Поделиться
Гостьями программы «Светлый вечер» были научные сотрудники лаборатории исследования религии Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета Елена Павлюткина и Яна Михайлова.
Разговор шел о том, какие пути профессионального развития выбирают сегодня православные молодые люди.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед о различных сторонах жизни православных молодых людей в современном мире.
Первая беседа с Иваном Павлюткиным была посвящена вызовам, с которыми сталкиваются молодые люди (эфир 09.03.2026)
Вторая беседа с Еленой Павлюткиной и Яной Михайловой была посвящена выбору школьного образования (эфир 10.03.2026)
Ведущий: Алексей Пичугин
А. Пичугин
— Дорогие слушатели, здравствуйте. Это «Светлый вечер» на Светлом радио. Меня зовут Алексей Пичугин, рад вас приветствовать. Напомню, что на этой неделе мы говорим в рамках нашей программы «Светлый вечер», в рамках наших линеек — пяти программ, посвященных одной теме, говорим о проблеме выбора у православной молодежи. Проблема здесь скорее в данном случае это не кризис, хотя и кризис зачастую тоже, но это проблема, которая встает перед каждым человеком — учится ли он в школе, учится он в вузе, поступает из школы в вуз. Вот мы смотрим на православную молодежь и на выбор, который делают православные молодые люди с совершенно разных сторон. Накануне мы с сотрудниками лаборатории социологии и религии Свято-Тихоновского университета говорили о православных гимназиях, о соответствующем исследовании, которое проводила лаборатория исследования религии. И сегодня у нас в гостях вновь Елена Павлюткина, Яна Михайлова, научные сотрудники лаборатории исследования религии. И мы уже будем говорить про другое исследование и, соответственно, не про школы, а про скорее про вузы, и не только про вузы, вообще про выбор молодого человека, православного молодого человека после школы, причем не обязательно, как я понимаю, православная гимназия. Здравствуйте.
Е. Павлюткина
— Добрый день.
Я. Михайлова
— Здравствуйте.
А. Пичугин
— У вас исследование «Траектория образовательного выбора после школы», правильно, да? Расскажите об этом исследовании, что вы изучали. И сейчас мы в течение этого часа будем говорить о том, к каким выводам пришли.
Е. Павлюткина
— Это исследование родилось из запроса, наверное, нашего абитуриентского отдела — у нас православный университет, и к нам поступает много православных молодых людей. Мы знаем, что есть разные исследования образовательного выбора. И хотели мы понять, накладывает ли религиозность, принадлежность к православию, какую-то специфику, влияет ли как-то на выбор, образовательный выбор молодых людей после школы. Для этого мы поговорили, взяли интервью, глубинные интервью со старшеклассниками, первокурсниками и было несколько студентов второго курса, и их родителями о том, как они делали свой выбор после школы, чем заниматься после школы. Вот, наверное, в двух словах.
А. Пичугин
— То есть если мы накануне (если кто-то не слышал нашу программу, обращаем к нашему сайту, где хранится архив передач https://radiovera.ru/, там можно найти нашу вчерашнюю программу) говорили про исследование, посвященное православным гимназиям, и там вы опрашивали директоров православных гимназий, то есть здесь выборка шире. И что получилось по опросам школьников и родителей?
Е. Павлюткина
— Много можно разных тем затронуть. Так как это был не анкетный опрос, это был именно достаточно долгий разговор с каждым участником исследования, то спектр тем, которых мы касались, он очень широк. Мы можем выделять какие-то этапы, когда происходит выбор определяющий. Это, наверное, даже не из этого исследования, а в целом можно выделять там девятый класс, когда стоит вопрос о том, какие предметы по ОГЭ выбрать. Часто это переход дальше к направлению какому-то, уже более специальному в старшей школе или уход после девятого класса. И десятый класс — тоже дети начинают задумываться, молодые люди начинают задумываться о том, что они будут делать дальше. И одиннадцатый класс — уже такой самый стрессовый период жизни, когда нужно готовиться, нужно одновременно понимать, как ты сдаешь ЕГЭ, куда ты потом этот ЕГЭ будешь подавать. И вот мы попытались, например, описать эту ситуацию одиннадцатиклассников. И мы видели, что это ситуация очень высокой неопределенности, потому что нет понимания. Настолько много усилий надо приложить к подготовке — с одной стороны, с другой стороны — постоянно меняются правила игры, и ты находишься в ситуации высокой неопределенности, куда ты будешь это все подавать.
А. Пичугин
— Но это, наверное, характерно не только для православной молодежи, а в целом для молодого человека, которому там 16–17, едва 18 лет.
Е. Павлюткина
— Да, так и есть. Вообще многие результаты этого исследования, как нам показалось, в общем-то, православная молодежь выбирает примерно так же, как и неправославная молодежь. Есть некоторое влияние религиозности, но в целом вот это описание выбора, как будто бы очень похоже среди всех, наверное, старшеклассников.
А. Пичугин
— А есть ли у вас какой-то процент статистики, когда родители именно в православных семьях активно влияют на своих детей для того, чтобы они пошли именно в конфессиональные вузы, а мальчики в семинарию?
Я. Михайлова
— В нашем вот в этом исследовании нас больше интересовали не такие прямо настроенные на православный трек студенты, а студенты где-то вот на грани — когда, например, школьник воцерковился сам или родители считают себя православными, но не ходят в церковь. Поскольку, когда все настроены на православный образовательный трек, то вот они так по нему и пытаются идти. А вот что происходит, если это некоторая проблема? Что если это некоторый выбор между разными путями и колебания между тем, как жить? И здесь вот то, что говорит Лена, вот эта высокая неопределенность, она, в общем, нам показала, что это один из факторов того, что вот какую-то идею православности очень сложно встроить в этот путь. Поскольку и образование, и сам школьник делает некоторый каскад отборов — то есть в какой школе учиться, в какой вуз идти, на какую профессию я хочу. И школа тоже отбирает по экзаменам, например, и вуз по экзаменам. И вот эти взаимные отборы, и вся подготовка, и ориентация в них, и попытка их пройти, настолько занимают вот это вот поле внимания школьника, что, когда мы спрашиваем, там, например: «А вы разговаривали со священником о выборе профессии?» — «Нет. А как он мне может помочь?»
А. Пичугин
— Это, кстати, интересно. Потому что священник действительно вряд ли может помочь в выборе профессии. И, наверное, не самая лучшая история, когда священник — одно дело, он может знать хорошо семью этого школьника и посоветовать. Другое дело, если там молодой человек говорит: «А вы знаете, батюшка, я там хотел бы пойти на биофак, может быть, на химфак». А он говорит: «Нет, я благословляю тебя пойти на исторический факультет». Может быть, это потому, что он сам когда-то хотел поступить на исторический, или закончил исторический, или ему кажется, что исторический или филологический факультет больше там почему-то... Вот так же часто бывает. По крайней мере, бывает. А если молодой человек говорит: «Ну, а вот что, действительно, это мой выбор, я сам его должен сделать» — ответственность некая.
Е. Павлюткина
— И то, что вы говорите, это такой прямо, какой-то прямой очень путь. Ведь роль священника может быть и другой. Священник, по сути, это человек, который удерживает на себе очень много контактов с разными людьми. И вот этот школьник это только один контакт, и он через священника, может быть, может дойти до какого-нибудь биолога, если он хочет на биологический факультет...
А. Пичугин
— И так тоже, наверное, может быть, да.
Я. Михайлова
— В этом смысле нельзя сказать, что священник никак не может помочь. То есть, в теории он, во-первых, может выдержать какой-то осмысленный разговор о жизненном пути в принципе, — что я вообще, к чему я призван. Наверное. У нас нет богословского образования с Леной, но как будто бы вообще-то это очень важный разговор, и очень мало, когда есть у школьников возможность, чтобы этот разговор случился. В институте образования, например, были исследования, в которых, например, исследуются студенты первого поколения — студенты, у которых родители без высшего образования. И там, например, очень велика роль такого культурного гида — того, кто научил тебя, как вообще жить, так, чтобы ты мог получать это высшего образование. Потому что это не только знания. Это то, как ты ставишь цели, то что ты выдерживаешь там какие-то неудачи и продолжаешь пытаться и так далее. И в этом смысле, может быть, одна из гипотез в том, что священник может становиться таким культурным гидом, который может сориентировать, может, значит, поддержать, может вообще этот разговор инициировать — не в смысле ответить на то, кем ты будешь, но инициировать именно как бы рефлексию об этом.
Е. Павлюткина
— Да, вообще кажется очень важным — у нас были респонденты, которые рассказывали, например, там девочка, которая с мамой разговаривает, она говорит: «Вот мы с мамой гуляли и постоянно обсуждали мое будущее». Кажется, что очень важно в этом возрасте, когда кто-то с тобой просто обсудил хорошо, чтобы ты не принимал только, не действовал реактивно в этом выборе. Потому что очень много к тебе поступает всяких раздражителей, ты должен сразу все выбрать — у тебя большой стресс. И важно даже, чтобы просто кто-то с тобой поговорил, по-человечески поговорил, что ты-то на самом деле хочешь.
А. Пичугин
— Я напомню, что в гостях у Светлого радио сегодня Елена Павлюткина, Яна Михайлова, научные сотрудники лаборатории исследования религии Свято-Тихоновского университета. И мы говорим о исследовании, посвященном выбору молодых людей, которые они совершают после школы при поступлении куда-то — в вуз, не в вуз — насколько влияет то, что это православные молодые люди. А какие еще факторы влияют на этот выбор? Где исследование проводилось? Вот опрашивали двести директоров, порядка 200 школ, чуть меньше, православных гимназий. А здесь как эта выборка происходит?
Е. Павлюткина
— Здесь это качественное исследование. Наша задача была найти православных молодых людей и постараться сделать так, чтобы это не были вот наши ближайшие какие-то знакомые, и чтобы для нас это тоже какое-то было новое знание. Мы действовали по разным каналам, которые только смогли придумать. В некоторых вузах есть христианские клубы — мы попросили их разместить у себя, и те, кто откликнулся и готов был с нами поговорить, мы с ними поговорили. Были рассылки, например, по участникам олимпиад по православной культуре — тоже из них кто-то согласился поговорить. И, соответственно, дальше иногда мы просили тех, кто с нами пообщался, порекомендовать своих друзей, чьи-то родители соглашались поговорить. То есть это вот такой вот способ выборки. Были из разных регионов. Если говорить вот про...
А. Пичугин
— География тоже, конечно, интересна, да.
Е. Павлюткина
— Респонденты у нас были из очень разных регионов. И из Иркутска был кто-то, был из Перми, Сахалин. Москва, конечно. Многие были из Москвы.
А. Пичугин
— А были, вот как вы говорите, первое поколение — то есть молодые люди, которые поступают в институт, и чьи родители, бабушки, дедушки не имели высшего образования? И были ли в вашем исследовании молодые люди, тоже такого первого поколения православия, чьи родители не были православными, или которые, например, воцерковились вместе с детьми уже в осознанном детьми возрасте?
