«О Боге в мировом кино: цикл фильмов «Декалог». Августина До-Егито

У нас в студии была киновед, автор и преподаватель курса «Религия и кино» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете Августина До-Егито.

Разговор шел о цикле из десяти фильмов Кшиштофа Кесьлёвского «Декалог», в котором каждый фильм соотнесен с одной из заповедей, как режиссер размышляет о взаимоотношениях человека и Бога, о том, как соотносятся вера и научные знания и как пороки и нарушения заповедей разрушают жизнь человека.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед посвященных тому, как классики мирового кинематографа обращались к темам, связанным напрямую с жизнью Церкви, церковной историей и Библией.

Первая беседа с Августиной До-Егито была посвящена фильму Карла Теодора Дрейера «Страсти Жанны д’Арк» (эфир 13.10.2025)

Вторая беседа с Августиной До-Егито была посвящена фильму Робера Бессона «Дневник сельского священника» (эфир 14.10.2025)

Третья беседа с Августиной До-Егито была посвящена фильму Ингмара Бергмана «Причастие» (эфир 15.10.2025)

---

Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студию микрофона Константин Мацан. В гостях у нас сегодня Августина Августина До-Егито, преподаватель Московской международной киношколы, автор курса «Религия и кино» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Добрый вечер.

Августина До-Егито

— Добрый вечер.

Константин Мацан

— И мы, напомню, говорим сегодня, как и в каждой программе на этой неделе в часе «Светлого вечера» с 8 до 9 о такой теме, как религия в кино и о шедеврах мирового кинематографа XX века мы выбрали пять названий, чтобы посмотреть, как режиссеры обращались к темам, непосредственно связанным с религиозностью, с верой. С церковью не просто какие-то общехристианские мотивы, а напрямую обращение к этой теме. Уже успели поговорить про фильм «Страсти Жанны д’Арк» Карла Теодора Дрейера, про дневник сельского священника Робера Брессона, про «Причастие» Бергмана. А вот сегодня в центр нашего внимания фильм или даже цикл фильмов «Декалог» Кшиштофа Кесьлёвского. И вот тут, может быть, даже то, что я вначале сказал, нужно немного уточнить, переосмыслить, потому что до этого мы действительно говорили о сюжетах и о проблематике, связанных так зримо именно с церковностью. «Страсти Жанна д’Арк» понятно про католическую святую XV века, про героиню Франции, но канонизированную в церкви и про сюжет церковного суда над будущей святой. «Дневник сельского священника» Робера Брессона — это история про сельского священника, про приход. «Причастие» Бергамана" также, фильм про пастыря, который теряет и обретает веру. А вот «Декалог» Кшиштофа Кесьлёвского, если по этому критерию судить, как бы выбивается. из этого ряда, потому что, собственно, про церковь как общину, организацию, там ничего нет. Но, тем не менее, «Декалог» название вполне не случайное. Режиссер посвящает 10 не очень длинных, примерно, часовых фильмов и пытается посмотреть сквозь призму каждой из 10 заповедей, на жизнь современной ему Польши и конкретно Варшавы. Вот насколько здесь все-таки обращение к религиозной проблематике эксплицитное, явное или в большей степени такая просто игра культурными смыслами, как вам кажется?

Августина До-Егито

— Мне кажется, что всё-таки, конечно, такое обращение к религиозности здесь довольно-таки опосредованное. Как таковых напрямую религиозных символов здесь не так много, можно сказать, за исключением первой серии, о которой мы поговорим более подробно чуть позже. А в целом перед нами жизнь такого городка, мирка, такого, я бы сказала, спального района Польши. И все жители этого небольшого микрорайона, они так или иначе переплетаются, их судьбы переплетаются в разных сериях этого сериала, этого фильма. И они оказываются как бы незримо связаны друг с другом. И вот эта идея, она как бы оказывается для режиссёра наиболее значимой. И в этом смысле, да, фильм он не напрямую... обращается к теме религии, но, конечно, каждая из серий, она затрагивает и христианство, и тему религии, и тему этики, да. Но что касается вот таких религиозных символов, то, повторюсь, они присутствуют напрямую непосредственно именно в первой серии. Там появляется церковь, там есть изображение икон, и там есть фотографии папы Римского того времени.

Константин Мацан

— Мне кажется, только вот такое неприсутствие собственно зримых религиозных символов только больше указывает на религиозные смыслы в этих фильмах. То есть о религии можно говорить и в отрыве от темы прихода или священника, потому что этика, потому что... люди совершают выбор, этический выбор в своей жизни, и так или иначе связывают его с какими-то предельными последними вопросами. Для чего я? Почему я? И есть же при этом и напрямую обращение, допустим, к проблематике религии и науки. В новелле про папу, который такой учёный, который папу не римского, а папу в семействе, который ученый, который говорит своему ребенку, что вот компьютер, все можно посчитать, наука, цифра, математика, вот основа жизни. И он даже просчитывает толщину льда на озере и математически показывает, что этот лед не может провалиться, треснуть. Но он в ужасе от того, когда он узнает, что его ребенок пошел на этом льду кататься на коньках. И тут он понимает, что не все можно просчитать. И может быть, а если расчеты не верны? А если цифра не абсолютна? И вот тут возникает вопрос о вере и разуме, например, о том, действительно можно ли весь опыт человека свести к научно-рациональному познаванию, не остается ли за кадром какое-то важное измерение жизни, которое мы связываем, например, с религией. Вот такого рода обращения к религиозной проблематике в этих фильмах все же много.

