Сын священника, в молодости он, однако, избрал путь разбойной жизни; затем покаялся и стал монахом-миссионером на крайнем Севере, у самых норвежских пределов. Слава о его делах дошла далеко: проповедник был принят и поддержан царём в Москве. Он трудился ради обращения ко Христу небольшого коренного северного народа — саамов, или лопарей, как их называли в древности на Руси.
Всё это сказано про преподобного Трифона Печенгского — «чудотворца, лопарский народ просветившего святым крещением», как сказано в его житии.
Преподобный Трифон (в миру — Митрофан) родился в тысяча четыреста восемьдесят пятом году в Торжке, входившем в состав Новгородской земли. Он рос в благочестивой семье и с детства любил богослужение. Это, по словам жития, «церковное божественное семя» помогло святому в трудные годы.
Ведь, повзрослев, он отошёл от церковной жизни, стал атаманом шайки разбойников. Как через много лет написал голландский путешественник Симон ван Салинген, близко сошедшийся со святым Трифоном, «много народу ограбил и разорил он на границе и много крови пролил, в чём раскаялся и о чём горько сожалел».
Митрофан вернулся к вере, решил оставить прежнюю жизнь и уйти на самый крайний север, к Студёному морю, как называли на Руси Северный Ледовитый океан. Однажды будущий святой услышал призыв Божий идти в безлюдное место, которое он и нашёл у реки Печенга. Там, среди приполярных лесов и тундры, он начал свою проповедь, обращённую к народу лопарей (современных саамов).
Саамы, коренные жители Приполярья, поначалу приняли проповедника весьма враждебно. Они жили по-язычески, поклонялись идолам, почитали духов, обожествляли животных, занимались магией. Митрофан рассказывал им про единого Бога — Творца мира, который через Моисея и пророков предвозвестил о Сыне Божием — Иисусе Христе, Распятом и Воскресшем, чтобы спасти людей и дать им жизнь вечную.
Язычники с яростью восприняли эту проповедь: православного проповедника жестоко истязали и даже угрожали убийством. Митрофан переносил страдания как возмездие за то, что он сам когда-то совершал с другими людьми.
Но терпение святого возымело действие: местные жители смягчились и стали общаться с Митрофаном, тем более что он говорил с ними во всех смыслах на одном языке: освоил их речь, узнал их обычаи. Со временем многие захотели креститься.
Митрофан не был священником: вместе с другим подвижником Севера — преподобным Феодоритом Кольским — он пошёл за помощью к святителю Макарию — архиепископу Новгородскому и вернулся со священником — иеромонахом Илиёй, привёз богослужебные книги. В тысяча пятьсот тридцать втором году у места впадения реки Намайоки в Печенгу была построена церковь во имя Святой Троицы, а при ней основан монастырь. В нём Митрофан и принял постриг, став Трифоном.
Весть об этой обители разнеслась широко: сюда стали приходить паломники, русские купцы и рыболовы привозили припасы...
Так начиналась православная жизнь в этих местах: Свет Христов рассеял «полярную ночь» язычества. Сотни местных жителей приняли крещение и далеко разнесли весть о Трифоне, имя которого сохранено в саамских преданиях. Некоторые крещёные лопари приняли монашеский постриг и вошли в число братии монастыря, став одной духовной семьёй с русскими иноками.
Как написал известный мурманский поэт двадцать первого века Николай Колычев,
Стяжатели молитвы и труда,
Носители духовности России,
Они пришли за Трифоном сюда,
Подвластны Божьей воле — высшей силе.
Святой Трифон ещё многие годы служил Богу «в последних концах северной страны», как поётся в тропаре этому святому.
Единственная

В давние времена жили в деревушке две семьи. В одной был сын— звали его Шан, в другой — дочь по имени Мэйли, что значит «прекрасная слива». Дети дружили с малолетства, а когда выросли — полюбили друг друга и поклялись никогда в жизни не разлучаться.
Пошёл Шан в дом к любимой девушке свататься, но родители отказали юноше из-за его бедности. Хотелось им отдать дочь с выгодой, за Вана-богача.
Наступил день свадьбы. Громко заиграли трубы, носильщики подняли украшенный цветами свадебный паланкин и понесли Мэйли к дому жениха. Сидит она в паланкине, горько плачет. Полпути прошли, вдруг что-то зашумело, засвистело, поднялся сильный ветер, паланкин с невестой в воронку закрутило, и унесло неведомо куда.
Узнал об этом Шан и решил во что бы то ни стало найти Мэйли.
— Зачем тебе чужую невесту искать? Как бы самому не пропасть, — уговаривали его друзья, — В деревне и других красивых девушек много...
— Мэйли для меня — единственная, — сказал Шан, и отправился в дальний путь.
Много дорог он прошёл, но никто нигде не слышал о пропавшей девушке. Печаль одолела однажды юношу: сел он у дороги и заплакал.
Вдруг откуда ни возьмись явился перед ним белобородый старец.
— Отчего ты плачешь, юноша? Кто тебя обидел?
Рассказал ему Шан про свою печаль, а старец ему в ответ:
— Пойдем со мной. Я знаю, где она.
Шли они, шли, и повстречали ещё одного путника. Спрашивает его старец:
— Кто ты и куда путь держишь, юноша?