Е. Павлюткина
— Да, были молодые люди, которые воцерковились сами, где были те, у кого семья никак не идентифицировала себя с православием. Были те, у кого там один из родителей или оба родителя воцерковились тоже уже во взрослом возрасте, во взрослом уже, в сознательном возрасте детей своих. Вообще вот эта религиозность, она очень разнообразная, конечно. У нас есть какое-то вот свое, то, как бы что мы видим. Я думаю, у каждого, кто ходит в какой-нибудь приход, вот у него представление о религиозности такое, как у него в приходе.
А. Пичугин
— Да, безусловно. А тогда можно говорить об этом исследовании, о какой-то вот достоверности данных, данные, которые можно сравнивать между собой. Потому что, если картина настолько пестрая, то это скорее к разговору о степени религиозности, о религиозности общества. Или это в целом такой показатель российского общества определенного возраста?
Я. Михайлова
— Тут, наверное, можно говорить о типологии способов того, как молодые люди решают вот этот вопрос о том, что значит быть, что значит практиковать православие: что это значит для меня? И, например, для кого-то это две изолированные сферы: профессиональная и православная.
А. Пичугин
— Это как?
Я. Михайлова
— Например, школьник хочет идти на юриста и не хочет там до тридцати лет заводить семью, потому что «я хочу реализоваться», ну и такое дело.
А. Пичугин
— Внутри православной семьи, да? Попадает в категорию православной молодежи.
Я. Михайлова
— У него там да, он в православной школе, он верующий, он говорит, что я во всем разбираюсь. Но это фраза такая: «Это что-то внутри». Я вот эти все там призывы, не знаю, там, к многодетности, к еще к чему-то — ну, нет. Это, это моя вера. Если что, там, если меня спросят, я про православие отвечу, я про него знаю, там я хожу в церковь. Но все мои как бы православные профессиональные действия, ориентация, ожидания, они никак не связаны с вот этой моей частью души. Или, например, девушки могут сказать, что «вообще-то в православии есть некоторое мужское служение, а как бы женского нет».
А. Пичугин
— Ну, мальчики — пусть они в семинарию идут, а мне-то куда?
Я. Михайлова
— Да. Ну и как бы я просто пойду работать. Для женщин как будто бы...
А. Пичугин
— При этом как бы они остаются православными, они видят свою жизнь внутри.
Я. Михайлова
— Они идентифицируются, да. То есть объявление о наборе было так, что вот приглашаем православную молодежь — то есть люди откликнулись на это объявление, идентифицируют себя как православные. Но вот это вот разделение может быть довольно сильным. Либо же оно может выглядеть как-то, что я хочу пойти в университет в светский, поскольку я не хочу идти куда-то в конфессиональное учреждение, я не хочу, чтобы чужие люди рассказывали мне что-то про веру.
А. Пичугин
— Да, и такое тоже есть.
Я. Михайлова
— Да, что у меня есть, я верующий, я это все понимаю, люблю и практикую. Но, например, образование должно быть, ну, оно не должно быть светским, но как бы светское образование мне никак не повредит и никак не помешает.
А. Пичугин
— А среди мальчиков, которые могут пойти в семинарию и стать священниками, есть ли вот такой клинч? Потому что здесь, казалось бы, как раз вопрос выбора стоит очень — по крайней мере, то, о чем мы часто читаем, в том числе в православной литературе, что вот у мальчиков как раз всегда стоит выбор: пойти ли в семинарию или пойти в светский вуз. И даже священники говорят, что часто приходят за благословением люди, которые говорят: «Ну вот, батюшка, мне куда? Вот я бы, может быть, и пошел в семинарию, но я чувствую в себе призвание на медицинский поступать. Может быть, я закончу семинарию, поступлю на медицинский? Или наоборот. Или вот все-таки мне вообще не нужно светское образование?» То есть такое чувство, что здесь как раз этот выбор стоит в полный рост и проблема выбора.
Я. Михайлова
— И он даже может быть сложнее. Потому что, например, у нас был юноша, который говорил, что он хочет именно в светский вуз, поскольку среди православных он один из православных, а в светском вузе он может этот свет нести, да? То есть может это общение некоторое становится каким-то актуальным. Ты становишься действительно, ты видишь свои какие-то выборы и так далее. То есть это становится каким-то таким на фронтире. И в этом смысле то, что он не пошел в конфессиональный, не значит, что он забросил этот путь или служение. То есть он в себе это служение видит так. Либо наоборот, такая есть тоже проблематика (и, видимо, это тоже вопрос общения со священником) — такая моральная самодисквалификация, что я бы, может быть, и пошел на священника, но я же такой ленивый, я же там безответственный, я еще такой маленький. Ну то есть священник — такая планка высокая. Но она действительно, наверное, не очень-то низкая планка идти на священника. Но, вот эта вот такая самодисквалификация — мне кажется, это тоже какой-то повод для общения вообще-то со священником, а не такого как бы пережевывания внутри себя.
А. Пичугин
— Мне всегда казалось, ну это личное ощущение было, что семнадцатилетний молодой человек после школы, вот эта проблема выбора, она достаточно для него скоропалительна. В том смысле, что ему рано еще принимать какие-то вот такие важные решения. Очень немногие точно знают, куда они хотят поступать: в институт, в колледж или на какой факультет. Кого-то там — где-то талантливы, где-то нет, — подталкивают к выбору родители: ну давай-ка ты, у нас вся династия, как у меня говорят друзья, у нас все стоматологи, и ты пойдешь в стоматологи, потому что кто будет продолжать? А среди священников тоже часто бывает такое, что как это, у нас тут все до седьмого колена (таких немного, потому что там советский период был, но тоже есть) и ты тоже должен идти, — мальчику говорят. А с другой стороны, над мальчиком довлеет армия, а в вузе он может получить отсрочку, если он не хочет идти служить. А над девочкой вроде бы армия не довлеет, и поэтому она может еще подождать пару-тройку лет и потом определиться уже в более сознательном возрасте, куда она хочет поступать. Вот эта составляющая, она в вашем исследовании находит какое-то отражение? Что все-таки семнадцатилетний человек, он может быть еще не готов к такому важному выбору, одному из самых основных в своей жизни.
Я. Михайлова
— В принципе, школа устроена так, что у учеников практически нет шансов попробовать что-то и определиться. То есть это некоторая подготовка к экзаменам, а она, в общем, довольно сильно оторвана от того, что будет происходить потом на работе, например. И когда спрашиваешь абитуриентов, будущих абитуриентов: а что, вы думаете, будет происходить в университете? Они говорят: «Ну, будут нам давать профессию». Например. Или там: «Нам все расскажут, нам дадут».
Е. Павлюткина
— Там разберемся.
А. Пичугин
— За нас разберутся. Уже разобрались.
Я. Михайлова
— Да, то есть их представления (и как бы я говорю «их», хотя вот если вспоминать, как-как я поступала в университет) очень смутные. И это большая проблема. Но есть абитуриенты (есть такое понятие в социологии образования, такая образовательная агентность), которые могут выстроить некоторый образ будущего, как-то его проверить, обсудить и двигаться к нему — это специфичная такая компетенция, это не у всех абитуриентов встречается. И то, как какую роль в этом играет там семья и священник — это тоже большой вопрос. Очень многие родители, получив образование в советское время, не очень представляют, как образование работает сейчас.
А. Пичугин
— Да, и вот это правда очень большая проблема, я тоже с этим сталкивался неоднократно. Давайте мы об этом чуть подробнее сейчас поговорим, буквально через минуту. Я напомню, что в гостях у нас сегодня Елена Павлюткина, Яна Михайлова, научные сотрудники лаборатории исследования религии Свято-Тихоновского университета.
А. Пичугин
— Возвращаемся в студию Светлого радио. Друзья, сегодня мы говорим о выборе молодых людей после школы, выборе православных молодых людей, потому что вот эта конфессиональная особенность, она тоже, наверное, влияет. И мы пытаемся понять, как она влияет, вместе с научными сотрудниками лаборатории исследования религии ПСТГУ (Свято-Тихоновского университета), Яной Михайловой и Еленой Павлюткиной. Как раз мы перед этим небольшим перерывом начали говорить о том, что для большинства... не для большинства, для родителей, которые заканчивали вуз когда-то давно, они плохо себе представляют, как устроена система образования сейчас. Вот я, например, это вижу по тому, как старшее поколение говорит... Я не ребенок ЕГЭ, я никогда ЕГЭ, естественно, не сдавал, но все-таки, наверное, потому что я сам некоторое время работал в школе и у меня очень много друзей школьных учителей, я вижу плюсы ЕГЭ, которые, безусловно, есть. Потому что для старшего поколения, особенно вот в результате такого большого прессинга в начале двухтысячных, когда ЕГЭ появилось, там в середине нулевых, и когда нам говорили, что ЕГЭ — это плохо, старые учителя говорили, что знания по ЕГЭ точно нельзя проверить, сформировалось у старшего поколения такое резкое отрицательное отношение к единому госэкзамену. И, соответственно, наверное, здесь же и отрицательное отношение ко всей современной системе образования. Вот советское образование, оно было ого-го какое, потом у нас был кризис, а сейчас пойди пойми что. Вот как вы видите на уровне вашего исследования это как-то можно проследить, нет?
Е. Павлюткина
— Мне кажется, родители-то в основном не в советское время учились, уже сейчас — то есть это скорее, тут речь может идти о каких-то компетенциях, которыми обладают сами родители. В том числе компетенциях в поиске: как искать, как осуществлять поиск. Если ты видишь, что ребенок увлечен каким-то предметом, вот что ты следующим ты шагом должен сделать, если ты сам неспециалист в этой области: как ты можешь найти подходящее образование, как ты можешь устроить подготовку, что вообще делать? Как будто бы тоже для этого нужны какие-то умения и навыки. У кого-то они есть, у кого-то нет. Все по-разному используют их, по-разному свою стратегию выстраивают.
А. Пичугин
— А больше страхов у студентов — как-то вы очень интересно это обозначили терминологически: студенты первого поколения, да? А вот у их родителей больше страхов относительно будущего детей, если никто из них не учился в вузе, а вот ребенок решил поступить?
Я. Михайлова
— В социологии образования есть такая теория, что основной мотивацией, значит, поступления к вуз является поддержание статуса. То есть, если у родителей есть высшее образование, они, в общем, в основном будут настроены на то, чтобы у ребенка тоже было высшее образование. И скорее, наверное, можно сказать, что страх именно, какие-то тревоги возникают у тех, кто хочет, чтобы ребенок, не жить — не быть, но обязательно поступил в вуз. Потому что поскольку для студентов первого поколения неизвестно, какие проблемы там могут быть — то есть ты поступил, и вот да вроде все нормально. А дальше действительно что-то там, начинаются какие-то трудности — они, в общем, скорее неожиданные. Поэтому, в общем, ожидать и бояться их — они, я думаю, меньше ожидают их.
Е. Павлюткина
— Ну да. И, может быть, не такая проблема, если не поступит ребенок. Ну, я не поступал — и ребенок не поступит. Ничего страшного, как-нибудь проживем.