Августина До-Егито

— Разумеется, да. Ну как раз вот та серия, о которой вы начали говорить, эта первая серия, она, собственно говоря, там и появляются тоже фотографии папы Римского. То есть здесь некое противопоставление как раз папы героя этого мальчика, героя отца этого мальчика и, собственно, папы Римского, как такого пастыря церкви. Здесь как бы задается такая, в общем, дихотомия этих двух образов. Но в первую очередь мне бы хотелось всё-таки пояснить, зачем Кесьлевский обращается к этой идее, да, зачем он, в принципе, приступает к съёмкам этого фильма. Вот 1988 год, конечно, такой знаковый, важный момент в истории Польши, да. В Советском Союзе в это время тоже начинается перестройка, и весь этот блок стран, которые связаны, Восточная Европа, были связаны с Советским Союзом, они тоже вслед за Советским Союзом, там начинаются некие процессы. Очень бурные процессы преобразования этой политические, социальные процессы, и очень усиленно идут как бы некие такие преобразования и реформы. Но это происходит в политической и социальной сфере, а что касается духовной сферы, здесь, наоборот, какая-то тяжёлая такая ситуация, связанная, конечно, с тем, что в советское время... В Польше тоже был некий кризис веры и кризис католичества. И вот здесь необходимость как-то восполнить это отсутствие веры и связи с другими церквями и так далее. Здесь наступает такой момент как бы некого кризиса. И сам Кесьлевский говорит о том, что с кем бы он ни общался в то время, с кем бы он ни пересекался, он чувствует вот какую-то некую духовную пустоту в этих людях, и в том, что вопрос о смысле жизни, он как будто бы исчезает из повестки дня. То есть люди как бы заняты слишком какой-то суетой, повседневностью. И вот именно это их захватывает целиком, и уже не остаётся времени, чтобы задаться какими-то предельными вопросами, обратиться к себе, к своей душе, как-то, в общем, погрузиться в какую-то тишину и задаться какими-то действительно важными вопросами, не сиюминутного характера. И вот именно это заставляет его задумать именно такой вот, такого рода цикл, где были бы десять таких самостоятельных фильмов, которые объединяются в сериал, и весь он посвящен заповедям Божьим. Десять заповедей, десять серий. И, в общем, действительно, здесь не педалируется как таковая какая-то вот религиозная именно тематика, но так или иначе, каждая из заповедей, она осмысливается в каком-то именно современном таком контексте. Как бы эту заповедь можно было бы в сегодняшней жизни Польши представить, и каждый из этих героев, как бы он мог её представить и прожить? Все заповеди известные нам, они здесь присутствуют. И первая из этих заповедей, первая серия, о которой вы заговорили, она... Эта первая серия, она отсылает сразу к двум заповедям. То есть «Не сотвори себе кумира, и я, Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли египетской, да не будет у тебя других богов». И вот это сочетание двух заповедей, оно таким вот сложным образом происходит в фильме. Оно не очевидно, что... Здесь именно вот эти две заповеди. Всегда Кислевский, его выбор этих заповедей и самой темы, преломление этой темы, оно такое сложное, оно не лобовое, что ли.

Константин Мацан

— Августина До-Егито, преподаватель Московской международной киношколы, автор курса «Религия и кино» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». А вот как преломляется содержание двух первых заповедей «Декалога» вот в этой, казалось бы, такой бытовой, простой истории из первого фильма этого цикла «Декалога»?

Августина До-Егито

— Ну, здесь перед нами классический конфликт веры и разума, да, и такая, конечно, проблематика довольно-таки известная и хорошо знакомая нам.

Константин Мацан

— Довольно-таки вечная.

Августина До-Егито

— Да, довольно-таки вечная, согласна. И, собственно, главный герой Кшиштоф, он такой очень рациональный человек, даже я бы сказала, сверхрациональный, который полагает, что всё в жизни подлежит некому математическому расчёту, и он пользуется подобной установкой не только в своей работе, но и в частной жизни. А живёт он вдвоём со своим маленьким сыном Павлом, которому лет восемь. И, кстати, вот интересно, что отсутствие жены, матери Павла, оно никак точно не объясняется. А дальше сыну Кшиштоф внушает, собственно, свои же вот эти рациональные идеи, но что касается сестры Кшиштофа Ирены, то она, напротив, символизирует некую как раз веру, и она рассказывает Павлу, мальчику, своему племяннику, как устроен мир, то есть о наличии души, о наличии веры, и предлагает сводить Павла в новый, строящийся в их районе храм и познакомить его со священником. Но как раз вместо этого отец покупает мальчику коньки и разрешает ему кататься на льду. Однако, вопреки вот этим расчётам, они математически просчитывают с ним толщину льда, лёд проламывается, и вот мальчик гибнет. Интересно, что как бы в этой истории пересекаются мотивы Ветхого и Нового Завета. И, собственно, с моей точки зрения, уникальность этого проекта, «Декалог» Кесьлевского, она как раз связана с тем, что Кесьлевскому интересно... Такой интересный синтез он осуществляет Ветхого и Нового Завета. То есть здесь одновременно у нас центральный мотив — это кара Божьей, настигающая детей за грехи отцов. То есть он как бы взят из Ветхого Завета, и здесь, собственно, фигура Господа Саваофа раскрывается, Господь сил, что означает свойство всемогущества Господа здесь проявляется. И этот образ, он заимствован от воинства, но в нём также воплощается идея Бога как всемогущего владыки всех сил Неба и земли. А с другой стороны, у нас здесь представят, как я говорила, фотографии папы Римского, с которым, по всей видимости, встречалась Ирена. И храм, и мироточащие иконы Богородицы, и разговоры о душе, любви и вере, отсылки к Новому Завету очевидные здесь есть. И, конечно, вот интересно, как сосуществуют эти две традиции Ветхого и Нового Завета в сериале, и, в частности в этой серии. То есть вот Бог как карающая инстанция, и наоборот, Бог милующий, да, то есть народ вот здесь кается за грех забвения веры, за грех забвения веры отцов, я бы сказала, да, вот всё, что происходило предыдущими поколениями, они приносят как бы своё покаяние. И в то же самое время вот через веру конкретную, через вот эту традицию, идущую уже от папы Римского, священника и католической церкви, происходит как бы, да, вот причащение и возврат к новой традиции уже Нового Завета в этой обновлённой как бы Польше.

