претит, претит нам и претит не потому что мы какие-то ханжи и фарисеи, не в состоянии оценить достодолжно гимн любви и простоте и правде, ну потому что кричащий порок выставления напоказ не таинства любви, а безудержной похоти, не различающей лиц, не видящей душу, оно, приобщающее людей к разрушительному, какому-то оргийному началу – это уже искушение, а не искусство, это уже соблазн, а не красота, спасающая мир.

А. Ананьев

- Протоиерей Артемий Владимиров, духовник Алексеевского женского монастыря и я, Александр Ананьев, ищем ответ на вопрос: искусство и искушение – где граница и как я, неофит, должен вести себя и чувствовать себя в том же музее Родена или в любом другом музее, где выставлены произведения классического или современного, с ним еще больше вопросов, искусства. Однако сначала я хочу уточнить у вас вот что, отец Артемий, конечно же, это тема для отдельной программы, мы обязательно поговорим об этом в следующий раз, но сейчас, буквально в качестве анонса, я хочу уточнить у вас вот что: вы сказали очень важное для меня слово, которое обозначает, на мой взгляд, одно из самых убедительных доказательств существования Бога, слово «совесть», которая есть у каждого, вне зависимости от того, крещен он или нет и объяснить учебником биологии наличие у человека совести практически невозможно, да вообще невозможно. И вы сказали: «совесть» и я хочу задать вам очень простой вопрос: совесть – она абсолютная или относительная? Как, например, вкус: у кого-то вкус один, более глубокий и развитый, у другого вкус не скажу, что меньше или хуже, но просто другой, он очень относительный, здесь на вкус и цвет как бы понятно, санки разные. А совесть?

о. Артемий

- Говорят, что совесть – это vox dei, глас Божий в человеке, безусловно, каждый из нас, будучи личностью, то есть созданной по образу и подобию бессмертной сущностью, облеченной в телесное естество, одновременно в соответствии с данными психологии, несет в себе генотип, фенотип, то есть мы происходим от той или иной расы, на нас влияют обстоятельства нашего рождения, физические и душевные свойства, родители, безусловно, немало зависит от традиции, религии, быта, рельефа местности, в конце концов, окружения, в котором мы воспитывались, но из этих различных воззрений на смерть, на брак, на загробную жизнь вовсе не выходит принципа всеобщей нравственной относительности, как утверждали атеизированные эксперты, изучавшие быт и нравы времен и народов. Есть какие-то базовые глубинные вещи, которые невозможно зачеркнуть, от которых невозможно освободиться, но которые можно перешагнуть, обрекая себя на саморазрушение и пусть никто мне не указывает на то, что в чаще амазонки живут себе преспокойно, каннибалы припеваюче – нет, история свидетельствует, что это всегда вырождение, это всегда самообреченность, это деградация, точно также, как сообщение о том, что где-то в Лос-Анджелесе есть ресторан, недавно мне сообщили, где вас могут попотчевать человечиной.