А. Пичугин
— А показывают ли ваши исследования сам выбор между вузом и колледжем, профтехучилищем и другими средними специальными учебными заведениями?
Е. Павлюткина
— Видите, мы в основном с одиннадцатиклассниками говорили или там со студентами уже первых курсов. Поэтому вот эта сфера, она практически была вне фокуса.
А. Пичугин
— Но мы говорили с вами перед эфиром, что среди православных семей запрос на получение высшего образования достаточно высок.
Е. Павлюткина
— Наверное, мы можем предполагать, что он такой же, как и среди неправославных, мне кажется.
А. Пичугин
— При этом мы вот, например, вчера говорили, что среди учеников православных гимназий, выпускников, процент успешного, более высокий балл по ЕГЭ, он более высокий, в среднем, чем в светских школах.
Е. Павлюткина
— Да, действительно, это так. Тут много смешивается вот этого определения православного молодого человека, да? То есть ты же не обязательно учишься в православной школе. Ты можешь и вполне успешно, я думаю, большинство православных детей учатся в государственных школах. То есть тут много всего намешано.
А. Пичугин
— А в целом, ведь у нас же есть православные средние учебные заведения, среднеспециальные. Так, навскидку — Свято-Дмитриевское училище сестер милосердия в Москве, наверное, есть еще какие-то. Опять же не очень понятно, какого уровня может быть среднее образование или каким может быть профессиональное среднее образование православное. Наверное, какие-то учебные заведения есть. Но я так понимаю, что у вас...
Е. Павлюткина
— В Ярославской области, мне кажется, есть, да.
А. Пичугин
— Может быть, не знаю.
Я. Михайлова
— Как бы в нашей выборке не было тех, кто выбирал именно как выбор между высшим и средним профессиональным — то есть, скорее, это, наверное, если я не поступил ни в какое высшее, я могу попробовать куда-то в СПО. Но мы с ними разговаривали про их намерения, а намерения они касались, как правило, одного-двух вузов.
А. Пичугин
— Сейчас же единый госэкзамен все-таки позволяет поступить, подать документы в большое количество вузов. То есть, если раньше молодой человек шел: я там буду поступать вот в такой там хороший... Ну ладно, там у меня не очень, может, высокие результаты, но вот в такой вот московский вуз или питерский, или еще какой-то. То сейчас можно там, по-моему, в пять подать — не помню точно, и из этих пяти один может быть какой-нибудь очень простой провинциальный вуз. Я знаю таких московских выпускников, которые сознательно, понимая примерно свой уровень и возможности поступления, пошли далеко не в московские вузы и переехали жить в регионы. И уж туда вот, скорее всего, возьмут.
Е. Павлюткина
— Вообще интересно, с единым госэкзаменом, что я тоже не сдавала ЕГЭ. И когда я поступала, мы ходили в вузы, потому что надо понимать, как ты там будешь сдавать их экзамены.
А. Пичугин
— Курсы были еще.
Е. Павлюткина
— Курсы, что-нибудь такое. И ты более-менее представляешь, куда ты идешь. Ну хотя бы как-то. А тут ты можешь подать свои результаты в разные вузы. В какой-то ты хотел, но, может быть, не попал, и попадешь ты совсем в другой, про который ты даже ничего не знаешь. Кроме того, что вот на Госуслугах вот он так называется и подходит тебе по предметам.
А. Пичугин
— А тут же важно, чтобы подходило по предметам, потому что все-таки ЕГЭ экзамены по выбору там должны быть соответствующие.
Е. Павлюткина
— Ну да.
А. Пичугин
— А что для вас было неожиданным в рамках исследования?
Я. Михайлова
— Нас один из таких вопросов (поскольку мы в ПСТУ и делали это для абитуриентского отдела ПСТУ) интересовало, как воспринимается конфессиональное образование. И, может быть, не совсем неожиданно, но что многих православных абитуриентов конфессиональное образование все равно настораживает. Поскольку остается все равно вопрос о том, каким образом эта компонента образовательная конфессиональная там реализуется. Есть различные типологии того, как вообще возможно преподавать что-то связанное с духовными дисциплинами. И, например, могло смущать, что, наверное, там просто требуют некоторые дисциплины, грубо говоря, совсем огрубляя, заучивания. А я не хочу. Я вот как бы не считаю, что это живая вера. И я православный, я там, не знаю, из многодетной православной семьи, я тоже хочу многодетную православную семью, но я вот лучше пойду в светский вуз, где не будет такого вот какого-то нерефлексивного традиционализма. Где-то, например, человек хотел заниматься православной теологией, абитуриент, и он специально выбрал светский вуз, поскольку есть некоторое представление о том, что светский равно нейтральный. То есть, если ты пошел в светский вуз, то там есть некоторая научная объективность, нейтральность, и там я смогу заниматься наукой. То есть, например, считается вот там, да, ПСТГУ — это место, где невозможна наука, считается.
А. Пичугин
— Хотя это странно, на самом деле, уже давно этот штамп развенчан хотя бы тем, что ПСТГУ — один из ну таких крупных достаточно российских вузов. Он, может быть, не по численности учащихся, но по известности, по участию в различных научных проектах сотрудников и студентов, он заметен.
Я. Михайлова
— Видимо, вот то, что вы говорите, это некоторая информация для взрослых.
А. Пичугин
— А, ну да, наверное.
Я. Михайлова
— Если ты школьник, ты видишь, там написано: Православный Свято-Тихоновский институт.
А. Пичугин
— Я сюда не пойду.
Я. Михайлова
— И как бы начинается сразу некоторое: а где, как это проверить? У тебя доступа внутрь... То есть есть те, кто идет в ПСТГУ, поскольку он там, не знаю, ходит в приход при ПСТГУ и знает: все священники прихода являются преподавателями ПСТГУ — ты можешь непосредственно пообщаться с ними и увидеть и решить для себя, подходит или не подходит. А для тех, кто, как сказать, смотрит на сайт и никогда не был, никогда не общался, значит, с сотрудниками, решить такое довольно сложно. Или сразу отметается у православных, у части православных абитуриентов сразу отметается конфессиональное образование, поскольку сразу предполагается, что...
Е. Павлюткина
— Ну да, здесь скорее, ты же можешь зайти там, посмотреть на сайты научных лабораторий, посмотреть какие-то индексы цитируемости какой-то научные метрики. Но школьник...
Я. Михайлова
— Да, но это надо ориентироваться.
А. Пичугин
— Но опять же, да, школьник, даже если он очень целеустремлен, хочет на соответствующий факультет, и даже если такой факультет есть, условно, в Свято-Тихоновском, он же действительно на индексы не будет смотреть и не очень в этом разбирается. Плохо, что в школе этому не учат, кстати. Может быть, где-то и учат и даже, наверное, в рамках дополнительного образования это есть. Но в целом, конечно, для современного мира, если там школьник предполагает занятия наукой, наверное, уже в одиннадцатом классе важно какие-то вещи из этого понимать.
Е. Павлюткина
— Да. Ну вот у нас еще и к разговору о том, что было удивительным. Для меня были удивительные кейсы — а мы их назвали «агентные абитуриенты», когда абитуриенты, находясь в среде, не предполагающей там переезд в Москву, получение высшего образования или получение высшего образования, но у себя в городе, скорее всего, вот в той ситуации, которую описывает человек, когда они могут выстраивать свой путь, ставить какой-то желаемый образ будущего и потихонечку разными путями, получая информацию, идти к этому пути, может быть, корректировать его. И у нас было несколько таких случаев. И для меня это были прямо очень интересные кейсы, когда ребята из регионов сами искали способы делать то, что им интересно, например, и поступать туда, куда они хотят. Это прямо здорово, мне кажется.
А. Пичугин
— Например? А можете пример привести?
Е. Павлюткина
— Ну вот мы говорили про культурных гидов. Один такой случай был, когда абитуриент из Северного региона, она нашла — у них воскресная школа, и это как раз абитуриент, которая сама пришла к вере, и стала ходить в храм и в воскресную школу. И в этой воскресной школе была учительница с кандидатской степенью по филологии, которая, выясняя, что интересно этой девочке, вот оказалось, что ей интересна журналистика и филология. И дальше они вместе как-то простраивали путь, как ей этим можно заняться, где найти такое место, где этому хорошо учат, в каких олимпиадах поучаствовать, как туда пойти, поступить и так далее.
А. Пичугин
— Я напомню, что в гостях у Светлого радио сегодня Елена Павлюткина и Яна Михайлова, научные сотрудники лаборатории исследовании религии Свято-Тихоновского университета. Видите ли вы — мы уже об этом говорили, но так как-то, скорее вскользь, — действительно какую-то принципиальную разницу в проблеме выбора между православными молодыми людьми, там поздними школьниками, ранними студентами и светскими их сверстниками?
Е. Павлюткина
— Отчасти, это то, о чем Яна уже говорила, что вот по-разному может православность соотноситься с твоим выбором.
А. Пичугин
— Да, она может по-разному соотноситься с выбором. Но когда мы берем в целом какую-то определенную выборку молодых людей 16–19 лет из абсолютно светских, ничего не знающих о Церкви или, по крайней мере, там как-то это не показывающих и молодых людей... Тут, кстати, на самом деле, ведь действительно, мы об этом тоже сейчас говорили, очень важно, что православные — это очень сложная для определения группа — это дети, которые сами пришли к вере, такие есть; это дети православных родителей, которые числятся православными, но себя, наверное, такими особо не ощущают; это те, кто просто ходят в храм, куда их водят родители, те, кто считает своей частью какую-то культурную и традиционную идентичности. И это, наверное, в определенной мере как раз и есть та сложность, с которой социологам приходится сталкиваться.
Е. Павлюткина
— Да. Ну вот если немножко про другие исследования говорить, то видно, что — это называется ранняя религиозная социализация, — то есть как раз когда вы ходите в храм в детстве, с семьей, влияет на то, как вы будете жить дальше, на вашу религиозность дальше и на ваши ценности. Поэтому может так казаться, что дети православных родителей как-то не ощущают себя специально православными. На самом деле это, конечно, очень сильно влияет на их жизнь в дальнейшем.
А. Пичугин
— В чем сложность для исследования, когда невозможно дать определение православной молодежи в каком-то единообразии?
Я. Михайлова
— Тут даже не только, с одной стороны, сложность вот этого единообразия, но и то, какие они выводы делают. То есть те, кто считают, что они воцерковленные, говорят, что странно было бы идти в православный вуз. Те, кто только-только там воцерковился, наоборот, очень хотят попасть в университет. И тут, наверное, в социологии образования вот этот вот переход, он описывается как-то, что человек размышляет о том, насколько он будет соответствовать вузу академически, социально и в данном случае религиозно. И на всех этих трех уровнях у православных есть какие-то свои особенности. То есть, например, на академическом есть некоторый вопрос о том, насколько будет научно то, что происходит в православном вузе. В социальном есть как ожидание того, что там будут гораздо более мягко, гораздо более содержательно и по-человечески общаться, как и то, что там собрались какие-то странные православные люди.