Константин Мацан

— Знаете, я не знаю, вы со мной согласитесь или нет, у меня было такое ощущение, когда я особенно впервые смотрел эту серию «Декалога», она, конечно, очень бьёт по нервам. И мы сейчас, может быть, для тех, кто не смотрел, проспойлери. Хотя финал, в общем-то, даже не в смерти маленького мальчика, а потом реакции отца на это, может быть, про это рассказывать не будем, чтобы интригу оставить, но вообще, вот с моей точки зрения, как зрителя, тут вот этот Новый Завет, он даже не столько в как бы институции папы Римского или просто священника или храма, а в том, на самом деле, ужасе, который ты испытываешь, когда смотришь эту серию, и в той какой-то боли сочувствия и этому отцу, и его сестре, и, конечно, этому мальчику. И понимаешь, что вот это та ситуация, когда нужен Утешающий, когда без Утешающего невозможно. И в ситуации такой потери, как у этого отца в этом фильме, мне кажется, утешение, кроме того, что Христос воскрес, и есть жизнь вечная, и смерти нет, вот другого утешения придумать невозможно. Значит, такая тема теодицеи тоже здесь возникает. Иногда, знаете, как я помню, где-то читал, что, когда французского философа Поля Рикера спросили, верите ли вы в Бога, он ответил, я был в немецком концлагере, как я могу после этого не верить в Бога? В том смысле, что... Иногда говорят, как совместить наличие в мире зла, страдания и веры в Бога. А вот верующий как бы оборачивает эту пропорцию, говорит, что если в мире есть такие потери, как это, то если нет утешения, то все, можно сойти с ума. И как после этого можно не верить в то, что это утешение где-то есть, вот то, что моего там близкого после смерти обнимет Христос там. Вот это не сразу, не в момент потери, но хоть когда-то, хоть как-то, хоть чуть-чуть, потом может дать душе какой-то силы и свет. Поэтому если неверующий говорит, как вы можете верить в Бога, если есть зло, то верующий отвечает, раз есть зло, как я могу после этого не верить в Бога.

Августина До-Егито

— Ну, здесь утешители всё-таки есть, и даже конкретно вот в этом фильме, о котором мы сейчас начали говорить в первой серии, есть такой персонаж, который напрямую не взаимодействует и не общается ни с кем, а он просто сидит конкретно у пруда, где будут разворачиваться самые трагические события. Он изначально там присутствует, в таком тулупе, он сидит и наблюдает, он смотрит, и его присутствие, оно, конечно, подчёркивает какую-то вертикаль, вертикальность этой истории. Про то, что, конечно, всё равно Бог есть, Он присутствует, Он здесь, Он в таком персонаже, а этот персонаж всё-таки символизирующий, скорее всего, ангела. Да, потому что он напрямую не взаимодействует ни с кем из героев, но он как бы появляется практически во всех сериях, где-то проходит мимо, там вот есть там другая серия, где умирает, болеет человек, да, то он где-то в больничных палатах проходит мимо. То есть он всегда рядом, он всегда близко, он не имеет возможности никак вмешаться. Это такой сквозной персонаж. То есть он в каждом фильме возник? Ну, практически. Есть несколько серий, где его нет, но практически.

Константин Мацан

— Любит Кесьлевский такие вещи. Вот у него же есть цикл «Три цвета».

Белый, синий и красный. И в каждом из них есть... На самом деле я до сих пор не понимал, что это значит. Есть старушка, которая пытается в мусорку выкинуть бутылку. Вот в каждом фильме она просто появляется и ни к чему. А вот сейчас вы объясняете, действительно, есть такой вот...

Августина До-Егито

— Сквозные персонажи.

Константин Мацан

— Есть тот, кто всё время наблюдает.

Августина До-Егито

— Да, есть вот этот наблюдатель.

Константин Мацан

— Тот, как бы вынесен из мира некая такая сущность, ну, духовная, если угодно. Вот она вроде ни в каком действии участия не принимает, но она есть. Это какая-то религиозная интуиция.

Августина До-Егито

— Безусловно, да. Но, с другой стороны, ему противопоставлен, в фильме, о котором мы сейчас говорим, противопоставлены какие-то мистические знаки, которые, напротив, допустим, героя, они уводят от веры, от какого-то такого правильного пути. В частности, поскольку герой погружён в какие-то такие игры разума, в компьютер, в какой-то умный дом, у него всё очень продумано в этом доме, и автоматически компьютер открывает двери, закрывает. Такой умный

Константин Мацан

— Дом до умного дома сегодняшнего. Такое предсказание того, как мы будем жить все сегодня.