А. Ананьев

- Ужас какой…

о. Артемий

- Это Апокалипсис, это не просто закат Европы, а это отверзшиеся бездны преисподней, поэтому даже если какой-то цыганенок считает для себя стыдным не взять плохо лежащую вещь, из этого не следует, что у него отсутствует совесть, о чем, между прочим, написал в раннем романтическом произведении «Цыганы» наш Александр Сергеевич Пушкин. Убийство всегда останется убийством, вред, нанесенный личности человека, есть рана, нанесенная себе самому. Совесть – вещь абсолютная, хотя была бы и пригашена, припорошена или как-то размыта в своем действовании, тем не менее, она является и законодателем, и судьей, и человек остается человеком до той поры, покуда он прислушивается к своей совести. И, наверное, с этим связана и наша с вами сегодняшняя тема, потому что когда вы ходите по музею современного искусства в Париже и видите, боюсь осквернить слух наших целомудренных слушателей, обнаженную натуру, не скрывающую то, что скрывать надобно, это не просто натурщица, а это какая-то циничная поза у вас, если вы нормальный человек и хомо сапиенс, притом не разучились думать, вас просто ударной волной отводит от этого неприличия и цинизма, вы чувствуете не только разрушительное, а, прямо скажем, демоническое начало, это уже инфернальная область, которая позволяет демонам воздействовать через сердце, падшее сердце художника, воздействовать на окружающих, вынужденных принимать эти образы, принимать эти отпечатки ада и овеществленные, скажем, на полотне. В этом смысле я часто вспоминаю слова Александра Сергеевича Пушкина, преодолевшего все соблазны юности и вышедшего на простор речной волны, возшедшего на самые высоты творчества: «Искусство должно быть величаво, в нем, подлинном искусстве, ничто не должно оскорблять нравственного чувства, искусство подлинное не должно возбуждать низкие страсти». И удивительно, когда вы, например, изучаете античное искусство и созерцаете древние статуи, вы с удивлением подмечаете, что какие-то похотливые движения сердца неуместны, когда вы созерцаете ветхозаветных атлетов, потому что греческая философия, преимущественно осмыслявшая земную жизнь человека, тем не менее, это не философия разврата общества римского упадка, в здоровом теле здоровый дух - мы созерцаем прекрасные формы и догадываемся о прекрасной душе, которая одухотворяет собой эти дивные формы. Наша задача, видимо, дорогие радиослушатели, пройти златой середины.

А. Ананьев

- Вот это именно то, что я имел ввиду, отец Артемий, потому что там, в этом музее, я вдруг почувствовал, что мои взгляды как-то излишне радикальны: либо все, либо ничего и если три года назад было все, пожалуйста, я всему рад, от античного искусства до современного, то сейчас получается, что ничего и даже «Поцелуй» Родена, вот эта прекрасная скульптура, которая стала классикой, вызывает у меня много вопросов.

о. Артемий

- Может быть, там нужно табличку, написать 18+?

А. Ананьев

- Но, кстати, никто не пишет 18+ на этих музеях.

о. Артемий

- Ведь и сам человек глубок, люди, как реки, говорил Лев Николаевич Толстой, у него есть «Война и мир», образы этого романа-эпопеи, Пьера Безухова, Наташи Ростовой, составляют некий культурный фон, драгоценное достояние русского самосознания, а есть какая-нибудь «Крейцерова соната», которая хулит брак, чадородие, отражает собой мятущуюся душу писателя, который, увы и ах, в юности растлил себя множественными грехами плоти и, может быть, никогда не каялся в этом и под конец жизни, чувствуя старческое бессилие, выплеснул наружу все свои инфернальные глубины, неслучайно это произведение было переведено на все мировые языки, потому что Европа всегда тяготела к таким пропастям земным. И мы с вами, изучая творчество поэта, скульптора Родена, конечно, не должны зацикливаться на каком-то всплеске демонизма, откровенно страстного состояния, запечатленного в форме, но должны, наверное, обходя что-то стороной, внимательно изучать Роденовского «Мыслителя», изучать его творческий путь, кстати, не лишенный глубоких драм, и в личной жизни, в том числе.

А. Ананьев

- А вот сто́ит ли обходить это стороной или, может быть, искусство с любой его стороной, и с темной, и со светлой – это наша возможность построить себе систему координат и вот таким образом нарисовать себе ту золотую середину, по которой ты можешь пройти?