А. Пичугин
— Которые уж где они, где наука.
Я. Михайлова
— Ну, даже просто студенты, что это просто будут как бы очень православные люди. А это как для кого-то, кто не включен в общение с другими православными людьми, а просто сам пришел к православию, а вокруг в основном светские, довольно...
А. Пичугин
— Просто непривычная среда абсолютно.
Я. Михайлова
— Да, непривычная среда. Само вот это: будет ли моя православность как-то, как она будет соотнесена с православной средой вуза? Потому что это, может быть, очень интеллигентные преподаватели, все очень так рефлексивно и мягко, и там глубоко. А потом ты приходишь туда, и тебе, не знаю, при входе там какая-нибудь уборщица говорит: «А, ты без платочка», например, да? То есть какие-то представления...
Е. Павлюткина
— То есть мы пытались какие-то представления снять с абитуриентов. Причем в основном же это были абитуриенты, которые не к нам поступают — у нас, в общем-то, такая была задача. Потому что про тех, кто к нам поступает, мы что-то понимаем. Здесь это были часто студенты селективных вузов, либо...
А. Пичугин
— А что такое селективные вузы?
Е. Павлюткина
— Которые отбирают, как сказать, высокий входной балл.
Я. Михайлова
— Или это олимпиады, которые тоже сложно сдать всем хорошо. И это такое как бы древнее деление на селективные, неселективные вузы, где предполагается, что в среднем как-то люди сдают ЕГЭ, и вот те, кто сдает чуть лучше, с более высокими баллами ЕГЭ, то есть они отбирают такие некоторые сливки.
А. Пичугин
— А какие страхи у молодых людей перед светскими вузами, у православных молодых людей, основные?
Я. Михайлова
— Вот одно из удивлений, что, в общем-то, никаких. Поскольку если ты поступаешь в светский вуз, предполагается, что он нейтрален. Предполагается, что там ты можешь себе легко найти того, кто еще интересуется там православием, либо есть какой-нибудь христианский клуб, например. Или необязательно должно быть твоя православная жизнь совмещена в одной локации — то есть тут ты учишься, а в приход ты ходишь отдельно. И в этом смысле каких-то больших страхов по поводу светского вуза нет.
Е. Павлюткина
— Ну да. Но, наверное, мы можем не только говорить про влияние православия на выбор, но и про то, как этот выбор, на основании чего этот выбор делается вот в тех условиях, которые есть. И тут мы пытались выделить какие-то рамки, в которых размышляют абитуриенты и родители, выбирая тот или иной путь свой. И, например, одна из таких рамок, которая, может быть, очень так здорово звучит — это выбор дела жизни: когда люди ищут то, что их будет очень сильно увлекать, очень мотивировать. И именно акцент на поиске такого занятия. Даже не так важно, где тебя будут этому учить. А другая рамка, тоже достаточно распространенная — когда ты выбираешь способ достичь успеха. Тебе не так важно, чему тебя будут учить, чем ты будешь заниматься потом. Ты ищешь какие-то маркеры успешности, в том числе в университете: ты приезжаешь туда, смотришь, как там все устроено, какие люди там ходят мимо. И это тоже такой способ сделать выбор: ты просто выбираешь то, что поможет тебе пробиться как-то дальше.
А. Пичугин
— А не было ли отдельной категории «дети священников»? Поскольку тут тоже есть определенные нюансы, как мне кажется. Вернее, они есть в сознании таком, стереотипическом сознании общества.
Е. Павлюткина
— В выборке мы постарались отобрать, мы постарались сделать так, чтобы в выборке присутствовали дети священников, чтобы действительно посмотреть, отличается ли у них как-то способ действия.
А. Пичугин
— И отличается?
Я. Михайлова
— Мы не можем говорить, что дети священников так же выбирают. Но с теми, с которыми мы разговаривали — скорее нет. Скорее, например, у них это может быть выглядеть так, что у них есть опыт взаимодействия с православной образовательной средой — то есть они скорее ходили в какую-нибудь воскресную школу или еще что-то такое. И у них вот нет вот этой странной настороженности и стереотипов про православную образовательную среду. Они спокойнее относятся к идее обучения в конфессиональном вузе.
А. Пичугин
— Я так понимаю, что культурно тоже есть определенные стереотипы в обществе относительно семей священников. И есть какие-то реалии, которые говорят о том, что семьи очень разные. Это связано с тем, кем были родители до того, как отец стал священником, кем он был. Сейчас же опять же, когда первое есть первое поколение студентов, есть первое поколение священнослужителей. А они же тоже, наверное, там кто-то из светских семей, кто-то это вчерашние студенты, которые старше этих школьников там на несколько лет всего. Понятно, что у них еще нет взрослых детей, но все-таки. У кого-то из этих школьников там отец стал священником совсем недавно. А до этого это была обычная семья там, не знаю, инженеров, учителей, предпринимателей, кого угодно. То есть, мне кажется, культурная среда, культурный бэкграунд, он тоже достаточно сильно влияет.
Е. Павлюткина
— Наверняка, да. У нас, конечно, не было выборки вот такого разнообразия, чтобы были и такие семьи священников, и такие.
А. Пичугин
— Но тут и непонятно, как это делать.
Я. Михайлова
— Ну, тут мы, наверное, еще возвращаемся к тому, с чего мы начали беседу — о том, что а как священник может в этом поучаствовать? То есть, даже если ты папа-священник, то, в общем, ты, наверное, скорее папа, который пытается помочь ребенку там самоопределиться, чем... Вот каковы ресурсы священника в этом — это большая отдельная беседа.
А. Пичугин
— Ой, я не знаю. Тут даже, мне кажется, не то что это отдельная большая беседа, скорее, тут нельзя вычленить универсальных показателей.
Я. Михайлова
— И да, готовых ответов на данный момент нет. Хотя проблема, видимо, судя по нашим исследованиям, насущная.
А. Пичугин
— И стереотип просто, который родился на рубеже девяностых-нулевых, который нам говорит о том, что его родила такая условно православная среда и поддержала светская, что вот, помните эти благочестивые картинки: семья священника или православная семья, все собираются у стола под иконой. И уже понятно, там где-то написано и записано при рождении, что мальчик пойдет в семинарию, девочка пойдет на регентские курсы, и вот будет как-то так. Хотя в реальности, конечно, так не просто не происходит, так и быть не может. Ну, то есть, конечно, есть семьи, где там мальчик идет в семинарию вслед за отцом, чтобы стать священником. Но это скорее даже не исключение, это скорее рядовой случай, один из множества возможных вариантов.
Е. Павлюткина
— Ну да. Вообще тема семей священников, как будто это что-то очень интересное, потому что это же соприкосновение...
А. Пичугин
— С закрытым миром, как кажется многим.
Е. Павлюткина
— С закрытым миром, с какой-то традицией. Ты же становишься частью, наверное, чего-то уже. Даже если это священники в первом поколении. А если уж у тебя несколько поколений священников, то это вообще.
А. Пичугин
— Да, кстати, если несколько поколений священников, там может быть ситуация совсем другая. Как у меня у знакомых такая вот династийная история. Сначала одного готовили в семинарию, но он не пошел. Потом другого готовили в семинарию, но он не пошел. Потом уже перестали готовить кого-то...
Е. Павлюткина
— И он пошел.
А. Пичугин
— Никто не пошел. Просто в свое время там за кого-то пытались делать выбор, чтобы он поступил хотя бы в церковный вуз. Но вот там это тоже по-своему все реализовывалось. Как вы будете продолжать это исследование, если будете продолжать? Есть ли еще какие-то неохваченные, я не знаю, категории, молодых людей, неохваченные возможности что-то узнать?
Я. Михайлова
— Мне кажется, тут вот подсвечена была проблема этого соотношения образовательного трека и работы священника. Как возможно вообще размышлять во время самоопределения, включая православность, а не делая это изолированными какими-то областями, что православность — это я вот там не курю, не матерюсь. А, значит, образование или там профессию я буду выбирать, вообще не ориентируясь на это. Надо ли их совмещать, в чем проблема и так далее. Мне кажется, это уже не вопрос такого социологического исследования в поле — то есть как люди отвечают на этот вопрос, а это уже некоторая такая для священников, для их размышлений работа. И она скорее, наверное, уйдет в ПСТГУ — вот к священникам, к работе университета. И, наверное, если им понадобятся какие-то дополнительные эмпирические данные, то мы будем их делать. Но пока вот мы остановились на этой проблеме.
А. Пичугин
— А как ПСТГУ, кстати, может использовать результаты исследования вашего? То есть это же заказ администрации вуза, соответственно, вот для чего-то им нужно, это как-то применяется в работе университета, то есть в планировании.
Я. Михайлова
— Это, во-первых, вопрос вот этой профориентации, что абитуриенты некоторые, многие абитуриенты в некоторой растерянности и без культурных гидов. И вопрос — как организовать им эту поддержку. Даже не в смысле, чтобы они выбрали ПСТГУ, а в принципе, как это может быть для православных абитуриентов организовано. И второе — это как работать с этим стереотипом, что тут же какое-то мракобесие и ненаучность.
Е. Павлюткина
— Ну да. Вообще, мне кажется, это такой способ — то есть я бы не сказала, что это прямо заказ университета, это какой-то небольшой проект, который родился, да, в том числе из запроса университета. Но, мне кажется, это способ почувствовать вот эту среду старшеклассников, как-то примерно начать понимать, какие потребности есть, какие страхи, какие напряжения. И как можно действительно в чем-то помочь, как-то включиться, какая роль священников действительно в этом процессе может быть.
А. Пичугин
— Спасибо большое за этот разговор. Напомню, что мы на этой неделе говорим о проблеме выбора православной молодежи. Какая она, православная молодежь? Какие вызовы перед ней стоят? Проблема как кризис или не как кризис, а просто вот выбор. Сам выбор — это уже проблема, но она не кризисного характера, а его просто нужно сделать. Об этом мы говорим с нашими гостями. Сегодня это были Елена Павлюткина и Яна Михайлова, научные сотрудники лаборатории исследования религии Свято-Тихоновского Университета. Я Алексей Пичугин. Прощаемся. Всего доброго, до свидания.
Е. Павлюткина
— Спасибо.
Я. Михайлова
— До свидания.
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Женские образы в романе Льва Толстого "Анна Каренина"». Наталья Городилова
- «Благотворительность и театр». Игумения Елисавета (Позднякова), Илья Ильин
- «Женские образы в повести Достоевского „Дядюшкин сон“». Ирина Мелентьева
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Послание к Колоссянам святого апостола Павла
Поделиться
Кол., 253 зач., II, 1-7
Комментирует протоиерей Павел Великанов.
Тот, кто сажал деревья, знает: главное, чтобы саженец хорошо укоренился. Тогда процесс роста пойдёт быстро, а при хорошей погоде и достаточно питательной почве и плоды не заставят долго себя ждать.
Не просто так я вспомнил про саженцы — сегодня за богослужением в храмах звучат слова из 2-й главы послания апостола Павла к Колоссянам — давайте послушаем.