Августина До-Егито

— Совершенно верно. Ну и в конечном счёте мы понимаем, что за этим стоит и какая будет цена этого всего. Так вот, у героя самое страшное, на мой взгляд, это вот этот процесс, когда герой не может, то есть он как бы уже видит, что происходит какая-то беда, он это как-то начинает ощущать, но при этом он это не может соотнести с реальностью, со своими вот этими просчётами. То есть вот это противоречие разума и души, которая начинает вдруг говорить в нём, вот это очень мастерски показывает Кислевский, в частности, в тот момент, когда уже начинаются поиски мальчика, и ему... И уже как бы всё вокруг свидетельствует о том, что какая-то беда и катастрофа происходит, и она имеет отношение к нему. У него разливаются чернила, неожиданно вдруг лопается пузырёк и заливает ему, значит, письменный стол. И какие-то такие мистические происходят события, и он не может это всё интерпретировать, он не может это просто в своей голове соотнести и уложить. Ну и как раз Кислевский, с моей точки зрения, мастерски показывает, что... Есть вот этот мир действительно божественный, который всегда присутствует, есть, но человек его не видит, он не замечает этого ангела, этого персонажа, который всегда там, и всегда он как будто бы, ну вот, оберегает, да, он как может оберегает и хочет предотвратить, конечно, эту трагедию, понимая, что как бы она возможна.

Константин Мацан

— Августина До-Егито, преподаватель Московской международной киношколы, автор курса «Религия и кино» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Дорогие друзья, мы скоро вернемся к этому разговору. Не переключайтесь.

Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Еще раз здравствуйте, дорогие друзья. У микрофона Константин Мацан. В гостях у нас сегодня Агустина До-Егито, преподаватель Московской международной киношколы, автор курса «Религия и кино» в православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Мы говорим сегодня о цикле фильмов «Декалог» Кшиштофа Кесьлевского. И, конечно, программы не хватит, чтобы охватить все 10 серий. Но мы уже много поговорили про первый фильм, и он, быть может, с самой очевидно нагруженный, собственно, эксплицитно-религиозной проблематикой. Проблема веры и разума, духовного мира и такого подобного. если угодно, редукции всего к материальному и такому человеческому и земному. Но давайте поговорим, пусть бегло, но и про другие серии, может быть, не все, но некоторые, где, быть может, не столь очевидно заявлена вот эта проблематика идеи той или иной заповеди. Мы говорили, что каждый из фильмов соотнесен с какой-то заповедью или с двумя, но где, тем не менее, эта проблематика присутствует и где ее нужно разглядеть.

Августина До-Егито

— Ну да, конечно, я соглашусь с вами. Но вот, в частности, серия седьмая, она связана с заповедью «Не укради». И когда мы с вами размышляем об этой заповеди, мы сразу представляем, что она связана с похищением каких-то материальных ценностей. Но вот Кесьлевский интерпретирует её совершенно иначе. То есть здесь история о том, как во время одного из детских утренников старшая взрослая сестра, студентка Майя, похищает свою младшую шестилетнюю сестру. И вот по ходу развития этого сюжета выясняется, что на самом деле Майя является матерью своей вот этой младшей сестры, что вот так специально записали, якобы она её сестра, вот на самом деле она её мать, и она пытается вернуть себе этого ребёнка, то есть у них там конфликт с её вот мамой, и здесь, собственно говоря, вот эта заповедь «Не укради», она раскрывается как нечто гораздо более страшное, чем присвоение каких-то материальных ценностей. Вот здесь на карте стоит жизнь человека, свобода его распоряжаться собственной жизнью по своему усмотрению. И вот как под предлогом любви и якобы заботы происходит некая кража самого дорогого, что может быть у человека, это его свободы, свободы жить и распоряжаться своей жизнью. И, конечно, итог у этой истории, он очень печальный и даже трагический, потому что те, кто претендует на эту чужую жизнь и чужую свободу, конечно, они обречены на одиночество. И она такая, получается, амбивалентная история. И Майка, которая крадёт ребёнка, в конце концов его теряет, и мать, которая украла у своей дочери ребёнка, то есть бабушка на самом деле этого ребёнка, она тоже остаётся в одиночестве. И сам ребёнок, вокруг которого происходят вот эти такие драматические события, он тоже обескуражен, он тоже не понимает, кого любить, у него нарушены какие-либо связи в семье, и он тоже дезориентирован, и видно, что каждый из этих персонажей, он потерян, и он, в общем, переживает какую-то очень тяжёлую драму. Но, конечно, это всё, опять-таки, интерпретируется и расценивается Кесьлевским через призму заповедей, да, через призму христианства, в первую очередь, да.

Константин Мацан

— Интересная титульная история про то, как от греха страдают все. Вот, казалось бы, одно событие, где что-то пошло не так. Почему-то эта майка, видимо, она... Рано родила эту девочку. Наверное, какое-то общественное мнение было бы не то, если бы знакомые посмотрели на то, что у девушки, вышедшей из подросткового возраста, родился ребенок. И вот мама тоже по любви пытается это, вроде как, ну, бабушка, то есть пытается это как бы скрыть, чтобы она по-своему, наверное, тоже как-то и своя правда у нее есть какая-то такая личная. То есть она заботится по-своему. А в итоге просто понятно, что вот тут было в начале, в начале была какая-то ошибка. Да, вот почему она вдруг так рано родила. Да, вот был какой-то... Ну, грех, если только не вставать в позицию осуждения и суда, но вот было какое-то несоответствие Божьему замыслу о человеке. И вот как последствия вредят всем.