о. Артемий

- Это справедливо, я думаю, уже для сложившейся личности нравственно крепкого мудрого человека, который пройдет между Сциллой и Харибдой, делая какие-то зарубки для себя, формулируя для себя модус вивенди. Ну, представьте себя классным руководителем школьной группы третьеклассников, которых вы ведете в музей изобразительный искусств – нужно быть трижды осторожным, я знаю, насколько впечатлительна детская душа, из опыта исповеди знаю, что дети, случайно увидевшие неприличную картинку, речь идет уже не об искусстве, а о современных видео, гуляющих в безднах интернета, и получившего глубочайшую психологическую, если не психическую травму, вот почему семь раз отмерь – один раз отрежь, все хорошо в свое время и поэтому соглашусь с вами, что историк искусства, человек, исследующий эпоху Ренессанса, Нового времени, Новейщего времени…

А. Ананьев

-…и вакханалию современного искусства…

о. Артемий

- Да, он сам в своем исследовании привлекает очень широкий материал, как, кстати, и ученые-филологи, я учился на филологическом факультете и помню специалистов, изучавших и исследовавших значение корней нецензурной лексики, но для них это уже научный отработанный материал, а для девушки из Мытищ, поступившей на филфак, наверное, трудно в ходе учебного курса знакомиться с таким материалом.

А. Ананьев

- Я очень хорошо понимаю, о чем идет речь, в свое время в Нижегородском Государственном Лингвистическом университете писал курсовую по табуированной лексике, правда, английского языка, и это было крайне любопытно и познавательно. Мы вернемся к разговору, отец Артемий, ровно через минуту и продолжим разговор об искусстве и искушении, я даже не так скажу: о большом искусстве и больших искушениях. Не отходите далеко.

А. Ананьев

- И вновь мы возвращаемся в студию, здесь тонкий ценитель слова и искусства, духовник женского Алексеевского монастыря, протоиерей Артемий Владимиров, я Александр Ананьев. И вы знаете, отец Артемий, сценарист Юрий Николаевич Арабов – тот самый знаменитый сценарист, сказал удивительную вещь, он признался, что люди искусства - то есть я, говорит он, увы, великие грешники, ибо их распирают страсти, а без страсти невозможно искусство, если бы они были безстрастны, они не были бы художниками, сценаристами, они не исследовали бы границы допустимого и не шагали бы за эти границы, не создавали бы те удивительные шедевры, которые они создают – как вы считаете, это так или нет? И может быть вот это искусство – это наш шанс стать искушенными без вреда для своей духовной жизни?

о. Артемий

- Дай Бог без вреда, практика жизни показывает, что в юности, искупавшись неразборчиво, опрометью, очертя голову, бросившись в какой-то инфернальный омут, скажем, произведений с матерной бранью, где все это муссируется, человек редко выходит искушенным и неповрежденным, душа нежна, как эдельвейс, как только что распустившийся цветок и, если вспомнить святоотеческое определение страсти, как болезненного, разрушительного начала, болезненной энергии, паразитирующей на естественной потребности, то я рискну возразить уважаемому сценаристу. Разрушить свое собственное сердце, условно говоря, множественными плотскими падениями все ра́вно называя любовью, принеся в жертву страсти семейные добродетели, сила есть ума не надо, вопрос: что ты сможешь сказать человечеству, разве только это не будет переосмысление дурно прожитой жизни и слезное покаяние перед лицом вечности и не будем забывать, что для великих художников христианской древности, средневековья и не только, вообще для художников с христианским миросозерцанием, энергией, импульсом были не сладенькие чувства, не плоское морализирование, как ошибочно полагала страстная Марина Цветаева, но зиждительная сила Духа Святого. Я уже упоминал наших древних русских иконописцев, посмотрите на биографию Феофана Грека, который явно отличается от преподобного Андрея своей экспрессией, такой силой, через край переливающейся энергией цвета, линий, видно, что эмоционально это были совершенно не высохшие люди, пустышки засушенные, фиалки и маргаритки. То же самое можно сказать и о творчестве художников слова, вовсе необязательно опуститься на дно, чтобы сказать слово, дорогое для всего человечества, давайте возьмемся за книгу книг – Святое Евангелие, Духом Божиим начертанное, оно питало, питает и будет питать весь человеческий род зиждительной энергией, но в Священном Писании вы найдете удивительный сплав формы и содержания, высокого и прекрасного, хотя тоже Священное Писание представляет собою, возьмем книги Ветхого Завета, Песнь песней, поэзию и основой этой поэзии могут быть совершенно натуралистичные и чувственные сюжеты, однако не ради самой чувственности выбранные, но от земного возводящее к небесному, от всем знакомого к таинственному, от видимого к невидимому, поэтому мне приходилось и раньше встречать такие изречения: «Ну, я художник, но художникам страсти прощаются» - жалкое самооправдание, коль скоро речь идет о каких-то разрушительных импульсах, оставляющих после себя выжженную напалмом полосу. Можно мыслить глубоко, ярко, высоко, светло, почитаем философские заметки Ивана Ильина «Разговор с собственным сердцем»: целомудренная чистая душа, но как глубоко он чувствует праздник жизни, как высоко пишет о призвании художника, поэтому думается, что творческим людям в первую очередь до́лжно было бы проникнуться идеалом нравственной чистоты, заняться очищением сердца в надежде на то, что энергия Святого Духа особенно явственно будет им содействовать при их восхождении умом ко областям заочным, то есть осмыслению земной жизни под знаком вечности.