— Зовут меня Ван Лан, я ищу свою невесту, которая исчезла в день свадьбы.
— Идём с нами. Я знаю, где она, — сказал старец.
Пошли они дальше втроем: Шан, Ван Лан и белобородый незнакомец. Привёл старец юношей к большому дому и пригласил войти, чтобы немного подкрепиться и передохнуть.
Хозяйка дома для гостей богатый стол накрыла, усадила всех за стол, и говорит:
— Хочу я с вами заодно, юноши, об одном деле потолковать. Муж мой давно умер, живу я вдвоём с дочкой. Вот и решила я в дом зятя принять, чтобы кормил меня на старости лет. Кто из вас двоих хочет здесь остаться?
Вышла из-за ширмы девушка — нарядная, красивая как цветок ириса. Понравилась она сразу Ван Лану, да и богатый дом приглянулся.
— Я останусь, — обрадовался он. — Такая невеста мне подходит.
— А я должен свою Мэйли найти, — сказал Шан.
Говорит ему тогда белобородый старец:
— Иди домой, там тебя твоя невеста ждёт. Тысячи лет живу на земле, а всё никак не могу к человеческим слезам привыкнуть... Уж так она в паланкине слезами обливалась, что я её похитил, чтобы проверить, кто из вас её по-настоящему любит...
— Кто ты, дедушка? — спросил Шан.
Но волшебник ничего не ответил и исчез. Зато он помог соединиться двум любящим сердцам.
(по мотивам китайской сказки)
Все выпуски программы Пересказки
Псалом 124. Богослужебные чтения

Вы никогда не задумывались, почему горы — такие манящие? Причём любые: и совсем невысокие, до километра, и пятитысячники — не говоря уже о самых высоких, недостижимых для неподготовленного вершинах. Как сказал поэт, «Сколько слов и надежд, сколько песен и тем // Горы будят у нас — и зовут нас остаться!» 124-й псалом, который сегодня звучит в храмах за богослужением, многократно обращается именно к глубокой символичности гор для верующего человека. Давайте послушаем этот псалом.
Псалом 124.
Песнь восхождения.
1 Надеющийся на Господа, как гора Сион, не подвигнется: пребывает вовек.
2 Горы окрест Иерусалима, а Господь окрест народа Своего отныне и вовек.
3 Ибо не оставит Господь жезла нечестивых над жребием праведных, дабы праведные не простёрли рук своих к беззаконию.
4 Благотвори, Господи, добрым и правым в сердцах своих;
5 а совращающихся на кривые пути свои да оставит Господь ходить с делающими беззаконие. Мир на Израиля!
Нет ничего удивительного в том, что уже на самой заре человечества гора воспринималась как особое, священное пространство, где происходит соприкосновение небесного и земного. На горе Синай Моисей получает от Бога заповеди; на горе Фавор преображается Христос перед учениками; да и про Олимп как не вспомнить.
Сама по себе гора очень многозначительна: с одной стороны, её огромное, мощное основание — «подошва» — придаёт ей устойчивость, непоколеблемость. С другой стороны, тонкая, словно игла, вершина, буквально впивается в небо. Тот, кто хотя бы раз в жизни стоял на такой вершине, никогда не забудет абсолютно ни с чем несравнимого ощущения одновременной устойчивости — и воздушности, невесомости — когда перед твоим взором открываются величественные горизонты.
Удивительная вещь: казалось бы, когда мы летим на самолёте, мы видим ещё более далёкий горизонт — а всё же это вообще не то: только стоя ногами на вершине, ты испытываешь исключительный, всеобъемлющий восторг особого предстояния перед бытием.
Для многих древних культур гора — это axis mundi, космическая ось мира, соединяющая высшие и низшие миры. И именно поэтому на вершинах гор строились храмы, организовывались те или иные святилища.
Если мы вспомним самые древние жертвенники, о которых повествует книга Бытия, — это тоже будут «микро-горы», сложенные из камней — на вершинах которых и совершались жертвоприношения.
Прозвучавший сейчас 124-й псалом ещё глубже развивает тему символизма горы: он говорит о том, что «надеющийся на Господа, как гора Сион, не подвигнется: пребывает вовек». Гора для верующего становится не только внешним образом духовного вдохновения, но и наглядным примером того, как может ощущать себя сам человек, когда его голова, его мысли — всё то, что и отличает его от животного, — устремлены к Небу. И неспроста греческое слово «ἄνθρωπος» — состоит из двух основ: ἄνω означает «вверх» и θρώσκω — «смотреть, устремляться, прыгать». Смотря на гору, мы словно бы снова и снова задаём себе вопрос: а есть ли во мне задор подняться на вершину — или я всего лишь хочу так и остаться распластанным у её подножия?..
Псалом 124. (Русский Синодальный перевод)
Псалом 124. (Церковно-славянский перевод)
Псалом 124. На струнах Псалтири
1 Надеющиеся на Господа подобны горе Сиону; не поколеблются вовеки те, что живут в Иерусалиме!
2 Горы осеняют их, и Господь осеняет людей своих отныне и вовеки.
3 Ибо не дает Господь грешникам власти над праведными, да не протянут праведные рук своих к беззаконию.
4 Даруй, Господи, блага тем, кто добр и праведен сердцем!
5 А людей развращенных и творящих беззакония покарает Господь. Мир Израилю!