Августина До-Егито

— Ну да, но если рассматривать вот с этой точки зрения, то здесь на самом деле несколько персонажей этот грех совершают, и здесь как раз Кесьлевский, он рассматривает практически каждую серию во взаимосвязи детей и их родителей. И для него очень важна поколенческая история, как связаны дети и родители, потому что он всё-таки через призму Ветхого Завета в первую очередь говорит, да? То есть вот он, например, говорит о том, что существует некая абсолютная точка отсчёта. Если говорить о Боге, то «я должен признаться, — говорит Кесьлевский, — что я предпочитаю скорее Бога Ветхозаветного», жестокого, мстительного, непрощающего, требующего непреложного подчинения своим законам. Он предоставляет немалую свободу и в то же самое время накладывает огромную ответственность. Он наблюдает за тем, как человек использует свою свободу и со всей такой беспощадностью либо вознаграждает, либо карает. В этом есть что-то вечное, абсолютное и безотносительное. Но в основном карает он, конечно же, его героев. И в этом смысле вот эти дети и родители, они связаны через этот грех. То есть он как будто бы связывает поколения людей, как в Ветхом Завете, так и в сериале получается. И здесь, конкретно в этой истории... Здесь мать, она настолько властная, она как бы подбирает и забирает у других людей вообще волю жизни и само право распоряжаться жизнью. Она так поступает со своим мужем, то есть он абсолютно безвольный человек, он делает всё, что она ему диктует. И, собственно, вот эта ситуация, которая разворачивается в жизни её дочери, которая полюбила там своего педагога, и ещё в школе у неё случился вот этот роман, и родилась девочка, дочка. И она, собственно, принимает решение быть ей матерью и, скажем, скрыть факт рождения ребёнка для всех окружающих. Но вот в основе всего этого не столько как бы сама история девочки, то есть девочка просто пытается инстинктивно вырваться из-под вот этого диктата матери, да, который порабощает всех вокруг, и вот мужа, и дочь тоже она пытается вот таким вот образом поработить. Ну и никто не может ничего с этим сделать. То есть это вот такая тирания, которая существует в семьях. И Кесьлевский вот как раз к этой проблеме обращается. Через заповедь «Не укради». То есть ребёнка крадут, но крадут на самом деле не только ребёнка, но и саму жизнь, саму жизнь, само право, свободу воли, а само право распоряжаться своей жизнью. Как часто такое случается, как получается в жизни.

Константин Мацан

— Мне кажется, очень важное привели высказывание режиссёра, кстати, я о нём не знал, том, что он, скорее, говорит про Бога как про Бога, карающего ветхозаветного. Хотя мы знаем, что Ветхозаветный Бог не только карающий.

Августина До-Егито

— Да, конечно.

Константин Мацан

— Ветхий Завет полон красоты и божественной любви, и воспевается слава Божья в псалмах, и такой доброты и отечественного снисхождения. Вот интересно, как режиссёр именно этот мотив для себя видит. Наверное, и время такое, когда режиссёр видит свою задачу, не будучи ни в коем случае религиозным проповедником, тем не менее средствами искусства скорее не утешать, а бить в набат. Вот посмотрите, как происходит. Надо что-то делать, если угодно. Очнитесь. Что-то вот такое. И через это показывает трагические исходы жизни. А я вот себе ставлю вопрос. Все-таки, а где же здесь, ну, если угодно, указание на Христа, даже помимо воли режиссера? И мне кажется, что оно тут есть. И оно для меня лично, вот как для зрителя, в том, что от вот этого образа Бога, как карающего рока, ты внутренне отшатываешься. Вот мы не можем уже смотреть, думать о карающем Боге, не смотря на это через призму Нового Завета. Мы уже знаем о Боге любящем, о Боге прощающем, о Боге, который Себя в жертву приносит за друзей своих. И вот то, что этого как будто нет в этих фильмах, вот эта пустота, которая на этом месте, она вопиющая такая, она выпьет, она зияет, она как будто указывает, здесь должен быть Христос, здесь должен быть Христос. Вот то, что его здесь нет, вот это внутри тебя как будто сопротивляется всему тому, что его здесь нет, что на эту боль есть утешение, есть ответ, который как будто режиссер чем больше он о нем умалчивает, тем явственнее ты этого ответа ждешь вот-вот. У вас нет таких ощущений?

Августина До-Егито

— Ну, я частично соглашусь с вами. Конечно, вот это некое отсутствие Христа, оно подводит вот к такого рода, по крайней мере, ощущениям. Но здесь в каждой серии, они очень разные, эти серии, и здесь в каждой из этих серий какая-то своя история, своя проблематика, но практически каждая из них, в ней какой-то баланс соотношений Ветхого и Нового Завета.

Константин Мацан

— Так, а произведите ещё примеры. Мы про две серии поговорили, про первую и про седьмую, а их десять.