А. Ананьев

- У меня сразу очень много вопросов, отец Артемий, начиная тем вообще, способен ли человек оценить свет и тепло Божественное, не осознав, как опасен бывает холод и тьма? У меня была такая возможность в жизни, я знаю, что это такое и я знаю, куда ведет вниз так глубоко эта дорога, что в какой-то момент я так счастлив, что я развернулся и пошел обратно. Может быть, это важно – посмотреть туда, в бездну безумия, чтобы развернуться и пойти к свету?

о. Артемий

- Вы говорите сейчас о Промысле Господнем, который самые ошибки наши обращает к благим последствиям, попросту говоря, отпусти Всевышний, вожжи и постромки – где бы я сейчас находился? Вот, например, поэты Серебряного века сами о себе писали, что они напряженным взором, будь то Врубель или кто-то из поэтов Серебряного века, они смотрели туда, в глубину и окаменевали, вот Серебряный век в этом отношении – трагический век: никогда Россия не порождала столько талантливых, утонченных в культурном отношении, образованных всесторонне людей, при том, что в личном плане они считали для себя необходимым попробовать все запрещенное, опуститься до самых бездн, и какие трагические судьбы, какие сколы и обрывы представляет нам Серебряный век, как будто бы обреченный на гибель…

А. Ананьев

- Ну, трагизм их судеб, наверное, все-таки, был вызван не их страстями, сколько стальными гусеницами 17-го года?

о. Артемий

- 17-й год, раздробивший своими стальными зубами Серебряный век и положивший конец всякой культуре, заменивший все агитпропом, может быть, было своего рода возмездием за нравственную неразборчивость, сказать трудно, хотя для меня, как человека, любящего изучать творческие судьбы Анны Ахматовой, Марины Цветаевой, Вячеслава Иванова очевидно, что нельзя отождествлять личность поэта и высокие прозрения, которые он запечатлел в стихах с его земной судьбой, находившейся под воздействием многих-многих факторов. Не тем нам дороги, повторяю, гении человечества, что они ошибались, как ошибаемся мы, обыватели и простолюдины, но мы черпаем в лучших их произведениях какие-то прозрения относительно самих себя и, как вы говорите, учимся на чужих ошибках.

А. Ананьев

- В этом отношении мне очень понравился, например, недавний фильм «Джокер», получивший Оскар за главную мужскую роль. Фильм, который, наверное, человек воцерковленный, глубоко верующий сказал бы: «Да вы что, Александр, ни в коем случае нельзя его смотреть, это же разнузданность какая-то, это сплошные убийства и вообще неположенный фильм для христианина», но для меня было важно увидеть мир, такая антиутопия, с позволения сказать, фантазия о том, каким был бы наш мир, если бы мы предположили в самом страшном сне, что Бога нет, и вот, пожалуйста – это такая фантазия режиссера, за которую я ему очень благодарен: «давайте окунемся в этот придуманный мир, который был бы таким, если бы не было Бога», я его воспринял так. Точно также я воспринял недавний фильм «Профессор» с Джонни Деппом о профессоре, который, узнав, что ему жить осталось считанные недели, фильм называется «Во все тяжкие» в русском прокате, окунулся в пучину тех страстей, которые он, как интеллигентный человек, всю жизнь обходил и говорит: «Так вот как надо жить!» А я смотрю на него и понимаю, что это же величайшее заблуждение. И для меня эти фильмы оказались полезными в этом отношении, при этом я понимаю, что для моей 19-летней дочери их, наверное, не надо было бы смотреть.

о. Артемий

- Конечно, здесь важна интенция намерения самого автора, который часто от противного хочет утвердиться в той или иной нравственной идее и интенция намерения того, кто созерцает, смотрит, впитывает в себя, храня сердце от греха, как-то мысленно, эмоционально оценивая художественное произведение, высветляет в нем позитивную идею, но для этого нужен жизненный опыт, мудрость, определенная самозащита. Мы видим, что нас с вами компьютеры и гаджеты не делают больными людьми, мы ими умело пользуемся, обладая определенной нравственной устойчивостью, всеми этими благами для созидательных целей, неокрепшая душа ребенка, еще не умеющая выразить себя, еще не нашедшая своего призвания, может так и зачахнуть на корню, физически и психически заболев, вкусив запретный плод себе на погибель.

А. Ананьев

- Все мне можно, но не все полезно и то, что русскому хорошо, то немцу, образно говоря, смерть. То, что 42-летнему мужчине может быть, даже и полезно, то 18-летней девушке, наверное, нанесет вред.

о. Артемий

- Поэтому говорим о нравственной разборчивости, говорим об ответственности творца за то, что он предлагает людям и говорим о необходимости очищать свое собственное сердце, чтобы приобщиться подлинной творческой энергии, той премудрости, которая снисходит свыше, которая кротка, тиха, чиста, целомудренна и исполнена благих плодов, как говорит апостол Иаков.

А. Ананьев

- И продолжаем говорить об искусстве с протоиереем Артемием Владимировым. Отец Артемий, вы несколько раз упомянули церковное искусство: Андрея Рублева, великое его произведение «Троица». И, направляясь сегодня на нашу встречу, я в машине размышлял знаете, о чем? О том, что выражение «церковное искусство», оно довольно противоречиво для меня, я объясню, почему: во-первых, все-таки слово «искусство» для меня во многом связано с искушениями и с постоянным поиском границ допустимого, с относительностью, фраза «я художник, я так вижу» многое объясняет, то, что один видит так, другой видит иначе, третий вообще это видит с другой стороны, взять хотя бы того же Мунка с его «Криком», ну вот он так видит. А с другой стороны, смотрите, сейчас я ступаю вообще на очень тонкий лед, и я это понимаю и заранее прошу прощения за неловкость формулировок: Священное Писание же - это не искусство, Священное Писание – это Слово Божие? А икона, получается, это тоже не искусство – это Образ Божий?

о. Артемий

- Искусство не в современном значении слова, где утвержден, на пьедестал вознесен творческий произвол, личная свобода художника, является неким божеством с маленькой буквы, постулируется неподотчетность, вражда в отношении всякой цензуры и прочие лозунги и тезисы. Там, где речь идет о служении Богу и назидании человеческих сердец символами вступает, несомненно, в силу, традиция, если условно мы называем иконопись искусством, то совершенно особого рода, где творческая фантазия художника укладывается в некое русло, где используется особый язык символов, где запрещается отсебятина в изобразительных средствах, где царствуют совершенно строгие математические законы, о которых пишет отец Павел Флоренский в статье «Об обратной перспективе», кстати, и в статье «О богослужении», как синтезе всех искусств. Здесь, безусловно, нужно говорить о том, что благодать Святого Духа, освящая линии, освящая цвета, действуя через сердце иконописца или церковного гимнографа, ставит главную задачу - прославление Творца, вочеловечивание Бога Слова, святых Его и поэтому требует от художника знания средств выразительности, знания, которые приходят к нему не по наитию только и не столько, сколько по ученичеству, умению воспринять этот язык, выработанный задолго до него. Однако не следует считать, что, скажем, иконопись или составление жития святого – это только какое-то копирование механическое, воспроизведение уже выработанных форм – нет, Божья благодать, живя в сердце художника в широком смысле слова, наполняя его душу, ищет выражения и, пользуясь подручными средствами, используя язык, выработанный до него, он всегда создает что-то новое, он одухотворяет эти образы своей творческой энергией, своими молитвами и поэтому мы хорошо различаем, скажем, в иконописи современной, копеистские какие-то вещи, ученические вещи и работы настоящих мастеров, находящих свободу в канонических формах как бы преизливается их творческая энергия и они не стеснены нисколько этими условностями, но через них вырабатывают свой собственный неподражаемый стиль, который называется школой и затем уже будут специалисты говорить: вот это из круга такого-то иконописца, тяготея к творчеству такого-то имени. В этом смысле Дух Святой, осеняя человека, никогда его не порабощает, но раскрывает полноту его творческих возможностей в очерченном русле канона.

А. Ананьев

- То есть церковное искусство, оно все-таки искусство, назовем его консервативным.

о. Артемий

- Оно запрещает произвол, оно держится определенного языка, посмотрите, как, например, изображается нагота Адама и Евы в наших миниатюрах, в летописных сводах, вы нигде не увидите принятой в западной живописи игры воображения, тем паче возрожденческой распущенности, там есть особые приемы. Между прочим, хорошо вспомнить и наши советские мультфильмы, работы, которые сообразованы были с детским восприятием, как выразительно и вместе с тем скромно они повествовали о любви Василисы Премудрой и Ивана Царевича, я сравнил не случайно с иконописью эти хорошо прорисованные советские мультфильмы, которые совершенно были чужды каких бы то ни было вольностей и именно возвышали, искусство должно быть величаво, просвещали, умягчали сердца, в отличии от мультиков-блокбастеров уже постсоветского времени.

А. Ананьев

- Даже и здесь все равно грань настолько тонка, что периодически возникают конфликты даже на этой почве, я сейчас вспомнил о дорогом протоиерее Вячеславе Перевезенцеве и его прекрасном храме под Черноголовкой, который он любовно восстановил из руин и сейчас это один из самых красивых храмов, который я знаю. В притворе этого храма фреска Адама и Ева, вот этот райский сад и Адам с Евой изображены настолько натуралистично, что это вызвало гнев прихожан даже.

о. Артемий

- Надо будет как-нибудь поподробнее узнать, о чем идет речь, я только вспоминаю скульптуру в бронзе у павильона метро Новокузнецкая, где Адам и Ева изображены тоже достаточно натуралистично…

А. Ананьев

- Ну а, кстати, мне нравится эта скульптура, она симпатична

о. Артемий

- Она вполне уместна для современного искусства и говорит о вечном, ведь, действительно, мы не должны быть мухами, которые садятся на грязные места, а должны созерцать некий логос, то есть высший смысл, который одушевляет то или иное конкретное произведение.

А. Ананьев

- Но я до сих пор не понимаю, как же так выходит, что на входе (как я вам благодарен, что вы вспомнили об этой скульптуре на входе)

о. Артемий

- К слову пришлось.

А. Ананьев

- Да, в центре Москвы на входе на станцию метро Новокузнецкая стоит скульптура, там действительно обнаженные Адам и Ева и ни у кого, ни у детей, ни у женщин, ни у мужчин не возникает вопроса, что они тут делают и ужас, как неприлично, закройте глаза, уберите это отсюда! Но если я точно также встану без одежды у входа в метро Новокузнецкая – это будет нарушение общественной морали и это будет ужасно. А почему?

о. Артемий

- Да, вы так не сделаете никогда, потому что это грех эксгибиционизма, это срывание покровов, потеря интимного стыда, это уже выплеск страстей, это, действительно, будет уже омрачающее, демоническое воздействие на людей, к искусству не имеющее никакого отношения, потому что все, наверное…

А. Ананьев

- Вот я и пытаюсь понять, в чем разница, ведь визуально ничего не поменялось

о. Артемий

- Намерения разные.

А. Ананьев

- Намерения разные?

о. Артемий

- Намерения, идейный смысл, духовная подоплека, одно дело – праотцы, вкусившие запретный плод, научившие поневоле человечество горьким уроком непослушания, другое дело – современное бесстыдство, которое, иногда претендуя на звание искусства своей целью имеет лишь заявить о своей индивидуальности самым болезненным путем оглушить человека любой ценой привлечь к себе внимание.

А. Ананьев

- И вот таким образом к концу нашей беседы благодаря отцу Артемию мы нашли довольно универсальный критерий оценки того или иного произведения искусства или вообще любого визуального проявления, Господь ведь целует намерение, и мы должны тоже оценивать именно их, в первую очередь.

о. Артемий

- Безусловно и сообразовываться, когда речь идет о самих художниках, сообразовываться с бессмертной личностью человека, с его бессмертным духом, понимая, что плоды наших рук должны не возбуждать низменные страсти и желания, но обращать мысли и чувства к вечному и непреходящему и таким образом любовь, подлинная любовь к человеку всегда подскажет художнику, где нужно блюсти грань, а где не стесняться в средствах выражения.

А. Ананьев

- Отец Артемий, я приглашаю вас в следующий раз на нашу беседу, когда у вас выдастся свободный вечер, я хочу обсудить с вами совесть, о которой мы немножко начали говорить и стыд. Говорят: ни стыда, ни совести, а говорят, что стыд и совесть – они, наверное, и делают нас человеком таким, каким бы нас хотел видеть Господь.

о. Артемий

- Ну что же, постараюсь подготовиться к этой глубокой теме.

А. Ананьев

- Да, об этом мы обязательно поговорим в следующий раз. Ну а пока я благодарю духовника Московского Алексеевского женского монастыря протоиерея Артемия Владимирова, спасибо вам большое. Я Александр Ананьев, это вопросы неофита в рамках «Светлого вечера». Слушайте каждый понедельник в восемь часов вечера. Ну а вернуться к нашей беседе всегда можно на нашем сайте radiovera.ru. До новых встреч, всего доброго.

о. Артемий

- До свидания.

Друзья! Поддержите выпуски новых программ Радио ВЕРА!
Вы можете стать попечителем радио, установив ежемесячный платеж. Будем вместе свидетельствовать миру о Христе, Его любви и милосердии!
Мы в соцсетях
******
Слушать на мобильном

Скачайте приложение для мобильного устройства и Радио ВЕРА будет всегда у вас под рукой, где бы вы ни были, дома или в дороге.

Слушайте подкасты в iTunes и Яндекс.Музыка

Другие программы
Домашний кинотеатр
Домашний кинотеатр
Программа рассказывает об интересном, светлом, качественном кино, способном утолить духовный голод и вдохновить на размышления о жизни.
Притчи
Притчи
Притчи - небольшие рассказы, наполненные глубоким духовным смыслом, побуждают человека к размышлению о жизни. Они несут доброту и любовь, помогают становиться милосерднее и внимательнее к себе и к окружающим.
Рифмы жизни
Рифмы жизни
Авторская программа Павла Крючкова позволяет почувствовать вкус жизни через вкус стихов современных русских поэтов, познакомиться с современной поэзией, убедиться в том, что поэзия не умерла, она созвучна современному человеку, живущему или стремящемуся жить глубокой, полноценной жизнью.
Ступени веры
Ступени веры
В программе кратко и доступным языком рассказывается о духовной жизни, о православном богослужении, о Новом и Ветхом Завете. Программа подготовлена по материалам проекта «Ступени веры» издательства «Никея».

Также рекомендуем