Глава 2.
1 Желаю, чтобы вы знали, какой подвиг имею я ради вас и ради тех, которые в Лаодикии и Иераполе, и ради всех, кто не видел лица моего в плоти,
2 дабы утешились сердца их, соединенные в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа,
3 в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения.
4 Это говорю я для того, чтобы кто-нибудь не прельстил вас вкрадчивыми словами;
5 ибо хотя я и отсутствую телом, но духом нахожусь с вами, радуясь и видя ваше благоустройство и твердость веры вашей во Христа.
6 Посему, как вы приняли Христа Иисуса Господа, так и ходи́те в Нем,
7 будучи укоренены и утверждены в Нем и укреплены в вере, как вы научены, преуспевая в ней с благодарением.
Апостол говорит о важности «укоренения» и «утверждения» христиан во Христе — без чего не будет никакого «преуспевания». Главную опасность апостол видит во «вкрадчивых словах» — по-гречески — Πιθανολογία — следуя которым неизбежным будет уклонение от истины и последующая вечная погибель.
У дерева корни выполняют сразу две задачи: питают его и удерживают в земле. При этом корни скрыты от глаз — и на поверхности практически ничего не видно, что именно происходит с корнями! В моей садоводческой практике бывало, что посаженное дерево вроде как начинает активно расти, а потом — засыхает. Когда его уже удаляешь, только тогда и видишь, что корни-то не прижились, не стали расти и развиваться — и растение погибло.
Что же апостол имеет в виду под «вкрадчивыми словами»? И здесь мне хочется вспомнить один интересный эксперимент — а именно «Биосфера-2», который проводился в США в начале 90-х годов ХХ-го века. Это был эксперимент с замкнутой экосистемой под стеклом — с целью попробовать создать полностью самодостаточную среду, которую потом можно было бы воспроизводить в том числе и на других планетах. Всё было продумано очень тщательно: работали самые лучшие умы! Но через какое-то время исследователи заметили: некоторые деревья быстро росли, а затем падали задолго до достижения зрелости! Причина оказалась неожиданной: в идеальных условиях дерево быстро «наращивало» массу — но древесина оказывалась... пустой, рыхлой, очень слабой, неспособной вынести даже собственный вес! Чтобы быть крепким — дереву нужно не только хорошее питание, но и ветер, и ураган, и перепады температур, и разные другие кризисы — вот только тогда оно и будет стоять, «как вкопанное»!
Вот как можно было бы понять предостережение апостола: будьте очень осторожны с теми, кто по отношению к вам — ласков, предупредителен, заботливо окутывает видимостью уюта и комфорта и исключает любой дискомфорт и неприятность! Возможно, вы и правда пойдёте вперёд в религиозной жизни «семимильными шагами» — да только вопрос: не уподобитесь ли вы тому самому рыхлому дереву в оранжерее, которое однажды даже свой собственный вес выдержать не сможет?..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Псалом 143. Богослужебные чтения
Поделиться
Можно ли счастье... выдать со склада?
С такого странного вопроса мне хотелось бы начать комментарий к 143-му псалму, который сегодня читается в храмах за богослужением.
Псалом 143.
Давида. [Против Голиафа.]
1 Благословен Господь, твердыня моя, научающий ру́ки мои битве и персты́ мои брани,
2 милость моя и ограждение моё, прибежище моё и Избави́тель мой, щит мой, — и я на Него уповаю; Он подчиняет мне народ мой.
3 Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нём, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание?
4 Человек подобен дуновению; дни его — как уклоняющаяся тень.
5 Господи! Приклони́ небеса Твои и сойди́; коснись гор, и воздымя́тся;
6 блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их;
7 простри́ с высоты ру́ку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от руки́ сыно́в иноплеме́нных,
8 которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
9 Боже! новую песнь воспою Тебе, на десятиструнной псалтири воспою Тебе,
10 дару́ющему спасение царям и избавляющему Давида, раба Твоего, от лютого меча.
11 Избавь меня и спаси меня от руки́ сынов иноплеме́нных, которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
12 Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изва́янные столпы́ в черто́гах.
13 Да будут житницы наши полны́, оби́льны всяким хлебом; да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на па́житях наших;
14 да будут волы́ наши тучны́; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших.
15 Блажен народ, у которого это есть. Блажен народ, у которого Господь есть Бог.
Антуан де Сент-Экзюпери в книге «Цитадель» вспоминает, как его отец помогал беженцам. Ещё ребёнком будущий писатель заметил: действительно, можно помочь нуждающимся людям, тем, кто оказался лишённым крова, семьи, безопасности. Можно облегчить — причём существенно! — их боль и страдания. И дальше автор говорит: «Бессмысленно снабжать людей счастьем как заготовленным впрок припасом».
Сегодняшний псалом прекрасно объясняет, почему мысль Экзюпери очень точна. Действительно, счастье со склада не выдаётся — оно, словно тонкая ткань, ткётся из множества почти невидимых, невесомых нитей — каждая из которых — и здесь я вверну еврейское слово из псалма — сплошной Хавэ́ль — пар, дуновение, дыхание — как и сам человек. Удивительное дело: всё вокруг нас — мимолётно, скоропреходяще, неустойчиво — но из этой ненадёжности и созидается нечто бесконечно важное, что невозможно получить ни на каком «складе»!
Обратим внимание ещё вот на какую деталь. Тот, кто хотя бы раз стоял за ткацким станком, знает, насколько это муторная, однообразная, неинтересная работа, требующая постоянного внимания и не прощающая ошибки. Но только так может появиться хорошая ткань. Мне очень откликаются эти слова Экзюпери о счастье: «Оно представилось мне благодатным плодом жизненного уклада, который вытруживает в тебе день за днём душу, способную чувствовать себя счастливой, а вовсе не получением задаром множества бестолковых вещей».
Как же это точно — «вытруживать день за днём душу!» Из тонких, прозрачных нитей будничной суеты — того самого «Хавэ́ль» — только и можно научиться на самом деле стать счастливым и благодарным Богу за ту жизнь, которую мы жительствуем!..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
Поделиться
Мы размышляли о главных смыслах проповеди святителя Илариона Киевского, произнесенной в середине XI века скорее всего в день совпадения двух больших церковных праздников: Пасхи и Благовещения Пресвятой Богородицы.
Святитель Иларион размышлял, как закон соотносится с благодатью, в чем состоит важнейшая задача закона как данных нам Богом заповедей, к какой свободе призван христианин, а также как Русь становилась христинаской державой, и какую роль в распространении веры в нашей стране сыграл князь Владимир. Мы говорили о том, какое отношение этот древний текст имеет к нам сегодня и в чем состоит его ключевое послание.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Константин Мацан
— Добрый вечер, дорогие друзья! На Радио ВЕРА программа «Истоки» — программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В студии мой дорогой коллега — Максим Печёнкин, главный режиссёр Радио ВЕРА. Привет!
Максим Печёнкин
— Всем добрый вечер! И Константин Мацан.
Константин Мацан
— Добрый вечер!
Максим Печёнкин
— Кость, я предлагаю вернуться к истокам и взглянуть на такую вещь, как русская мысль, на основы русской религиозной мысли. Тема эта многогранная, сложная, точек для отсчёта может быть очень и очень много. Но давай сегодня поговорим о таком произведении, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Это середина XI века.
Константин Мацан
— Да, действительно, это текст, от которого нередко принято отсчитывать возникновение на Руси самостоятельной мысли. Середина XI века — понятно, что это дела давно минувших дней и трудно установить точную дату, но тем не менее среди версий есть и такая, что мы знаем даже конкретный день, когда это было произнесено.
Максим Печёнкин
— И что же это за день?
Константин Мацан
— 26 марта 1049 года. День, когда в церковном календаре — а это бывает очень редко — Пасха совпала с Благовещением. И вот пресвитер Иларион, тогда ещё не митрополит, через несколько лет он станет митрополитом, тогда ещё просто киевский священник, произносит в киевском соборе Святой Софии пасхальную проповедь перед князем Ярославом, сыном князя Владимира, его семьёй и свитой. И вот от этого текста принято, повторюсь, отсчитывать начало самостоятельной русской мысли.
Максим Печёнкин
— Давай немного перейдём в тот временной отрезок, который мы с тобой сейчас очерчиваем. Середина XI века, время правления Ярослава Мудрого, время необычайного подъёма на Руси — духовного, политического. В самых разных аспектах можно об этом говорить. Всего около шестидесяти лет прошло с того момента, как князь Владимир крестил Русь, и уже строятся София Киевская, София Новгородская. То есть от языческого времени Русь отделяет чуть менее полувека— и происходит настоящий культурный взрыв.
Константин Мацан
— Это действительно поразительно. И это тот первый факт, который с рождением данного текста и связан. Я как-то услышал в одной лекции историка Церкви такую реконструкцию того, что представлял собой мир жителей этих славянских земель, жителей племенных союзов, которые, объединившись, стали Русью. Это сельская местность. Возникают уже какие-то поселения, претендующие на то, чтобы стать чем-то похожим на города, но всё-таки вокруг деревянные частоколы, простые деревянные избы. Вот такой был тот предкультурный контекст, в котором на Руси возникает христианство. А что вдруг начинают видеть вокруг себя жители этих земель после Крещения Руси? Воздвигаются каменные храмы по прекрасным византийским образцам. Это архитектура, которой человек в этих землях прежде не знал. В храмах появляются росписи, иконы — это искусство. В храмах появляются книги — это литература. Действительно, мы говорим о том, что приход культуры, возникновение русской культуры связаны именно с принятием Русью христианства. Поразительно, что по историческим меркам проходит буквально мгновение — пять-шесть десятилетий после того, как Русь принимает христианство, — и возникает такой литературный памятник, как «Слово о законе и благодати». То есть на Русской земле появляется священник, который читал книги, знакомился с литературой, имел духовных наставников, очевидно, знал иностранные языки и пишет проповедь, которая по своим литературным и богословским достоинствам не уступает византийским образцам. Среда, из которой эта проповедь могла бы произрасти, формируется за очень короткий исторический период. Это действительно культурный взрыв, и «Слово о законе и благодати» — свидетельство этого взрыва, его порождение, его символ, если угодно.
Максим Печёнкин
— Давай напомним нашим слушателям о том, кто вообще такой митрополит Иларион, потому что в данном случае, мне кажется, момент самой личности и даже происхождения этой личности очень важен, в том числе в контексте рассмотрения «Слова о законе и благодати».
Константин Мацан
— Абсолютно, да. Напомню: будем исходить из того, что «Слово» произносится в 1049 году. Повторимся, это не единственная версия историков, но в любом случае речь идёт примерно об этом периоде.
Максим Печёнкин
— Историки очерчивают приблизительно 1040–1050-е годы.
Константин Мацан
— Пресвитер Иларион, который в какой-то момент станет митрополитом Иларионом, — киевский священнослужитель. Он служил в церкви Спаса на Берестове в центре Киева, которая сегодня входит в ансамбль Киево-Печерской лавры. О нём летопись рассказывает, что он ходил на берег Днепра, чтобы молиться там в уединении, в лесах, и даже выкопал себе небольшую пещерку — «пещерку малу», как говорится в летописи, небольшую келью. Потом эту пещерку обнаружил преподобный Антоний, основатель будущего Киево-Печерского монастыря, и вот так, собственно, от этой пещерки Киево-Печерский монастырь и начал своё бытование. А в 1051 году пресвитер, то есть священник Иларион, собором епископов и в согласии с волей князя Ярослава становится митрополитом.
Максим Печёнкин
— И не просто митрополитом — он становится первым митрополитом-славянином по происхождению.
Константин Мацан
— Да, и это принципиально важно. Мы помним, что в то время Русская Церковь находится в составе Константинопольского Патриархата, то есть епископов на Русь поставляют из Византии, и по определению таким епископом мог быть именно византиец, то есть грек. И вот спустя буквально несколько десятилетий после принятия Русью христианства возникает глава Русской Церкви (или Русской епархии) из своих, из славян, потому что митрополит Иларион был русином. Это важнейший символ того, что Русь претендует на политическую субъектность, на самостоятельность. Своя Церковь, пусть пока и находящаяся в составе Константинопольского Патриархата, своя епархия, возглавляемая русским епископом, — это заявка на определённую силу, на самостоятельность. Любопытно, что после Илариона долгое время не было на Руси епископа из славян — снова были греки. Эта тенденция не стала тогда устойчивой, но в тот момент для Ярослава Мудрого это было принципиально важно. И вообще, когда мы говорим о «Слове о законе и благодати», о самом тексте и его главных темах, содержании, то это не только религиозная проповедь, произнесённая с амвона, — это ещё и начало, если угодно, социально-политической мысли о России. То, что потом даст обильные всходы в истории русской мысли: судьба России, предназначение, русский путь и так далее — всё это зарождается уже здесь. Русь стала христианским государством, и это ввело её в семью христианских народов, что для Илариона принципиально важно, ведь перед единым Богом все равны. С тех пор как Русь приняла христианство, она стала в очах Божиих такой же важной общностью, такой же важной семьёй, как и более древние христианские государства. Да, она младший брат по отношению к Византии в этой семье христианских народов, но младший не означает «второстепенный», не означает" подчинённый«. Он просто младший по времени рождения, а по миссии, по значимости, может быть, по предназначению — глядишь, младшему предстоит и превзойти старшего. Такое в истории бывало.
Максим Печёнкин
— Но, с другой стороны, это же не битва за исключительность. Это действительно о том, что все равны между собой и каждый относится к другому как к брату, то есть истинное христианство.
Константин Мацан
— Конечно. Речь здесь не идёт о том, чтобы кого-то непременно побеждать. Но тема того, что теперь предназначено Руси после того, как она стала христианской, у Илариона есть, и мы сегодня ещё, наверное, об этом скажем. Но будущая тема «Москвы — Третьего Рима» как хранительницы православия, Московского царства, которому поручено хранить православие, а «четвёртому Риму не бывать», то есть Москва — последний окоп, дальше отступать некуда, потому что дальше уже православие, которое сдавать нельзя, — эти мотивы начинают звучать уже здесь. А вторая тема, уже не историко-политическая, а более богословская, религиозно-личностная — именно о том, что закон как представление о религии, основанный на исполнении святых, важных, но всё-таки правил, отступает перед благодатью. А что такое благодать? Это то, в чём Бог являет Самого Себя человеку; то, что человек принимает верой. И теперь отношения человека и Бога не опосредованы нормами религиозного поведения, как это было в иудейском Законе, а могут стать непосредственными личными отношениями человека и Бога. И для Илариона это тоже очень важная тема.
Максим Печёнкин
— Вот смотри, здесь очень много духовно-поэтических образов — закон и благодать. Немного забегая вперёд и цитируя владыку Илариона, скажем, что он обращается к образам из Ветхого Завета — это Сара и Агарь, история Авраама. Но также он ссылается и на современный ему день. Расскажи о том, кому он посвятил свою проповедь, о конкретном человеке, потому что эта проповедь не только духовная и социально-политическая, она ещё и адресная.
Константин Мацан
— Да, и вообще очень интересно посмотреть на текст с этой стороны, потому что можно себе представить такую ситуацию. Предположим, что мы согласны с теми историками, которые указывают на дату произнесения этого текста — 26 марта 1049 года. Насколько я понимаю, почему такая дата возможна? Потому что в тот день в календаре совпали праздники Благовещения и Пасхи, такое бывает редко. И в «Слове о законе и благодати» слышны и богородичные, и благовещенские, и пасхальные мотивы. Из такой реконструкции текста делается предположение, что эти темы неслучайно объединяются в проповеди, ведь проповедь всегда произносится здесь и сейчас, по поводу конкретного события. И вот стоит тогда ещё пресвитер Иларион на амвоне. Кто перед ним в храме? Перед ним Ярослав Мудрый — правитель Руси, князя Владимира, и поэтому значительная часть «Слова» посвящена восхвалению князя Владимира. Ярослав Мудрый — тот, при ком был построен Софийский собор, в стенах которого эта проповедь и произносится. И самого Ярослава тоже имеет в виду произносящий это «Слово», говоря о духовном облике нынешнего правителя и о той миссии, которая лежит на нём, — продолжить дело его отца, князя Владимира. Это тоже важная часть «Слова». И наконец Софийский собор расписан. У историков есть предположение, что, как это часто делает проповедник в таких ситуациях, говоря о каких-то библейских сюжетах, Иларион мог указывать на стены храма: «Вот здесь Сара и Агарь, вот здесь Христос у Пилата, вот здесь апостолы...» Он подтверждает сказанное зрительным образом. Мы ведь неслучайно знаем, с какой целью храмы так подробно расписывались библейскими сюжетами: для тех, кто не умеет читать и не может прочесть книгу, есть наглядное Евангелие в красках.
Максим Печёнкин
— То, что сейчас назвали бы мультимедийными видами искусства.
Константин Мацан
— Абсолютно. То, что сейчас назвали бы конвергенцией.
Максим Печёнкин
— Костя, давай поговорим теперь о том, чему же посвящена эта проповедь.
Константин Мацан
— Любой хороший текст многогранен. Я предлагаю для удобства восприятия выделить три ключевых, магистральных сюжета, о которых хотелось бы поговорить. Ими, конечно, «Слово» не исчерпывается — и любой большой текст неисчерпаем, — но вот что мне кажется важным: первая тема — это, собственно, сама дихотомия закона и благодати...
Максим Печёнкин
— Дихотомия — это что такое?
Константин Мацан
— Разделение надвое. Вот эти парные категории — «закон» и «благодать», которые присутствуют уже в названии проповеди: откуда они берутся и что значат.
Максим Печёнкин
— То есть такое противопоставление или даже сопоставление?
Константин Мацан
— Да. Вторая тема связана с принятием Русью христианства и с тем, как это осмысляет митрополит Иларион, — то есть Русь как православное царство. И третья тема — собственно, фигура князя Владимира как очень важный сюжет. Мы знаем: князь Владимир — святой, есть день его памяти, 28 июля, День Крещения Руси. И, наверное, чтение «Слова о законе и благодати» позволяет нам посмотреть на этого святого как на живого человека...
Максим Печёнкин
— ... потому что для митрополита Илариона это был, можно сказать, современник.
Константин Мацан
— По историческим меркам — да. Как мы уже сказали, перед лицом Илариона находится сын князя Владимира — Ярослав, поэтому всё это очень близко. Но давай, наверное, начнём с цитаты из «Слова о законе и благодати», которая как раз подведёт нас к первой теме — о «законе» и «благодати» как понятиях.
Максим Печёнкин
— Да, к их сопоставлению или, как ты красиво сказал, дихотомии. Итак, давай процитируем:
«Что дал закон, и что — благодать? Прежде закон, потом она, благодать. Прежде лишь тень, потом — истина. А образ закона и благодати — Агарь и Сарра, рабыня Агарь и свободная Сарра: рабская прежде, потом — свободная».
— О чём сейчас говорит митрополит Иларион? Агарь и Сарра — образы из Ветхого Завета. Давай нашим слушателям напомним.
Константин Мацан
— Да. Агарь и Сарра — это Книга Бытия, примерно главы с 16-й по 21-ю, повествование о патриархе Аврааме, которому Бог обещал, что от него произойдёт обильное потомство, народ иудейский. Но почему-то у Авраама и его супруги Сары всё никак не рождались дети. И возникало в каком-то смысле даже сомнение: как же исполнится Божие благословение, как мы выполним это Божие обетование? И тогда Сарра предложила Аврааму сделать так, чтобы Авраам вошёл, как говорит Книга Бытия, к рабыне Агари, которая была служанкой в их доме, и от неё родил себе первенца.
Максим Печёнкин
— С житейской точки зрения Сарру, наверное, можно понять, потому что первенец в древнем мире, первый сын — это не просто продолжение рода, это сам род в концентрированном виде. Аврааму и Сарре уже довольно много лет, а первенца всё нет. Муж общается с Богом, Бог ему обещает потомство, но ребёнка всё равно нет. И, наверное, с точки зрения Сарры, нужно было как-то своими силами попытаться справиться с этой ситуацией, помочь исполниться тому, что обещано.
Константин Мацан
— Конечно, поступок Сарры, который нам сегодня может показаться странным, продиктован религиозными мотивами: не дать не исполниться Божественному обетованию. Для человека такой религиозной ориентированности это представлялось недопустимым. И, действительно, существовал обычай, по которому, если служанка рожала ребёнка на колени своей госпожи, этот ребёнок может считаться сыном хозяев. И вот Агарь рождает сына Измаила. Для митрополита Илариона очень важно, что именно Агарь — рабыня, а Сарра — свободная, и сначала рождается ребёнок у рабыни, то есть несвободный, тоже раб, но потом, как мы знаем из Библии, рождается Исаак, сын Авраама и Сарры, уже законный наследник. И вот с этой образностью митрополит Иларион работает. Сначала рождается сын от рабыни, потом — сын от свободной. Этот образ нужен ему, чтобы рассказать об этой паре закона и благодати. А откуда он сами эти понятия берёт? Во-первых, из Евангелия от Иоанна, где есть такие слова: «Ибо закон дан через Моисея; благодать же и истина произошли через Иисуса Христа». А главным образом эта тема подробно разработана у апостола Павла — в Посланиях к Римлянам и Галатам. Можем какие-то цитаты привести.
Максим Печёнкин
— Давай я прочитаю: «Ибо мы оправдывается верою, независимо от дел закона» (это из третьей главы Послания к Римлянам). А в пятой главе апостол Павел пишет следующее: «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». А что он пишет в Послании к Галатам?
Константин Мацан
— В Послании к Галатам апостол Павел называет закон «детоводителем ко Христу».
Максим Печёнкин
— «Детоводителем» — какое интересное слово.
Константин Мацан
— Педагог. Чуть было не сказал по-русски: «педагог». Кстати, я где-то встречал, что преподаватели школ или даже вузов иногда не любят, когда их называют педагогами, потому что педагог в древнем обществе — это человек, который водил ребёнка в школу.
Максим Печёнкин
— Функция, которую у нас сейчас, наверное, выполняют дедушки, бабушки и няни.
Константин Мацан
— Но апостол Павел очень точно использует здесь это слово. Действительно, роль закона, с его точки зрения, была в том, чтобы подвести человека к тому моменту, когда явился Христос. Почему? Что такое закон, как «детоводитель»? По апостолу Павлу закон, то есть религиозные нормы, регулировавшие жизнь иудейской общины, был нужен для опознавания греха, для указания на необходимость спасения от греха и оправдания. Вот как человеку узнать, что Богу угодно, а что нет? Как поступать правильно и тем самым оправдаться? Для этого есть закон, который регулирует твою жизнь. То есть закон как бы опосредовал отношения человека и Бога. Но после воплощения, после того как Слово стало плотью, когда Христос пришёл в мир и обитал среди людей телесно, как говорит Новый Завет, отношения Бога и человека уже не должны быть опосредованы законом — это не нужно. Теперь это могут быть непосредственные отношения человека и Иисуса Христа. Христос посылает людям в Святом Духе «благодать» — вот термин, который использует митрополит Иларион. Благодать принимается верой, и такое принятие может быть только актом свободы человека, свободным послушанием Богу. Поэтому в послании апостола Павла категории веры и свободы оказываются очень тесно связаны. В Послании к Галатам апостол Павел так и пишет: «К свободе призваны вы, братья». Здесь особенно важно оговорить для нашего современного сознания: речь о свободе именно от закона, то есть от норм религиозной жизни в том виде, в каком они были приняты в иудейской общине. Вот к этой свободе «призваны вы, братья», но не к свободе от нравственного суда собственной совести, не к свободе от нравственности.
Максим Печёнкин
— Я бы даже сказал немного по-другому — к свободе от инструкции.
Константин Мацан
— В каком-то смысле, да. Поэтому апостол Павел тут же отмечает: «... только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти». И в Послании к Римлянам, которое мы уже цитировали, есть такие слова: «Ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». И вот тут появляется наша образность Агари и Сарры.
Максим Печёнкин
— И, возвращаясь к митрополиту Илариону, я бы обратил ещё внимание вот на что: он очень часто употребляет слова «прежде» и «потом».
Константин Мацан
— Да-да. Прежде был закон как то, чему нужно подчиняться, а подчинение есть некоторая форма рабства в глубоком смысле слова, или какой-то несвободы. Поэтому первым рождается сын у рабыни Агари — это символ закона. А вот потом, после, приходит сын от свободной. Свобода, вера, благодать — вся эта тема Агарь, как свободной. И вот приходит благодать, которая после закона. В чём здесь принципиальная идея? Можно подумать, что то, что было раньше, древнее, оно более уважаемое и авторитетное.
Максим Печёнкин
— Конечно, это уже устоялось.
Константин Мацан
— Так принято было считать всегда. А митрополит Иларион как бы опрокидывает эту пропорцию: то, что пришло позже — совершеннее, оно завершает. И это не менее ценно, а в каком-то смысле даже более ценно, потому что это нечто последнее, это свершение предыдущих надежд. Поэтому то, что приходит позже, оказывается более главным.
Максим Печёнкин
— И знаешь, какой здесь ещё интересный момент? Поскольку мы говорим о Божественном, Иларион тоже делает на этом акцент: да, благодать пришла позже и оказалась совершеннее, но фактически она была древнее того, что было первым во времени, потому что Бог ещё до начала веков изволил и промыслил Сына Своего в мир послать и через Него благодати явиться. То есть благодать, получается, с одной стороны, даже первее закона по времени.
Константин Мацан
— Да, так и есть. И, продолжая ту фразу, которую ты процитировал в «Слове о законе и благодати», Иларион пишет: «Безвестное же и тайное Премудрости Божией сокрыто было от ангелов и от людей, не как не явное, но утаённое и в конце века должно явиться». То есть, конечно, у Бога изначально был Промысл и, если угодно, план послать в мир Своего Сына ради спасения мира, но до времени это было неявно, утаено от людей. Поэтому нужно было, чтобы пришёл закон, как сначала Агарь родила Измаила, чтобы потом, позже, со временем явилась и стала явной благодать в Иисусе Христе.
Максим Печёнкин
— И вот как об этом говорит сам Иларион:
«Как отошёл свет луны, когда солнце воссияло, так и закон — пред благодатью явившейся; и стужа ночная побеждена, солнечная теплота землю согрела. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи при свече закона себя утверждали, христиане же при благодатном солнце своё спасение зиждут. Ибо иудеи только тенью и законом утверждали себя, а не спасались, христиане же истиной и благодатью не утверждают себя, а спасаются. Ибо среди иудеев — самоутверждение, а у христиан — спасение. Как самоутверждение в этом мире, спасение — в будущем веке. Ибо иудеи о земном радели, христиане же — о небесном».
Константин Мацан (после перерыва)
— На Радио ВЕРА программа «Истоки». В студии мой коллега — главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин и я, Константин Мацан. Мы продолжаем вслушиваться и вчитываться в «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона — древний текст, проповедь середины XI века, от которого, напомню, принято отсчитывать начало самостоятельной мысли на Руси, то есть это самый-самый исток. И продолжаем обсуждать ключевые сюжеты этого текста.
Максим Печёнкин
— Кость, о дихотомии закона — о сопоставлении закона и благодати мы уже поговорили в предыдущей части. Давай теперь перейдём к новой теме.
Константин Мацан
— Вот теперь как раз вторая тема — принятие Русью христианства. И давай прочитаем ещё один фрагмент, который позволит нам к этой теме перейти.
Максим Печёнкин
— Давай (читает цитату).
«Самоутверждение иудейское скупо от зависти, ибо не простиралось оно на другие народы, оно стало лишь для иудеев, а христиан спасение благо и щедро простирается на все края земные. Так иудейство, хоть и прежде было, — отошло, но благодатью христиане возвысились. Закон прежде стал и вознёсся в малом, и отошёл; вера же христианская, после придя, первейшей стала и распространилась на множество языков, ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле».
Константин Мацан
— Думаю, что современного слушателя может в чём-то смутить такая, как кажется, антииудейская риторика в словах митрополита Илариона. Если она звучит сегодня для нас, может быть, неполиткорректно или ксенофобски, это вполне объяснимо с точки зрения нашей современной психологии. Но ведь такой текст нужно читать в контексте эпохи, а в то время человек другой религиозной традиции — это человек другой общины, другого народа, другого политического субъекта, и критика «партнёров» вполне нормальна для подобного дискурса.
Максим Печёнкин
— Знаешь, я бы даже сказал больше: вышел за границы своего частокола — уже попал в другую местность.
Константин Мацан
— Да! Но есть ещё один исторический момент: ведь в памяти митрополита Илариона и вообще жителей киевских земель того времени ещё живы воспоминания о Хазарском каганате — крупном соседнем иудейском государстве, от которого Русь терпела набеги, платила дань и с зависимостью от которого покончил ещё князь Владимир. Поэтому такая, как кажется, антииудейская риторика во многом продиктована историческими обстоятельствами.
Максим Печёнкин
— И давай отметим ещё, что в Хазарском каганате основной религией было иудейство как раз. Поэтому для митрополита Илариона так живы те образы, про которые он говорит.
Константин Мацан — И неслучайно в самом тексте «Слова» митрополит Иларион называет Владимира: «каган наш Владимир». То есть титул «каган», глава каганата, как бы теперь переходит к князю Владимиру.
Максим Печёнкин
— Как интересно! То есть не цезарь, не кесарь, не император, не король — каган.
Константин Мацан
— И ещё один важный момент, быть может, самый важный для митрополита Илариона, — указание на то, что иудейский закон был тем, что дано и как бы замкнуто внутри одного конкретного народа — иудейского. То есть это было явление внутринациональное. А христианство, основанное на благодати Иисуса Христа, — это религия мировая. Она для всех народов, для каждого народа в равной степени. Вот те очень сильные слова, которые мы только что процитировали: «Ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле». Для Илариона это принципиально важно. Всё, что сказано о достоинстве христианства как религии, теперь применимо и к Руси после её Крещения князем Владимиром. И Иларион особо это подчёркивает. В этом, может быть, и состоит основной пафос его проповеди.
Максим Печёнкин
— Наверное, надо отметить, что для него самого это было очень актуально, потому что, несмотря на то что в данный исторический момент Православная Церковь на Руси находится в иерархическом подчинении у Византии, он, Иларион, становится первым митрополитом-славянином.
Константин Мацан
— Да, и все христианские народы равны перед Богом — это принципиально важно. В том числе и Русь теперь становится частью этой семьи. И на этом Иларион настаивает. Как ты совершенно справедливо говоришь, Русь к этому моменту совсем молодое христианское государство; может быть, самое молодое на тот момент в семье христианских народов. Но, возвращаясь к этой теме, младшее не означает подчинённое, второстепенное, ведь перед Богом все равны. И здесь Иларион использует ещё один библейский образ — повествование о двух сыновьях патриарха Иакова — Манассии и Ефреме. Вкратце напомню: Манассия был старшим, Ефрем — младшим. Но Манассию, как говорит Библия, Иаков благословил левой рукой, а младшего Ефрема — правой. А поскольку правая рука символически считается более значимой, чем левая, то Ефрем, младший, как бы стал выше старшего, возвысился над старшим. И этот образ Иларион привлекает для указания на некое, если угодно, предопределение, некий Божий Промысл о Руси. Младшему брату — Руси, молодому христианскому государству — может быть, предстоит не только встать вровень со старшими христианскими народами, но и в каком-то смысле в будущем даже их превзойти.
Максим Печёнкин
— Кость, давай теперь поговорим о третьей теме, которую мы заявили в начале программы, — о посвящении князю Владимиру.
Константин Мацан
— Да. Всё, что связано с князем Владимиром, даже значительная часть «Слова» является таким гимном князю Владимиру. Митрополит Иларион сравнивает его, например, с императором Константином: как император Константин (мой небесный покровитель) прекратил гонения на христианство в Римской империи, так Владимир принёс христианство на Русь. Вот у Константина была мама — царица Елена, христианка, а у Владимира была бабушка — княгиня Ольга. И та, и другая оказали влияние на будущих христианских правителей. Царица Елена отправилась на раскопки в Иерусалим, там обнаружила Крест Господень и привезла его в Византию... Кстати, с тех пор, насколько я знаю, святая Елена считается покровительницей археологов. И так же, только уже символически, княгиня Ольга и князь Владимир принесли Крест, то есть Крещение, на Русь. Митрополит Иларион сравнивает князя Владимира даже с апостолами. Мы и называем его равноапостольным князем Владимиром, потому что, например, апостол Марк принёс христианство в Египет, апостол Фома — в Индию, а князь Владимир — на Русь.
Максим Печёнкин
— Но, знаешь, обращение князя Владимира и княгини Ольги было более драматичным, чем у Константина и Елены. И князь Владимир, и княгиня Ольга прежде были ярыми язычниками. Можно сказать, что это было не просто принятие новой религии, а подлинное обращение ко Христу. И в том фрагменте, который я сейчас хочу процитировать, митрополит Иларион как бы говорит, что у Бога все живы. Он восхваляет князя Владимира и обращается к нему лично, во втором лице, называет его «ты», как близкого друга. И вот что говорит митрополит Иларион:
«Как уверовал? Как разгорелся ты любовью Христовой? Какой вселился в тебя разум, выше разума земных мудрецов, чтоб Невидимого возлюбить и на небесное подвергнуться? Как взыскал Христа, как предался Ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай, учитель наш! Откуда тебе повеяло благоухание Святого Духа? Откуда испил ты памяти будущей жизни сладкую чашу? Откуда вкусил и увидел, как благ Господь? Не видел ты Христа, не ходил ты за Ним — как учеником Его сделался? Иные, видев Его, не уверовали, ты же, не видев, уверовал. Поистине сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, речённое к Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“».
Константин Мацан
— Действительно потрясающие слова, мне кажется. Мы часто дискутируем о таком вопросе: не было ли Крещение князя Владимира исключительно политическим решением, чтобы заручиться поддержкой Византии? Исходя из сегодняшней психологии, довольно скептической по отношению к религии, было бы просто объяснить религиозное обращение князя Владимира какими-то прагматичными причинами: сам, может быть, и не верил, но нужно было подружиться с Византией. Но вот почти современник князя Владимира показывает, как это переживалось тогда, как это чувствовалось, по крайней мере самим Иларионом. Для него это не был просто политический поступок, но действительно обращение ко Христу, Которого князь Владимир не видел ходившим по земле, но Которого, как и апостол Павел, встретил в своём сердце и принял как Распятого и Воскресшего Бога. И Иларион не сомневается, что это настоящее обращение сердца ко Христу Спасителю.
Максим Печёнкин
— И справедливости ради надо отметить: если бы всё это было сделано только в угоду Византии, то христианство на Руси, наверное, долго бы не продержалось, потому что отношения с Византией бывали очень разными. А вера осталась жива.
Константин Мацан
— Мы уже сказали сегодня, что это проповедь, произнесённая перед сыном князя Владимира — Ярославом Мудрым, в крещении Георгием. И к нему тоже обращается в своём слове митрополит Иларион. Мне кажется, это нужно процитировать, чтобы мы просто ощутили некий аромат этого «Слова» и самой ситуации здесь и сейчас, как священник с амвона обращается к тому, кого видит перед собой в храме.
Максим Печёнкин
— Но митрополит Иларион ведь не просто обращается к Ярославу Мудрому — он обращается к нему через его отца, через князя Владимира. Собственно, вот что пишет митрополит Иларион:
«Восстань, о честная глава, из гроба твоего! (обращаясь к Владимиру) Восстань, отряси сон! Ибо не умер ты, но спишь до всеобщего восстания. Восстань, не умер ты! Не надлежало умереть тебе, уверовавшему во Христа, Который есть жизнь, дарованная всему миру. Отряси сон свой, возведи взор и узришь, что Господь, таких почестей сподобив тебя там, на небесах, и на земле не без памяти оставил в сыне твоём. Восстань, посмотри на чадо своё, Георгия», — то есть на Ярослава Мудрого, — «посмотри на возлюбленного своего, посмотри на того, что Господь извёл от чресл твоих, посмотри на украшающего престол земли твоей — и возрадуйся, и возвеселись».
Константин Мацан
— Мне кажется, мы обозрели, насколько возможно было сделать бегло, основные темы этого текста: пор закон и благодать, про принятие Русью христианства и про саму фигуру князя Владимира. Но теперь, наверное, хочется поговорить не только об этом тексте, а о нас. Вот мы сегодня читаем этот текст — что он нам даёт? Почему он не просто «преданье старины глубокой», а что-то про сегодняшний день?
Максим Печёнкин
— Слушай, почти тысяча лет прошла, без малого.
Константин Мацан
— Да. И мне кажется, что эта тема есть. Я неслучайно заговорил о том, что Илариону представляется: младший брат Русь нет-нет, да и превзойдёт старшую Византию. Как будто какое-то пророческое видение будущего у Илариона просыпается, потому что здесь начинаются истоки концепции, которая в XVI веке оформится в словах «Москва — Третий Рим». Просто у Илариона это ещё пока не Москва, Москвы никакой нет в это время, но Киев как Новый Иерусалим, как наследник Иерусалима и Второго Рима — Византии, вот теперь православие и в Киеве. А «Москва — Третий Рим» — это уже о том, что после Ферраро-Флорентийской унии, после того как, как принято было тогда считать, Византия, заключив унию с Римом, не сберегла чистоту православия, единственным православным царством в XVI веке оказывается Московская Русь. И псковский старец Филофей, от которого мы эту концепцию и знаем, пишет в посланиях к Василию III и другим лицам, что «Москва теперь — Третий Рим, а четвёртому не бывать». По большому счёту, эта вечная тема о предназначении Руси как хранительницы православия начинается с самого начала в истории русской мысли, уже у митрополита Илариона. Это тема вечная, сквозь века.
Максим Печёнкин
— А знаешь, что меня всегда смущало в этой фразе, в этой теме? Меня смущал некий возможный налёт гордости или самопровозглашения такого: «Третий Рим, четвёртому не быть». Нет ли здесь какого-то высокомерия?
Константин Мацан
— Это очень точный вопрос. Я тоже об этом много думал и читал разные размышления на эту тему. Мне кажется, здесь важно разделить два понятия: мессианство — от слова «мессия», и миссию — от слова «миссия». Мессианство — это представление о том, что нам, допустим, как Русскому царству, если мы встанем на позицию человека XVI века, дано сокровище — православие, и поэтому мы самые крутые: вот ни у кого нет, а у нас есть! Мы — мессия, мы — Божии избранники. И это, конечно, уже про гордость, про самовозвышение.
Максим Печёнкин
— Здесь как раз отличие от того самого закона, о котором говорит митрополит Иларион.
Константин Мацан
— Очень точно, согласен. А вот второе — это миссия: нам поручена задача хранить православие. И это задача, с которой ещё можно не справиться, если не быть православным в сердце, если не воспринимать это по-настоящему, как нечто очень значимое, а не просто слова. Миссию можно провалить. И это совсем не о нашем достоинстве или самовозвышении. Об этом замечательно сказал в интервью в программе «Парсуна» в своё время историк и философ Николай Николаевич Лисовой. Когда он вспоминал концепцию «Москва — Третий Рим», то сказал примерно так: «Это не про то, что мы самые крутые, мы империя и всем по шапке надаём. Это про то, что мы — последний окоп. Вот отступать некуда. За нами православие и вера, которую нужно беречь, хранить, не предавать». Это про миссию, повторюсь, а не про самовозвышение. С миссией ещё можно не справиться. В каком-то смысле, может быть, и не хочется эту миссию на себя брать, но кто ещё, если не мы? Причём «кто ещё, если не мы» — в смысле исторических обстоятельств. Просто так сложилось, что это выпало нам каким-то Божиим Промыслом. И в этом смысле, может быть, мысль митрополита Илариона можно выразить одним таким выражением: «Русь, храни веру православную!» Только мы привыкли... По крайней мере я часто воспринимал это, как лозунг с рекламы: сразу представляются какие-то большие билборды на дорогах, такой лубок, если угодно. Но ведь это очень глубокие слова, если в них вслушаться. И особенно важен здесь глагол в повелительном наклонении. Это поручение, то, что требует усилий, требует внутренней духовной мобилизации. И если мы читаем уже позднейшие тексты, а именно послания старца Филофея, в которых возникает тема «Москва — Третий Рим», то по тексту видно, что это не о возвышении, а о поручении, которое старец псковского монастыря как духовное лицо озвучивает правителю Руси Василию III. Это миссия, которую нужно не провалить. И ещё одна тема, уже не историко-политическая, а сугубо человеческая, которая, мне кажется, красной нитью проходит через «Слово о законе и благодати», — тема о том, что переход от язычества, от поклонения идолам к христианству — это не просто смена веры. Это освобождение в подлинном смысле слова. Давай прочитаем на эту тему фрагмент.
Максим Печёнкин (читает фрагмент из «Слова о законе и благодати»)
«Ибо вера благодатная распростёрлась по всей земле и достигла нашего народа русского, и озеро закона пересохло; евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, и уже не идолопоклонниками зовёмся, но христианами, не без упования ещё живущими, но уповающими на жизнь вечную. И уже не как прежде, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но Пречистую Кровь Христову вкушая, спасаемся. Все народы помиловал преблагой Бог наш, и нас не презрел Он, восхотел и спас нас и привёл в познание истины. Тогда как пуста и иссохша была земля наша, ибо идольский зной иссушил её, внезапно разлился источник евангельский, напояя всю землю нашу. Тогда как слепы были мы и не видели света истины, но блуждали во лжи идольской, к тому же глухи были к спасительному учению, помиловал нас Бог, и воссиял и в нас свет разума к познанию Его».
Константин Мацан
— Мне кажется, это очень важные слова. Действительно, говорит митрополит Иларион, как бы вторя Евангелию, что «мы были народом, чуждым Богу, были Ему врагами, а теперь названы Его сынами». Категория сыновства ведь очень важна в Евангелии и в контексте Нового Завета. Сыновство противоположно категориям раба и наёмника. Об этом много пишут святые отцы: раб — тот, кто следует воле Бога из страха наказания, наёмник — тот, кто следует воле Божией (или хотя бы стремится следовать ей) ради вознаграждения, а сын подчиняется отцу из любви, зная, что отец любит и плохого не посоветует, и если он будет вести себя не так, то просто огорчит папу. Поэтому категория сыновства — категория освобождающая. Мне кажется, нам это внутренне вполне понятно. Наверное, среди нас нет в прямом смысле слова язычников, но каждому может быть не чуждо какое-то маленькое суеверие: «вот если я сейчас не сделаю какого-то символического жеста, вдруг произойдёт что-то плохое?» Но ведь это подчинённость, рабство перед какими-то безликими силами, которые над тобой довлеют. И насколько освобождающей оказывается вера в Бога, Который есть Любовь, Который не действует по отношению к тебе как механический принцип, к Которому можно обратиться, с Которым можно быть в отношениях, у Которого можно просить прощения и Которого можно благодарить. Это про свободу. И вот об этой свободе духа в Боге и перед Богом митрополит Иларион тоже много говорит. И мне кажется, поскольку эта тема вечная и человеческая, непреходящая, в этом и состоит актуальность «Слова о законе и благодати», о котором мы сегодня так интересно поговорили.
Максим Печёнкин
— Дорогие друзья, в эфире была программа «Истоки». В студии был я, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин, и автор, ведущий — Константин Мацан.
Константин Мацан
— Ровно через неделю мы вернёмся к «Истокам».
Все выпуски программы Истоки
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
- «Михаил Новосёлов. "Забытый путь опытного богопознания"»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»