Августина До-Егито

— Да, конечно, давайте ещё поговорим и затронем ещё какие-то темы и другие серии. Вот, ну, в частности, допустим, серия третья, её связывают с заповедью «Помни день субботний». Здесь такая вот история, что у Януша и Эвы в прошлом был роман, и Эва вот под неким выдуманным предлогом обращается к Янушу, но тот самый важный момент — это именно время, которое она выбирает, это, собственно, рождественская ночь. И вот именно в эту рождественскую ночь ей приспичило с ним встретиться, вырвать его из семьи и заставить всю ночь колесить с нею на машине по городу, чтобы якобы разыскивать её пропавшего мужа. На самом деле никакого мужа нет уже давным-давно. А в действительности для неё это способ пережить некую депрессию и вызванную одиночеством. То есть просто человек очень больной и уже очень такой одинокий. И вот на фоне вот этого праздника в католической Польше, когда все празднуют Рождество, наоборот, вот ещё больше обостряется вот это чувство одиночества у неё. И она хочет просто, чтобы этот человек провёл рождественскую ночь вместе с ней. Поэтому она придумывает какой-то совершенно нелепо выдуманный предлог, и они целую ночь колесят по каким-то вытрезвителям, больницам и так далее.

Константин Мацан

— Причём это всётак ещё показывается, это же социалистическое, вот Польша социалистическая, и вот нам очень понятна вся эта такая советская эстетика, вот эти серые стены в этих больницах, эти решётки в вытрезвителях, эти какие-то сонные смотрители-рабочие, которым явно неприятно, что кто-то вообще пришёл. Это такая немножко нам тоже известная по такому советскому быту какая-то неприветливость или даже хамоватость везде. И это настолько контрастирует с тем, что это действительно Рождество, и в храме в этот момент вертеп, огоньки, тепло, поют, а люди вот мотаются по этим вертепам, если угодно, только в совсем другом смысле, по пещерам, по каким-то вот холодным пространствам.

Августина До-Егито

— Ну да, и в этом смысле как раз эта история, она очень такая евангельская, очень щемящая. То есть наступила вот ночь Рождества, мы чувствуем, что где-то волхвы, они просто уже спешат поклониться младенцу Христу, и действительно, там есть такой вот очень короткий момент в храме. где все собираются и поют гимны, прославляющие Христа. Но в то же самое время люди по собственной воле, застрявшие в каком-то таком своём травматическом опыте, они не просто не замечают происходящего вокруг в это мгновение, но они просто погружены в этот какой-то собственный ими же сконструированный ад, буквально ад. И это вот про почитание какого-то божественного такого мироустройства, про чудеса, про нашу готовность к ним, про любовь к Богу, верность Богу. И в этом смысле здесь, конечно, присутствуют и ветхозаветные мотивы, да, вот эта верность Богу. И в то же самое время и новозаветные мотивы, которых, конечно, больше. И там есть такой момент, что всё время какой-то мальчик, он убегает, его ловят, какой-то тоже непонятный мальчик, вот такой из серии «Ангела», которого пытаются поймать куда-то, привезти домой обратно и так далее. То есть вот этот вот Богомладенец, Который сейчас пришёл в мир и Который преображает весь этот мир, вот этот праздник невероятный. И в то же самое время вот эти какие-то совершенно ужасные места, в которые ездят эти люди, говорят друг другу какие-то обидные вещи, они даже умудрились попасть в какую-то аварию и так далее. Но всё это вот про то, что чудо, оно может быть в жизни, а при этом мы не готовы к нему, и мы его просто не замечаем, и мы всё равно продолжаем вариться в каких-то недостойных абсолютно обстоятельствах, которые мы сами конструируем в своей жизни. И здесь, мне кажется, очень чёткая отсылка как раз к Христу, к Его присутствию в мире, но к необходимости также вот этой готовности к тому, чтобы тоже разделить это чудо этого праздника и присутствие Божие в твоей жизни. То есть ты как бы должен быть к этому готов. А иначе его и нет просто.

Константин Мацан

— Августина До-Егито, преподаватель Московской международной киношколы, автор курса «Религии кино» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Так, ну а еще о каких-то фильмах мы можем сказать?

Августина До-Егито

— Ну, конечно же. Ну, вот, допустим, фильм, серия пятая, которую связывают с заповедью «Не убий». Ну, здесь, конечно, однозначно только одна интерпретация, больше других нету. Ну и очень, на самом деле, этот фильм, он очень отличается от других серий. Он даже в эстетике совершенно иначе сделан по сравнению с другими фильмами. Там используются светофильтры зелёные, и вообще, как бы изображение совершенно другое. Используются и другие, другого рода оптика даже. Но что касается сюжета, то главный герой — это убийца, как ни странно, по имени Яцек. Это такой молодой человек, и нам показано, как он целенаправленно движется к вот этому событию убийства. И первоначально складывается ощущение, что это просто какой-то человек, ну, одержимый буквально, целью убить. И, конечно, он сразу вызывает полнейшее отторжение. Но параллельно с этим нам показывают и его адвоката сразу. И то, как этот адвокат как бы готовится тоже к своей некой такой в высшем смысле миссии защищать, защищать добро и зло, да, для него даже убийца — это в каком-то высшем смысле тоже добро, но такое добро, которое необходимо привести к этому качеству, да.

Константин Мацан

— Это, видимо, что-то про развлечение греха и грешника.

Августина До-Егито

— Ну да, это вот, скорее да, в этом смысле.

Константин Мацан

— Просто мы обычно так очень легко эту фразу воспринимаем. Ну, надо отличать человека от его поступков. А вот ситуация с адвокатом, которому предстоит защищать убийцу, это просто обострение до предела этой ситуации. Как ты можешь... Ты же должен... Об этом, кстати, многие адвокаты говорят, реально действующие, живые люди, там, собеседники в интервью, что ты не можешь защищать человека, если ты действительно не на его стороне. Ты должен каким-то образом настолько растождествить его поступок и его самого, чтобы, ну да, вот он совершил преступление без всяких вопросов, это по-другому не интерпретируется, но он достоин смягчения, наказания, снисхождения, прощения. По большому счету, так на человека невозможно посмотреть, если не верить, что он образ Бога.

Августина До-Егито

— Да, совершенно верно. Именно так. Он так и смотрит на него, как на образ Бога, и он единственный, кто пытается этого Яцека защищать. И все остальные просто недоумевают. И вот интересно, что вот эта явная история зла, которая разворачивается у нас на глазах, Она действительно переворачивается Кесьлевским, потому что мы, собственно, в конечном итоге понимаем мотив убийства. Оказывается, Яцек невольно, да, так получилось, что он был пьян, и вместе со своим другом, который тоже был пьян, они выпивали. И дальше невольно так получилось. И вот этот друг в конечном итоге потом поехал на машине и сбил сестру Яцека. И вот у этого молодого человека возник такой комплекс вины, что, собственно, тем, что он выпил и подпоил какого-то своего друга, он невольно способствовал смерти своей собственной сестры. И у него это как бы закрепляется на уровне какой-то паранойи, и дальше уже он действует, ну, просто это уже как больной человек, которому на самом деле нужна помощь психиатрическая. Единственное, что он может, это дальше идти убивать, он таким образом как бы избавляется от этого комплекса вины. Причём перед тем, как убить невинного человека, он как раз выпивает чай, то есть вроде как он снимает с себя ответственность за убийство, а не водку, как тогда. Но, конечно, это история про суд Божий в первую очередь, потому что... С одной стороны, убивает Яцек, якобы невинного человека, а с другой стороны, потом само государство разворачивает такой суд против него и казнит его. Но, конечно, история про суд Божий, который вершится над людьми по делам их. И здесь в большей степени, опять-таки, мотивы Ветхого Завета, потому что тема воздаяния за грехи, опять-таки, возвращается здесь. И вот жертва, которую убил Яцек, показана как человек, на самом деле, очень неприятный, то есть он сам тоже погряз в неких грехах, но он вроде бы такой рядовой человек, да, и государство его представляет как жертву, а в действительности Кесьлевский указывает на то, что это был непорядочный человек, как минимум, и греховный. И вот здесь вот идёт как раз такой антагонизм темы Божьего суда и человеческого суда, жертвы и палача, и вот это всё переплетается. И рассматривается, и оценивается и с точки зрения Ветхого Завета, и с точки зрения Нового Завета. Потому что, собственно, вот эта сестра, первая погибшая, Яцека, убийцы, она как раз готовилась к конфирмации, к Причастию, и она здесь в образе такого невинного ангела предстоит. Собственно, такой невинной жертвой, которая готовится к конфирмации, к Причастию, и вот она убита, да, и через неё дальше как бы вроде бы идёт искупление этой вины, и она искупает эту вину и так далее. То есть опять вот эта связь рода с грехами всей семьи, да, с греховностью всей семьи. И искупление тоже, ну, и с точки зрения Нового Завета, и наказание с точки зрения Ветхого Завета, и суд Божий, и суд человеческий. То есть всё вместе, это всё каким-то таким вот синтетическим образом связывает Кесьлевский, сложным образом, да, я бы сказала, связывает Кесьлевский, ну, и показывает нетривиально, раскрывает вот эту тему «не убей». То есть и государство здесь... Да, кстати, сам Кесьлевский говорит о том, что если у государства есть право убивать граждан, то это значит, что это делается от моего имени. А я против. Я не готов, я не согласен с этим. Я не хочу убивать никого. И не хочу, чтобы от моего имени это делалось. И именно из этих побуждений он и делает конкретно вот эту вот серию. Она была, по-моему, первая, которую он выбрал для себя, потому что изначально была такая мысль, что 10 серий будут снимать 10 разных режиссёров. И он думал, что вот он именно эту серию выберет. Но потом, в конце концов, он снял все 10. И важно, что когда этот фильм вышел, то он как бы явился таким обвинительным приговором насилию. И как раз в этот момент у них в Польше обсуждалась вот эта смертная казнь как форма наказания. И получилось, что он как раз в разгар этого общественного обсуждения вышел этот фильм, проблематика вот этой смертной казни. Они, конечно, не могли это всё предвидеть заранее, но именно в 1989 году, когда вышла вот эта серия, отложили исполнение вынесения смертных приговоров на 5 лет благодаря этому фильму. То есть он вызвал такую дискуссию, потому что эта серия, она потом была сделана как отдельный фильм, короткий фильм об убийстве, и выпущена в прокат. И вызвал этот фильм очень большой резонанс. И ещё я хотела сказать немножко об эстетике этого фильма, что важно, он очень сильно отличается от других фильмов. Действие действительно происходит в Варшаве, и мы видим сам город и его окрестности сквозь фильтры, которые сделал оператор Славик Идзяк специально для этого фильма. Они зелёного цвета, поэтому свет в этом фильме такой очень необычный, он такой зеленоватый. И, казалось бы, зелёный — это такой прекрасный цвет весны, символ надежды. Но если снимать сквозь этот фильтр фильм, то мир выглядит очень жестоким, мрачным и пустынным. И как раз это была идея оператора — использовать такой фильтр. Он подготовил 600 фильтров для разных планов — для крупного, для среднего, для натуры, для всего. Вот, и стояло сразу несколько объективов. То есть вот это изобразительное решение, оно тоже очень сильно повлияло на эстетику фильма и на восприятие его. То есть мы как будто бы субъективно смотрим немножко на этот мир глазами такого убийцы или человека, который в какой-то загнан такой очень, ну, нехорошее такое состояние какого-то, не знаю... такой инфернальности немножко. И это всё передаётся как раз через эстетику фильма. Ну и, конечно, очень важно, что в конечном итоге этот фильм такой имел широкий общественный резонанс и даже затронул эту проблему смертной казни. Как я сказала, отменили исполнение этих приговоров на пять лет. То есть как бы имел фильм...

Константин Мацан

— Влияние на общество, да, великой силой искусства. Я помню, что, когда я смотрел его впервые, я к вопросу о Ветхом и Новом Завете, у меня почему-то в голове крутилась фраза, она ветхозаветная, и это фраза: «Мои пути не ваши пути», то есть «Пути Господни не пути человеческие». Но это фраза из пророка Исаии, которого пятым евангелистом называют, самый новозаветный из ветхозаветных пророков. И действительно, мы смотрим на главного героя, который убийца, и мы его справедливо, наверное, осуждаем. И когда мы узнаем его историю, его мотивацию, мы немножко как-то... ослабевает в нас осуждение, может быть, не появляется сочувствие, но как минимум мы понимаем, что все сложнее. И одновременно его невозможно оправдать, он убийца, это факт. У него были мотивы, но это не отменяет ужасности его преступления, но все сложнее оказывается. Тот, кого он лишил жизни, вы сказали очень точно, на это внимание обратили, что человек, который, может быть, нравственно не самый достойный, мы тоже это понимаем, но и это не дает нам права думать, что его можно было лишить жизни, это было бы ужасно и чудовищно так думать. И вот мы понимаем, что Мои пути не ваши пути, говорит Господь. Вот мы судим и не можем не судить о человеке, и суд гражданский, государственный работает, и слава Богу, что и тогда... Кстати, сейчас в нашей стране смертная казнь под мораторием и отменена, и мы очень будем надеяться, что мы никогда не вернемся к какому-то разговору о ее возможности. И одновременно о каждом человеке у Бога свой промысл. И вот это вот не судите, потому что... Человек ведет перед Богом своим путем, нам неизвестно, куда и как его Бог ведет. Его пути не наши пути. Почему-то я эту фразу вспоминал в свое время, когда смотрел этот фильм. Такая... Это густо замешанная мотивация всех поступков, что понимаешь, как все сложно с человеческой перспективы, и, наверное, только Богу известно, как все там на самом деле.

Августина До-Егито

— Ну, конечно. Здесь, собственно, Кесьлевский и пытается показать вот эту тему промысла Божьего о каждом человеке и о том, как сложно это устроено. как этот Божий промысел о конкретном человеке соотносится с Божьим промыслом как бы всеобщим или с промыслом о других людях, как вот это всё соотносится. Это действительно очень сложно, когда мы начинаем об этом размышлять и задаваться этим вопросом. Мы, кстати, касались этой темы, когда говорили про Брессона, про «Дневник сельского священника». Как раз вот сельский священник, он говорит своей прихожанке во время её исповеди, о том, что если бы мы только знали, как каждый из нас соотносится друг с другом в добре и в зле, то мы просто не смогли бы жить. То есть вот эта тема промысла Божьего о каждом из нас, она на самом деле неизмерима, и мы даже представить себе этого не можем. Если бы мы только могли это представить, то мы не могли бы... Мы бы сошли с ума. Да, мы бы сошли с ума, мы бы просто не могли бы это выдержать.

Константин Мацан

— Ну что ж, спасибо огромное. Мы только некоторые фильмы из «Декалог» Кшиштофа Кесьлёвского обсудили сегодня. Но это и понятно, и пускай останется, если угодно, такой интригой для тех, кто не смотрел, или каким-то призывом пересмотреть для тех, кто смотрел другие фильмы. И, может быть, то, что сказано сегодня об этом цикле фильмов, послужить таким, если угодно, ключом уже к тому, чтобы каждый зритель самостоятельно эти фильмы смотрел и, может быть, что-то в них для себя новое открывал. Августина До-Егито, преподаватель Московской международной киношколы, автор курса «Религия и кино» в православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете, сегодня была с нами в программе «Светлый вечер». Завтра в это же время с 8 до 9 мы продолжим разговор с Августиной о религии в кино и о шедеврах XX века. Завтра у нас на очереди фильм, опять же, польского кинорежиссера Пана Кшиштофа Занусси «Жизнь, как смертельная болезнь, передающаяся половым духом». И сразу такой тизер вброшу, что у нашей гости есть личная история знакомства с паном Кшиштофом Занусси. Поэтому про это тоже спросим и поговорим. В общем, надеюсь, что до завтра, дорогие друзья. Спасибо огромное. У микрофона был Константин Мацан. До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Воевода Григорий Валуев». Дмитрий Трапезников
• «Божие благословение». Протоиерей Сергий Баранов, Александр Меламуд, Оксана Кавальская
• «Святитель Григорий Палама. Третья неделя Великого поста». Священник Николай Конюхов

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов