«Наследие православного богословия 20 века». Дмитрий Рындин

(26.10.2022)

У нас в гостях был редактор издательства «Никея», кандидат философских наук Дмитрий Рындин.

Мы говорили с ним о наследии православного богословия 20 века — и насколько оно остаётся актуальным и значимым для современного читателя.

Все выпуски программы Светлый вечер

К. Мацан

— Светлый вечер на радио «Вера». Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан. А в гостях у нас сегодня Дмитрий Рындин, редактор издательства «Никея», кандидат философских наук. Добрый вечер.

Д. Рындин

— Добрый вечер.

К. Мацан

— Уже не в первый раз в программе «Светлый вечер» мы с вами беседуем, и для меня это такая радостная, хорошая традиция. Прошлый наш разговор о философе Мерабе Мамардашвили очень таким получился теплым, глубоким, эмоциональным при этом, и даже получившим отклики — мне потом писали на почту, благодарили за программу, за обращение вот, знаете, к перлам интеллектуальной культуры. Вот разговор о глубоком и об умном как-то сегодня, как показывается практика, нашим слушателям нужен, он всегда нужен всем нам. А вот, может быть, даже особенно в те времена, которые мы сейчас переживаем, смотрим за окно и видим все происходящее, и не можем не тревожиться. Вот сегодня поговорим о круге мыслителей, которые в каком-то смысле, конечно, совершенно не прямом, но проживали ситуацию в чем-то похожую, и поэтому их мысли могут откликаться на те внутренние запросы, которые у нас есть. Я говорю о мыслителях круга того, что можно назвать богословие XX века, православное богословие XX века, развивавшееся по понятным причинам в основном за границей, но тем не менее связанное с русской культурой, с русской Церковью. Это круг авторов, книги которых перед вами на столе разложены, и они выходят вместе в серии под названием «Неопалимая купина», и о смысле этого названия вы нам расскажете. Так перед эфиром вы завесу тайны приоткрыли — есть много с этим связанных сюжетов интересных. Ну вот кто сейчас на столе лежит — это митрополит Антоний Сурожский, это отец Сергий Булгаков, это отец Александр Шмеман, отец Лев (Жилле), преподобный Иустин (Попович). Есть еще в этой серии книга матери Марии (Скобцовой) и готовится к изданию книга отца Иоанна Мейендорфа. Ну вот «Неопалимая купина» — вот эти имена, богословское наследие XX века, при чем здесь мы? Почему это наследие дает нам ответ на наши сегодняшние внутренние вопрошания, вернее может дать ответ тому, кто ищет? Вот об этом сегодня поговорим, и вы, как соредактор этой серии, к кому как не к вам с этими вопросами обратиться. Ну давайте с названия начнем — «Неопалимая купина».

Д. Рындин

— Да, Константин. Спасибо, во-первых, что еще раз пригласили в вашу удивительную студию, всегда рад здесь находиться. А что касается названия, оно действительно нам кажется очень символичным и выражающим очень много смыслов, которые как раз связаны с особенностью богословской мысли именно XX века, и что оно переживало в этом XX веке. И в этом отношении то, как оно связано, причем непредвиденным нами образом, естественно, с нынешним временем. Когда мы с нашим соредактором Егором Агафоновым думали о названии...

К. Мацан

— А Егор, я напомню, редактор издательства ПСТГУ — Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета.

Д. Рындин

— Да, это наш совестный с ним проект. И он предложил образ — неопалимая купина, — который, во-первых, кажется очень удачным на самом первичном таком, символичном уровне. Потому что это известный библейский образ о кусте, который горит Божественным огнем и не сгорает. И, как нам показалось, это очень ярко выражает судьбу богословской мысли XX века — века такого пылающего, века полного катастроф, каких-то разрывов, трагедий, когда, в общем, все рушится под ногами. И богословие в это время, в связи с этим как раз временем, оно становится пламенным, горящим, потому что приобретает особенно острую, какую-то экзистенциальную глубину, потому что встают вопросы жизни и смерти. Ну в богословии всегда так или иначе эти вопросы встают, но здесь мы с ними сталкиваемся прямо вот самым непосредственным образом.

К. Мацан

— Это, кстати, важный момент, мне лично тоже важный, потому что вот у нас и на радио «Вера», в программе «Родники небесные», например, часто звучат отрывки из бесед владыки Антония Сурожского или того же отца Александра Шмемана. И вообще мы так очень легко смотрим на тексты, вот думаем: а чему учит, допустим, владыка Антоний? Или, если обращаемся к текстам, не знаю, отца Сергия Булгакова — философ, фигура спорная, тут мы должны знать, что его учение, софиология, было признано в Московском Патриархате и в Русской Зарубежной Церкви еретическим. Хотя сам он, подчеркну, не был осужден как еретик, и до конца жизни был служащим священником, публикуемым богословом, но вот его взгляды вызывали споры. Поэтому фигура, безусловно, и глубокая, и неоднозначная, и тем самым интересная. И нет нужды читать все и сразу соглашаться. Можно читать, чтобы проверять свои взгляды или спорить, или размышлять, в итоге, может быть, отвергнуть, но заразиться каким-то интеллектуальным пылом. Но вот я к чему эту мысль веду — к тому что то, про что вы говорите, действительно иногда взгляд на те или иные тексты очень сильно меняется, если мы вникнем в контекст исторический, что это эмигранты, оторванные от родины.

Д. Рындин

— Ну чаще всего — да, не все авторы, но...

К. Мацан

— Владыка Антоний родился в эмиграции, отец Александр Шмеман родился в эмиграции, тот же Булгаков уехал в 22-м году, вынужден был, из Союза, например. Та же судьба у матери Марии (Скобцовой). И это годы лишений, это годы бедности, как бы мы сегодня сказали, неустойчивости, нестабильности, как сегодня говорят, горизонты планирования — десять минут. Вообще у них никакого, в начале жизни у них, в быту иногда никакого горизонта планирования не было. И вот в этой ситуации рождается какое-то богословие, какие-то богословские тексты. И если мы этот контекст, хотя бы будем иметь его в виду, то тексты по-другому зазвучат.

Д. Рындин

— Да, безусловно, то есть это не отвлеченные рассуждения. Это рассуждение, мысль, от исхода которого некоторым образом зависит их жизнь, их вера, их судьба. Про эмиграцию — вот спасибо, что напомнили, — у меня есть даже прекрасная цитата из матери Марии (Скобцовой), я сейчас к ней приду. А сначала хотел еще договорить по поводу неопалимой купины, потому что здесь есть еще дополнительный контекст исторический как раз. Дело в том, что «Неопалимая купина» — так называлась община румынских богословов, существовавшая в Бухаресте в 40–50-е годы, в которую входил в том числе один из величайших богословов XX века, румынский богослов протоиерей Думиру Станилоэ, которого мы тоже надеемся когда-нибудь увидеть в нашей серии. И это община примечательна сразу по нескольким причинам. Во-первых, это вот такая была встреча интеллигенции и Церкви — туда входили не только монахи-богословы, но и университетские преподаватели, студенты и деятели искусства, ученые, писатели. Во-вторых, она существовала в условиях жесткого антицерковного коммунистического режима. И что тоже очень показательно вообще для всей судьбы вот богословия XX века в целом, вся все члены этой общины подверглись гонениям и репрессиям. По-моему, все они так или иначе пересидели в лагерях — кто-то в этих лагерях умер, кто-то вышел, но тем не менее они все прошли через вот этот огонь мученичества и самого непосредственного страдания. Но мысль их вот прошла обновленной через это горнило испытаний — то есть вот это как раз куст, который горит, но не сгорает. Поэтому нам вдвойне важно, почему именно этот образ вот стоило здесь использовать. Что касается исторического периода, действительно вообще XX век — это век разрыва, разрыва культурного, исторического, как я уже сказал, катастроф и разрушения всего старого мира. И этот разрыв происходит, причем и в интеллектуальной области тоже, как и в богословии. Так, например, в философии мы тоже знаем, что там начинают происходить тектонические сдвиги, возникают какие-то совершенно новые направления. Тот же самый экзистенциализм, который, можно сказать, философия разрыва, который в разрыве и находится, как раз философии беспочвенности вот этой — как существовать, когда почва ушла из-под ног.

К. Мацан

— «Апофеоз беспочвенности» — книга русского философа Льва Шестова, экзистенциалиста, вот par excellence, что называется.

Д. Рындин

— Абсолютно. Конечно. С другой стороны, действительно эмиграция. И вот тут я хотел сказать вот еще о чем. Вот как мы сказали, их мысль обусловлена тем временем, в котором они живут и той ситуацией, в которой они оказались. И вот недавно читая, собственно, перечитывая книгу матери Марии, которая, как известно, была канонизирована Константинопольским патриархатом, и действительно, у нее была мученическая кончина — она окончила свою жизнь в концлагере Равенсбрюк, по-моему, за месяц до конца войны. Там она оказалась, потому что укрывала евреев во время французской оккупации.

К. Мацан

— Причем по одному из преданий, как в книжке во всяком случае написано, она шагнула в газовую камеру вместо кого-то, вот выдав себя за кого-то, кого туда отправили.

Д. Рындин

— Именно так, да. И я размышлял о святости и о природе святости как таковой —неважно, канонизирован святой, не канонизирован, в данном случае мы имеем в виду просто образ. И, как мне кажется, святость очень часто еще связана с очень острым чувством времени. Но не в том смысле, что святой человек — тот человек, который следит за всеми последними трендами современности. Нет. Это человек, который пытается всей душой, всей своей жизнью услышать то, что Бог от него хочет вот в данный конкретной ситуации, в которой он оказался вот в данный момент. И вот в конкретной ситуации нельзя просто опереться на традицию, вот на то, что вот было всегда или, наоборот, опереться на какую-то критику ради критики, потому что тоже может служить некоторой своего рода опорой. А ничто в данном случае не может быть опорой. Опорой может быть твой вот личный ответ, твоя вера, твоя какая-то деятельная любовь.

К. Мацан

— Ну вот я подумал, сейчас вы говорите действительно очень значимые слова — о том, что святость возникает во времени, как ответ на вызовы, если угодно, времени. И вот мы сейчас с вами говорим, сегодня программу посвящаем богословскому наследию православному, которое, опять же повторюсь, в силу исторических причин было связано с русской эмиграцией в той или иной степени. В серии есть француз отец Лев (Жилле).

Д. Рындин

— Да. И преподобный Иустин (Попович), который вот всю свою жизнь практически пробыл в монастыре Челие. Правда, он там пробыл в заточении практически, потому что он жил во время богоборческого коммунистического режима.

К. Мацан

— Хотя вот отца Льва (Жилле) очень любит упоминать владыка Антоний Сурожский. Поэтому в какой-то значимой степени так или иначе это тексты связаны с русской эмиграцией, Русской Церковью в изгнании. Но вот вы меня навели на мысль, что и внутри Советского Союза, где по понятным причинам не было возможности писать тексты или публиковать такого рода тексты — не было ИМКА-Пресс, не было журнала «Путь» бердяевского, но просто мы понимаем, почему этого не было. Но и там люди отвечали на вызовы. Просто, видимо, другого рода ответами, которые больше касались аскетики, смирения. И это время дало такие светильники веры как отца Иоанна (Крестьянкина), письма игумена Никона (Воробьева), которые до сих пор для многих опора и ориентир. Вот по-другому здесь отвечали, люди тоже отвечали на те же вопросы, потому что мы понимаем, что положение верующего человека в Советском Союзе было сопоставимо тяжелым с тем, как это было у эмигрантов.

К. Мацан

— Дмитрий Рындин, редактор издательства «Никея», кандидат философских наук, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». Ну вот как раз таки вы уже эту тему о страдании упомянули. И, может быть, как раз вот об этом поговорить. Потому что я тоже, когда готовился к нашей программе, подумал, перед собой вопрос поставил: а что связывает-то вот всех этих авторов в какую-то единую палитру? И, конечно, темы разные, но вот даже просто окинув взглядом эти имена, видно, что тема о страдании, она одна из магистральных, может быть, не единственная, но одна из. Мать Мария (Скобцова) — это тема ее жизни, помощь ближнему, да. «Таинство ближнего» книжка называется — то есть через помощь тому, кому хуже, чем тебе, кто страдает, ты можешь сам выполнить свой долг. Ну и, кстати, вот мы сказали о в каком-то смысле вызывающем споры мыслителе отце Сергии Булгакове, но вот вы публикуете тексты его, именно связанные тоже с этой темой. Это не просто его умозрительное богословие или философия — это то, что касается человека, это очень экзистенциальные мысли, это тоже о страдании. Вот расскажите об этом.

Д. Рындин

— Да. Во-первых, если можно, я хотел бы еще сначала зачитать одну цитату, очень важную для меня, по поводу вот этой Церкви в эмиграции и потом как раз перейти к теме страдания.

К. Мацан

— Да.

Д. Рындин

— Это цитата матери Марии (Скобцовой), которая как раз очень размышляла о вот этом беспрецедентном положении именно эмигрантской Церкви. Да, и вот, к слову, о том, что вы только что сказали. С одной стороны, действительно люди Церкви, находящиеся в Советском Союзе, были абсолютно лишены голоса, лишены слова, и они спасались другими путями и тоже совершали подвиг, безусловно, прежде всего, конечно, мученический. А с другой стороны, люди в эмиграции чувствовали свою огромную ответственность именно из-за того, что у них есть эта возможность говорить.

К. Мацан

— Интересно, да.

Д. Рындин

— Ну это вот ощущалось как действительно вот такая тяжесть. «Это безмерная ответственность нашей эмигрантской церкви, необходимость действительно осуществить себя в свободе, необходимость не только уберечь те ценности, которые даны ей и которые сейчас в России истребляются всеми мерами гонящей властью, но и восстановить те ценности, которые истреблялись властью благожелательной, потому что ей не соответствовали, а может быть и создать новые ценности — духовной свободы, обращенности к миру, к духовным вопросам, его раздирающим, к культуре, науке, искусству, новому быту. Если серьезно задуматься о положении эмигрантской нашей церкви, то его можно сравнить с неким сложным процессом, происходящим в человеческом организме, если в нем перерезаны какие-то основные сосуды кровообращения. Кровь все равно стремится вперед и, не имея возможности передвигаться по широким сосудам, находит себе дорогу в сосудах капиллярных. Мы, эмигрантская церковь, и чувствуем себя таким капиллярным сосудом, который должен напрячься до предельной степени, чтобы церковная жизнь, кровь церковной жизни, могла пробиться дальше. Поэтому нам непростительна всякая инертность, всякая духовная лень, пассивное пребывание в атмосфере церковной благодати. Мы должны быть напряжены. Больше того, — мы должны вольно и ответственно принять нашу церковную судьбу как подвиг, как крест, возложенный Богом на наши плечи. На нас лежит ответственность за религиозное свободное творчество русского православия, за православную культуру, за сохранение и преумножение полученного нами наследства».

К. Мацан

— Да, сильные слова.

Д. Рындин

— И вот как раз много здесь высказано и о вот этой вот огромной ответственности, которую они на себе несут, и то что они некоторым образом действительно наследники — наследники не только церковного богословия, но и русской религиозной философии. Особенно если мы говорим про отца Сергия Булгакова, да и отчасти мать Марию (Скобцову), вообще наследие серебряного века.

К. Мацан

— Ну вот тема о страдании.

Д. Рындин

— Да, вернувшись к страданию. Для отца Сергия Булгакова, например, для которого действительно эта тема одна из основных, страдание — это не отвлеченный вопрос, потому что в его биографии его было полным-полно — это и гибель его сына...

К. Мацан

— Ивашека.

Д. Рындин

— Да, и его собственные очень тяжелые болезни, ближе к концу жизни рак горла и тяжелейшая операция. Ну и, в общем, конечно, все вот эти катастрофические события, которые происходят, и участником которых он так или иначе является. И ответ, который он находит, о смысле страдания, это ответ, который, он к нему не приходит через какие-то отвлеченные, абстрактные философские, богословские размышления, это прежде всего опыт. Это, кстати, подчеркивает отец Савва (Мажуко), который написал предисловие к нашей книге. О том, что богословие отца Сергия — это не академическое богословие, оно исходит прежде всего от личного экзистенциального опыта, а потом уже идет мысль, которая пытается этот опыт так или иначе выразить. И иногда способ выражения этого опыта может быть более или менее удачным, с этим, в общем-то, связана и критика в адрес отца Сергия. Потому что если мы говорим про его софиологию, то он сам себе тут был неравен, постоянно у него было огромное количество определений того, что он имеет в виду под Софией, они менялись на протяжении жизни, поэтому тут...

К. Мацан

— По-моему, у отца Александра Шмемана была где-то такая мысль или замечание, что, если вот это понятие или категорию, термин «София», и убрать из писаний отца Сергия Булгакова, по сути, ничего не изменится. Вот оно останется нормальным — ну я так, своими словами говорю, — нормальным православным таким размышлением, но вот без термина, который кого-то раздражает, в силу своей неоднозначной богословской нагруженности. Хотя икона София Новгородская, Премудрость Божия — это понятие из Ветхого Завета, поэтому оно имеет богословские корни и свою традицию. Просто как с ним отец Сергий работает — ну это тема для...

Д. Рындин

— Для отдельной программы.

К. Мацан

— Для отдельной программы, да.

Д. Рындин

— Да. Ну и в любом случае сама фигура отца Сергия Булгакова, она просто монументальная. Когда мы проводили лекторий тоже одноименный, «Неопалимая купина», посвященный как раз богословскому наследию XX века, какую бы тему мы ни поднимали, которая вот была важна в XX веке, мы так или иначе упирались в отца Сергия — вот что-нибудь обязательно он об этом сказал. Это такой человек Возрождения в этом смысле. Но, касаясь страдания, вот если мы говорим про эту тему, есть вот два образа, один — авторства отца Сергия Булгакова, другой — матери Марии. И я хочу рассказать вот про оба из них, потому что ну они очень разные и очень как-то дополняющие друг друга. Образ, который предлагает отец Сергий — это образ чаши Грааля. Согласно преданию, чаша Грааля — это такая чаша, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь и воду, истекшие из ребра Христова, когда Он висел на Кресте. Но отец Сергий рассматривает этот образ шире — то есть кровь, излиянная Христом во время Его страдания, была воспринята нашим миром, была воспринята землей, впитана землей, и тем самым всем творением. И вот в этой крови Своей, излиянной за мир, Христос всегда присутствует с нами в любом нашем страдании. Причем в страдании не только христиан, а вообще любого творения. И этим образом он хотел передать свой острый именно личный опыт. Потому что на какой-то самой глубине своего страдания, причем чисто физического — и тяжелейшей болезни, физической боли, — он испытал вот этот вот опыт, то что он не одинок, что Христос вместе с ним и страдает вместе с ним. Это один образ. Второй образ — который предлагает мать Мария, для которой очень была важна тема материнства. А это человек, которая потеряла всех своих детей. Сначала младшая дочь умерла от менингита, потом старшая погибла в СССР, по каким-то данным от тифа, от эпидемии тифа. И наконец сын погиб в концлагере за год до нее, потому что он так же, как и она, помогал евреям во время оккупации фашистов в Париже. И ее монашество, которое она приняла — это то, как она поняла свое призвание матери, такого всеобщего материнства — стать матерью всем, любому ближнему, который встретится на ее пути. И в этом она очень во многом опиралась на образ Богородицы и рассматривала христианский путь не только как подражание Христу, в смысле бремени несения своего креста, но и как подражание Богородице. Подражание Богородице прежде всего вот в той ситуации, в которой Она оказалась на Голгофе, стоя перед крестом, на котором распинается Ее Сын. И тут, как она сама вспоминает слова Симеона Богоприимца, который говорит: «и Тебе оружие пройдет душу». Вот это оружие, вот этот меч — это и есть крест, то есть крест Христа становится мечом, который пронзает душу Богородицы. И как для матери Марии подражание Богородице —это означает быть настолько открытым к страданию ближнего, чтобы их крест, крест, который несешь не ты, который несет ближний, превращался в меч, который пронзает твою душу.

К. Мацан

— Это как у Николая Гумилева в одном стихотворении было:

Ничего я в жизни не пойму,

Лишь шепчу: «Пусть плохо мне приходится,

Было хуже Богу моему

И больнее было Богородице».

Д. Рындин

— Да. Вот.

К. Мацан

— Мы вернемся к нашему разговору после небольшой паузы. Я напомню сегодня у нас в гостях Дмитрий Рындин, редактор издательства «Никея», кандидат философских наук. У микрофона Константин Мацан. Не переключайтесь.

К. Мацан

— «Светлый вечер» на радио «Вера» продолжается. У микрофона Константин Мацан. В гостях у нас сегодня Дмитрий Рындин, редактор издательства «Никея», кандидат философских наук. И мы говорим о фигурах из богословия XX века, православного богословия, так или иначе сосредоточенного вокруг зарубежной мысли, русской эмиграции, но не только. Это такие фигуры как Иустин (Попович) — сербский преподобный Иустин (Попович) — то есть святой, канонизированный, и православный француз отец Лев (Жилле). Ну вот про это направление мысли, про то почему это на самом деле не просто какие-то отвлеченные размышления, а это про опыт человека, и в этом смысле это и про нас сегодняшних, вернее мы там можем черпать какие-то ответы на сегодняшние тревоги — вот об этом мы с Дмитрием говорим.

Д. Рындин

— Да. И говоря о теме страдания, как одной из ведущих тем богословия XX века, хочется вспомнить цитату еще одну, отца Сергия Булгакова: «Ныне, во дни странных бедствий войны, безумия сатанинского, на полях сражений мы не одни, Он с нами... И нам, по воле Его, может быть дано это видеть и это ведать. И это также вмещается в Его обетование: „се Аз с вами есмь во все дни до скончания века...“ се с вами состражду во всей вашей скорби...» Вот это очень важная для него мысль о том, что Христос состраждет каждому человеку и всему творению.

К. Мацан

— Ну вот только что я так упомянул чуть подробнее преподобного Иустина (Поповича). Вот, с одной стороны, известный святой и книга «Философские пропасти» известная. С другой стороны... Вы, кстати, отмечу на полях, публикуете новый перевод, и называется в вашем переводе, ну в переводе, который осуществлен в этом издании, «Философские обрывы», а не «пропасти». Я не знаю, как сербское, что там в оригинале. Но я просто так размышлял, что мне это название — «Философские обрывы» — нравится больше. Потому что «Философские пропасти» — это вот пропасть, куда ты падаешь и разбиваешься, как будто потому, что пошел по пути философии: вот пошел по пути философии, дошел до края и там поскользнулся и упал в пропасть — вот философская пропасть. А на самом деле почему философский обрыв? Потому что есть предел мысли. Вот она идет — и об этом постоянно преподобный Иустин пишет, что человек не может не мыслить, и вот путем одной лишь философии доходит до края, до обрыва, но ему нужно дальше. И дальше, по выражению Льюиса, приходится лететь — дальше начинается то, что человек уже сам не может, где только вместе с Богом, в богочеловечестве, которое явлено во Христе, человек может в мысли и в жизни двигаться дальше. То есть обрыв — это не пропасть, куда ты падаешь, это то, где заканчиваются только твои силы, и начинается то, где без Бога ты уже дальше точно не можешь.

Д. Рындин

— Да. И это очень хорошо выражает на самом деле какой-то и пафос, и тональность преподобного Иустина. И мне кажется, она во многом еще была им унаследована и подхвачена от пафоса Федора Михайловича Достоевского. Кстати, такая фигура, которая очень на многих повлияла из вот тех авторов и тех богословов, о которых мы говорим. И преподобный Иустин, его сравнивали с пророком Иоанном Крестителем, таким горячим, беспокойным, драматичным, отчаянным. Было время, когда он читал проповеди совершенно в пустых храмах, но при этом читал громогласно и со слезами на глазах — у него был дар слез, которые у него шли на каждой проповеди. И действительно, и тексты его, которые собраны вот в его основную книгу «Философские обрывы», они полны вот этого накала драматичного. Действительно, он богослов обрыва вот этого, и он стоит прямо вот на этом обрыве и с него кричит. И он как, собственно, и его, можно сказать, учитель, Федор Михайлович Достоевский, очень чувствует вот эту расколотость какую-то человеческого бытия. Как он говорит, что «человек — на полпути между Богом и диаволом. Поэтому его разрывают светлая Божия бесконечность и мрачная бесконечность диавольская. Человек на полпути между материей и духом. Поэтому его разрывают их загадочные бесконечности. Мысль человеческая — на полпути между конечным и бесконечным, между временным и вечным, поэтому ее разрывают их болезненные противоречия». И вот это вот, может быть, как раз это диктуется самим временем, которое настолько накалено и настолько беспочвенно, что вот эта особенность человеческого бытия — как бытия очень противоречивого и очень такого распятого между двух крайностей, особенно остро ощущается как Федором Михайловичем, так и преподобным Иустином. И ответ он видит в идее богочеловечества. В этом он во многом наследует и русской религиозной философии, где это вот было основным лейтмотивом. И у матери Марии эта тема очень часто встречается, и у отца Сергия Булгакова. Они, эти авторы, ну конечно, надо сказать, что они пересекаются очень часто и тематически, ну и даже биографически просто. Это отдельная история — про вот эти встречи их какие-то случайные, судьбоносные, и как их судьбы переплетаются друг с другом. А преподобный Иустин во многом критикует европейский гуманизм, он говорит о том, что он зашел в некоторый тупик, что да, любовь к человеку — это прекрасно, но она сама по себе тупикова, она не ведет никуда, если она не будет дополнена любовью к Богу, а точнее любовью к Богочеловеку, ко Христу как единственному совершенному Человеку, Который совместил в Себе и Божественное и человеческое. И он предлагает вот этот синтез. И в этом смысле он родственен на самом деле мысли матери Марии. Хотя, казалось бы, да, такие разные авторы. Потому что мать Мария тоже говорит о том, что история наша, как-то все время вообще христианская история, она все время билась между двух крайностей: с одной стороны — это любовь к Богу, в ущерб любви к человеку, с другой стороны — как ответ на нее, как реакция на нее, возникает гуманизм, который воздает должное достоинству человека и говорит о любви к человеку, но при этом забывает про любовь к Богу. И русская религиозная традиция, и религиозно-философская традиция, и русская литература, в особенности как раз Федор Михайлович, она как раз идет к этому синтезу — к богочеловечеству.

К. Мацан

— Вот я сейчас вспомнил. Вот вы сказали, что на многих повлиял Достоевский, причем не только же на православных авторов. Есть знаменитейшая книга одного из виднейших католических богословов XX века, Анри де Любака, которая так и называется — «Драма атеистического гуманизма». И вот он описывает, что есть три пророка атеистического гуманизма: это Карл Маркс, Фридрих Ницше и Огюст Конт, если я не ошибаюсь, да, — вот позитивизм.

Д. Рындин

— Да.

К. Мацан

— Все это такое воспевание человека без Бога, да, — так или иначе, в разных степенях, но вот есть человек, который довлеет сам в себе. И к чему приводит эта драма? Ну к мировых войнам, к расчеловечиванию. Вот мне кажется, когда мы говорим о богочеловечестве, чтобы для себя как-то понять как бы общий пафос этой концепции, который вы высказали, можно добавить, что оппозиция богочеловечеству — это расчеловечивание. Вот и у Анри де Любака, у него вторая глава, как бы ответ на драму атеистического гуманизма — это глава про Достоевского как пророка христианского гуманизма, вот именно того самого, богочеловеческого. То есть в этом смысле вот то, что пишет преподобный Иустин, мне кажется, тоже и нашим слушателям будет понятно, это же очень близко к тому, что очень часто говорит владыка Антоний Сурожский — вот про то, что единственный подлинный по-настоящему человек, в котором человечество достигло своего совершенства и полноты, это Иисус Христос. Вот в Нем человечество Божеством не ущемлено, но за счет близости с Божеством человек расцвел до конца, до своей как бы святой нормы — вот что такое богочеловечество в этом смысле. И это противоположно восприятию человека как просто социального элемента, как просто носителя физиологических функций, даже как просто человека мыслящего. Потому что мыслить тоже можно в такую сторону, что приходишь к мировым войнам и революциям — к горе шекспировских трупов, как на это обращал внимание Алексей Федорович Лосев. И некое вот направление, где человек здоров, залог этого здоровья — это богочеловечество: чтобы быть с Богом, а не просто человек.

Д. Рындин

— Да. В этом смысле можно сказать, что вот эти православные богословы XX века, они как-то вот кристаллизуют вот тот ответ, пророком которого действительно был еще Федор Михайлович.

К. Мацан

— Но мне важна ваша мысль, простите, просто я очень хочу ее даже подчеркнуть: что мы, наверное, не хотим о противоположной крайности — как бы об ущемлении человека за счет как-то декларируемой веры в Бога: когда вот есть Бог, вот такой довлеющий Судия, а я, значит, тварь дрожащая, ничего не стоящая. Это на самом деле ложно понятое смирение, мне кажется, это вот такое, именно какая-то даже в чем-то, может быть, манипуляция. Ну Христос воплотился и стал человеком, и, как говорит Символ веры, «нас ради» — людей. Так как можно здесь как бы не видеть ценности и высоты человеческого достоинства, укорененного в Боге.

Д. Рындин

— Да, безусловно. То есть их как раз вот подвиг в том, что они удерживают оба этих полюса вместе и не впадают в эти самые крайности. Итогом впадания в крайности — вот они видят этот итог перед собой, и он просто вот...

К. Мацан

— Мировые войны, нацизм.

Д. Рындин

— Да, да.

К. Мацан

— И газовые камеры, в которые шагнула мать Мария.

Д. Рындин

— Да, они воздают должное и правде гуманизма, но возвращают ее, некоторым образом, в церковное лоно.

К. Мацан

— Ну вот еще один автор, который для меня на самом деле самый неизведанный — честно признаюсь, я ничего не читал у отца Лев (Жилле). Хотя знаю, что на него владыка Антоний Сурожский часто ссылается, как-то вот его упоминает. Что это вообще за человек?

Д. Рындин

— Да, может быть, одна из причин, почему про него мало известно, потому что он человек невероятной просто скромности. Те книги, которые он издавал в Париже, он всегда подписывался как «монах Восточной Церкви» — то есть он прятал даже свое имя. А между тем человек, который сыграл большую роль вот в истории церковной эмиграции в Париже. Да, он вырос в католичестве, был с детства влюблен в русскую культуру, в того же самого Федора Михайловича Достоевского и в Льва Николаевича Толстого, и в православие, очень тяготел к нему. И в какой-то момент он переходит в православие, да, он принимает монашество с именем Лев — и ему было очень важно, что это имя, он становится в этом смысле тезкой своего любимого писателя, Льва Николаевича Толстого.

К. Мацан

— Ничего себе. Интересно.

Д. Рындин

— Первую литургию, которую он служит — он служит с отцом Сергием Булгаковым. Он дружит с матерью Марией. Он — это один из самых таких известных фактов биографии, — именно он, по словам владыки Антония, подтолкнул его к принятию священного сана. Как-то вот при встрече отец Лев: принимайте сан, приезжайте к нам, вы нам нужны. И вот это вот был толчок. Так что, может быть, если бы не архимандрит Лев, не было бы у нас владыки Антония, каким мы его знаем.

К. Мацан

— Да.

Д. Рындин

— Это вот, к слову, об этих вот встречах каких-то судьбоносных. Ну, конечно, можно вспомнить еще встречу — еще тогда молодого человека Андрея Блума с отцом Сергием Булгаковым и его лекцию, которая так его возмутила, что тот побежал читать Евангелие.

К. Мацан

— Да, знаменитая история про то, как юный Андрей Блум пришел к вере, скажем так, после лекции одного священника. Не будем ее пересказывать, я думаю, что ее легко найти, а во-вторых, ее миллион раз пересказывали на радио «Вера», и будем еще пересказывать миллион раз, когда для этого будет чуть больше времени. Но действительно вот тем священником, который так зацепил будущего митрополита Антония, был отец Сергий Булгаков.

Д. Рындин

— Хоть и в отрицательном смысле, но зацепил, спровоцировал.

К. Мацан

— То есть все неслучайно, промыслительно все.

Д. Рындин

— Да, вот эти все встречи, это, конечно, удивительно о них читать.

К. Мацан

— Но тема отца Льва...

Д. Рындин

— Да. Ну и еще немножко про его биографию. Он действительно активно участвует в деятельности церковной эмиграции, вот русского христианского студенческого движения, преподает в Свято-Сергиевском богословском институте, богословском центре вот церковной эмиграции, окормляет первый франкоязычный православный приход в Париже. В общем, он очень много потрудился на ниве вот жизни Православной Церкви в эмиграции.

К. Мацан

— Дмитрий Рындин, редактор издательства «Никея», кандидат философских наук, сегодня с нами и с вами в программе «Светлый вечер». Итак...

Д. Рындин

— Да. Отец Лев, наверное, может быть, это еще с ним общее, с преподобным Иустином — один из наиболее горячих авторов, пылающих, его тексты полны каких-то мистических взлетов, и озарений, и экзальтаций. Опять-таки, возможно, это тоже связано со спецификой времени, что вера не может быть чем-то спокойным, чем-то умиротворенным, чем-то таким вот, существующим в комфорте душевном.

К. Мацан

— Ну вообще специфика времени в этом смысле то, что все авторы, о которых мы говорим, их тексты (ну просто для наших слушателей поясню) — это не просто там трактаты по богословию. Мы употребляем это выражение: богословие там, русское православное. Это исповедание всегда. Вот как однажды Татьяна Александровна Касаткина сказала в одном интервью, что лучшая проповедь — это исповедь, вот это исповедание. Ну исповедь — не в смысле раскрытия грехов, а в смысле исповедания веры, и оно очень личностное, такое риторическое, оно тяготеющее к какой-то поэтичности, но при этом хранящее абсолютно строгую рациональную мысль — понятную, извлекаемую, и сообщающую что-то и сердцу, и уму. То есть это не сел человек, написал трактат. Это человек не может молчать, ему нужно среагировать на свои запросы, на запросы времени. Поэтому такие тексты очень экзистенциальные в этом смысле, и это просто важно, потому что они так и читаются: ты вступаешь с автором в какое-то... ты видишь, как он перед тобой открывается. И ты ему начинаешь доверять или не понимать, или спорить, но это диалог, а не просто восприятие такое вот: ну вот, умную мысль человек говорит.

Д. Рындин

— Да, вот о ком меньше всего можно сказать, что он писал академические трактаты, это про отца Льва. Потому что это очень поэтичная, очень такая мистическая, очень сердечная, сердечная медитация. Вот он размышляет вот в процессе письма, и размышляет очень вдохновенно. И основной предмет его медитаций — это Сам Бог как безграничная любовь. И, кстати, именно в этой связи возникает опять образ неопалимой купины.

К. Мацан

— Я только поясню, что медитация — как сегодня принято говорить, в хорошем смысле этого слова — ну размышление, да, попытка не только рационально, но и как-то внутренне, так иногда неизреченно, через интуицию что-то постичь.

Д. Рындин

— Ну вообще на самом деле надо сказать, что вот у нас существует какой-то предрассудок относительно слова «медитация», который, в общем-то, не имеет никакого...

К. Мацан

— У нас йоги сразу просто ассоциируются.

Д. Рындин

— Да, вот именно, это просто чисто такие ассоциации, которые у нас возникают. Но на самом деле это медитации — это вполне себе не чужды православной традиции, аскетической в том числе. Просто они, может быть, так не назывались.

К. Мацан

— Ну это такая созерцательная практика. Вот в противовес чисто рациональной такой какой-то деятельности, вот есть то, что мы называем вот созерцание, да, углубление в какое-то, в то, что глубже — в глубокое сердце, скажем так, вот туда.

Д. Рындин

— Да. И отец Лев, размышляя о Боге как о безграничной любви, он доводит до предела эту самую безграничность: Бог любит, как он говорит, меня лично вот полностью, даже во грехе. То есть вот Его любовь не знает совершенно никаких границ. И он описывает это с самых разных сторон. И еще одна тема, которая у него возникает, и она, как мне кажется, тоже особенно сейчас важна и актуальна. Надо сказать, что книга отца Лева вообще из самых таких, можно сказать, популярных, именно потому, что вот именно в связи с ее какой-то непосредственной сердечностью какой-то, ее стилистики. Он говорит о надежде, которая, в общем-то...

К. Мацан

— Очень востребовано в наше время.

Д. Рындин

— Безусловно. При этом надежду мы часто понимаем неправильно — это, к слову, о нашем предыдущем разговоре, что надежда, как ее критиковал Мераб Константинович Мамардашвили, это такой психологический механизм откладывания на потом — там авось пронесет, завтра будет лучше. Но вот отец Лев говорит о христианской надежде, и вот немножко зачитаю: «Какова вершина надежды? Это момент, когда мы думаем, что надежды больше нет. И при этом отказываемся впасть в безнадежность. И тут мы прикасаемся к проблеме страдания, столь тесно связанной с идеями надежды и безграничной любви. Я верю, что глубочайшие ответы на вопросы, порождаемые человеческим страданием и существованием зла, не только человеческого, но космического, дается нам верою в страдающего Бога, в страдающую любовь. Но нужно правильно понимать, что именно я под этим подразумеваю — это ни в коей мере не означает уменьшенного или побежденного Бога. Нет, мы верим в побеждающего Бога, Который берет на Себя все человеческие страдания, чтобы их преодолеть. В Бога, в Котором страсти и воскресение вечно сосуществуют. В Бога, Который не чужд ни одному из наших несчастий, Который воистину ближе к ним, чем мы сами».

К. Мацан

— Потрясающие слова. Особенно как-то меня — вот даже не богословски, а психологически, так цепляет начало этой цитаты, когда отец Лев говорит, что вот мы стоим у какой-то черты, в которой мы переживаем состояние, как будто надежды нет — то есть мы это так чувствуем. Мы не говорим, что ее нет, но вот мы переживаем это как момент, в котором мы для себя ее не видим. Но одновременно мы отказываемся впасть в безнадежность. Причем здесь вот как-то, вот почему-то в этих словах мне очень важен такой волевой аспект: что мы все-таки отказываемся впасть в безнадежность. Мы считаем, что это не вариант — то есть в ней остаться, или в ней закрепиться и себя жалеть, или рвать на себе волосы и стенать публично или не публично. Мы все-таки не хотим туда. И мы себе говорим: нет, мы в безнадежность не впадаем. Надежды не видим, но давайте с этим что-то делать. И вот тогда, видимо, взгляд может обратиться ко Христу, ко страдающему, но побеждающему Богу.

Д. Рындин

— Да. И мне вспоминается известная цитата преподобного Силуана Афонского: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся».

К. Мацан

— Да.

Д. Рындин

— То есть опять это вот стояние на том самом обрыве, о котором говорит Иустин (Попович), стояние вот на этом обрыве, где надежды больше нет — и при этом не отчаяние, отказ отчаиваться.

К. Мацан

— Потрясающе. Ну вот постепенно мы движемся к завершению беседы нашей интереснейшей, хотя время, к сожалению, ограничено. Вот не сказали мы пока еще про отца Александра Шмемана. И мне, кстати, тоже вот как-то очень важно, что в данном случае мы говорим о его тексте, о его докторской диссертации «Введение в литургическое богословие». То есть мы знаем, наверное, чаще там «Дневники» отца Александра — очень популярная книга, его беседы — тоже не менее глубокие и интересные, «За жизнь мира» например. А вот это вроде бы, казалось бы, научный труд, но читаешь и все равно понимаешь, что там очень много тоже экзистенциального.

Д. Рындин

— Да, это научный труд, но он довольно живо написан. И тут мы встречаем...

К. Мацан

— Кстати, отец Василий Зеньковский, который присутствовал на защите этого труда как диссертации по богословию, как раз вот за это критиковал, что там вот отец Александр, он там не поднимает тонны источников, там не занимается большой историей, а он во как-то проблему видит, ее описывает, и хочет ее решать как-то в Церкви, в жизни.

Д. Рындин

— Да, и это, кстати, отец Александр, мне кажется, принадлежит вот немножко к другой стороне богословского наследия XX века. А именно возвращение к каким-то истокам — истокам традиции, истокам предания. То есть отнюдь не отбрасывание их, а наоборот, какой-то вот свежий взгляд, взгляд как бы впервые на то, что существует уже две тысячи лет. И туда же можно отнести и его младшего современника, протопресвитера Иоанна Мейендорфа, которого мы тоже вот в скором времени ждем в нашей серии, и который обращается к истории догматического богословия, как оно складывалось, и как бы оживляет его, оживляет те смыслы, которые в нем заложены и как-то придает им вот эту актуальность и остроту. Она там и так есть, просто ее нужно увидеть. И то же самое касается отца Александра, который с детства был влюблен в церковное богослужение, но его всегда не устаивало то, как его прочитывают — как некое изображение чего-то, вот как спектакль некоторый, да, — что там, не знаю, вход с Евангелием во время литургии изображает выход Христа на проповедь. Да, возможно, и так, но это вторичный смысл. А он предлагает посмотреть на богослужение как не на то, что оно изображает, а то, что оно вот здесь и сейчас нам являет — вот во всех своих действиях, во всех своих словах. И внезапно, вот немножко сместив вот эту вот перспективу, церковное богослужение вдруг открывается как вот явление Царства Божия на земле — в самом таком прямом, буквальном, физическом каком-то смысле. Это удивительно. И это, если мы говорим про время — да, то есть мы в XX веке мы сталкиваемся с разрывом традиций, вот с крушением какого-то мира, где все было более-менее благополучно, где церковные там богослужения свершались, где к Церкви благоволило государство. А тут этого всего нет, мы всего этого лишаемся, и важно сохранить, и перенести вот это наследство в будущее. Но для того, чтобы его перенести, нужно его увидеть заново, увидеть его как в первый раз, свежим каким-то взглядом. И это, конечно, великое достижение отца Александра.

К. Мацан

— Я вот иногда думаю о том, что, с одной стороны, отец Александр критикует —ну как сказать, критикует — то есть его книга «Введение в литургическое богословие» претендует на новизну, потому что вот так раньше не видели. Само даже выражение «литургическое богословие» — мы так его сейчас воспринимаем ну просто, да, как очередная дисциплина богословская. А в каком-то смысле Шмеман его ну если не придумал, ну как-то актуализировал. Потому что нужно черпать, ну богословие — мысль о Боге, да, слова о Боге, — откуда их черпать? Только из живого опыта. Что такое главный опыт Церкви? Это Евхаристия. То есть нужно его осознать, прожить внутренне как то самое, о чем вы говорите —явление Царства Божия на земле, и тогда будет, возможно, богословие из этого выросшее. С одной стороны, вот он это так делает. С другой стороны, я думаю: ну у него же это откуда-то взялось. Ведь была же то есть какая-то традиция, в которой он воспитан, и которая дала ему возможность так посмотреть на литургию. И кто-то, может быть, переживал так же, но так не формулировал. И заслуга отца Александра, что он это ввел именно в слово: давайте так рассуждать, так мыслить и так жить. Это просто снова возвращаюсь к своей мысли, тоже которую уже сегодня упомянул, что традиция была, в которой и отец Александр сформировался, чтобы смочь так это сформулировать и так это подать. Но она же, в принципе, не исчезала, хотя оскудела и в России. И те светильники веры, и те мученики, о которых мы говорим, и которые продолжали быть и молиться, и литургию совершать, быть может — не то что быть может, а я уверен, — переживали Царство Божие, явленное в силе на земле в этой литургии, иначе бы в чем смысл был их служения. Но вот тут был живой опыт — и тут был живой опыт, в эмиграции у отца Александра, но еще была возможность это сформулировать в слове, донести и через это попытаться других тоже этим заразить.

Д. Рындин

— Да, конечно, задача богословия не в том, чтобы вот он испытал нечто, что никто до него раньше не испытывал за всю двухтысячелетнюю историю. Нет, важно именно сформулировать это действительно, облечь в слова, такие которые нужно услышать именно вот нам сейчас. Потому что богословие, оно очень разное вот в нашей истории и стилистически, и тематически очень часто, просто потому что времена разные. Потому что вот в этом и состоит, наверное, и как бы воплощение какое-то во времени: каждая эпоха приносит свои какие-то вызовы, и свои проблемы, и свои вопросы. И поэтому каждый раз одну и ту же истину можно формулировать по-новому, каким-то новым языком, как-то иначе смотреть на старое и привычное.

К. Мацан

— Ну для меня, конечно, таким важным мотивом сегодняшней программы, в чем-то даже открытием было то, насколько отзывается все то, что написано вот теми, кого мы сегодня обсуждали, отзывается в сегодняшнем нашем контексте. И это уже, на мой взгляд, достаточное основание, чтобы это читать и встречаться для себя, может быть, как-то укрепляться, да и просто надежду, надежду и утешение в этом черпать, что люди проживали времена непростые, внутри были сложные выборы, наверное, и какие-то метания, попытка, как бы мы сказали, сориентироваться. Ну и вот прошли, выжили, кто-то мученически закончил свою жизнь, но все это было не напрасно.

Д. Рындин

— Да, огонь они свой донесли.

К. Мацан

— Для них и для нас, безусловно, не напрасно, поскольку мы теперь это наследие, о котором сегодня говорили, можем впитывать. Ну и, конечно, я думаю, что в будущим беседах мы как-то подробнее, может быть, про каждую из персоналий поговорим, потому что каждая из них достойна не одной программы. Спасибо огромное. Дмитрий Рындин, редактор издательства «Никея», кандидат философских наук, сегодня был с нами и с вами в программе «Светлый вечер». У микрофона был Константин Мацан. Спасибо. До свидания.

Другие программы

Богослужения вечера

Тексты богослужений праздничных и воскресных дней. Всенощное Бдение. 16 августа (вечер 15 августа) 2026г.

Неде́ля 11-я по Пятидеся́тнице.

Преподо́бных Исаа́кия, Далма́та и Фа́вста.

Глас 2.

ВСЕНО́ЩНОЕ БДЕ́НИЕ

Вели́кая Вече́рня

Диакон: Воста́ните!

Хор: Благослови́.

Иерей: Сла́ва Святе́й и Единосу́щней и Животворя́щей и Неразде́льней Тро́ице всегда́, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Священнослужители в алтаре:

Прииди́те, поклони́мся Царе́ви на́шему Бо́гу.

Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Христу́ Царе́ви на́шему Бо́гу.

Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Самому́ Христу́, Царе́ви и Бо́гу на́шему.

Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Ему́.

Псало́м 103, предначина́тельный:

Хор: Благослови́, душе́ моя́, Го́спода./ Благослове́н еси́, Го́споди./ Го́споди, Бо́же мой, возвели́чился еси́ зело́./ Благослове́н еси́, Го́споди./ ... / Вся прему́дростию сотвори́л еси́./ Сла́ва Ти, Го́споди, сотвори́вшему вся.

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)

Вели́кая ектения́:

Диакон: Ми́ром Го́споду помо́лимся.

Хор: Го́споди, поми́луй. (На каждое прошение)

Диакон: О Свы́шнем ми́ре и спасе́нии душ на́ших, Го́споду помо́лимся.

О ми́ре всего́ ми́ра, благостоя́нии Святы́х Бо́жиих Церкве́й и соедине́нии всех, Го́споду помо́лимся.

О святе́м хра́ме сем и с ве́рою, благогове́нием и стра́хом Бо́жиим входя́щих в онь, Го́споду помо́лимся.

О вели́ком Господи́не и Отце́ на́шем Святе́йшем Патриа́рхе Кири́лле, и о Господи́не на́шем, Высокопреосвяще́ннейшем митрополи́те (или: архиепи́скопе, или: Преосвяще́ннейшем епи́скопе) имяре́к, честне́м пресви́терстве, во Христе́ диа́констве, о всем при́чте и лю́дех, Го́споду помо́лимся.

О Богохрани́мей стране́ на́шей, власте́х и во́инстве ея́, Го́споду помо́лимся.

О гра́де сем (или: О ве́си сей), вся́ком гра́де, стране́ и ве́рою живу́щих в них, Го́споду помо́лимся.

О благорастворе́нии возду́хов, о изоби́лии плодо́в земны́х и вре́менех ми́рных, Го́споду помо́лимся.

О пла́вающих, путеше́ствующих, неду́гующих, стра́ждущих, плене́нных и о спасе́нии их. Го́споду помо́лимся.

О изба́витися нам от вся́кия ско́рби, гне́ва и ну́жды, Го́споду помо́лимся.

Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.

Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́ и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Я́ко подоба́ет Тебе́ вся́кая сла́ва честь и поклоне́ние, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Блаже́н муж:

Хор: Блаже́н муж, и́же не и́де на сове́т нечести́вых.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Я́ко весть Госпо́дь путь пра́ведных, и путь нечести́вых поги́бнет.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Рабо́тайте Го́сподеви со стра́хом и ра́дуйтеся Ему́ с тре́петом.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Блаже́ни вси наде́ющиися Нань.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Воскресни́, Го́споди, спаси́ мя, Бо́же мой.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Госпо́дне есть спасе́ние, и на лю́дех Твои́х благослове́ние Твое́.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)

Ектения́ ма́лая:

Диакон: Па́ки и па́ки ми́ром Го́споду помо́лимся.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́ и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Я́ко Твоя́ держа́ва, и Твое́ есть Ца́рство и си́ла и сла́ва, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Го́споди, воззва́х, глас 2:

Хор: Го́споди, воззва́х к Тебе́, услы́ши мя./ Услы́ши мя, Го́споди./ Го́споди, воззва́х к Тебе́, услы́ши мя:/ вонми́ гла́су моле́ния моего́,/ внегда́ воззва́ти ми к Тебе́.// Услы́ши мя, Го́споди.

Да испра́вится моли́тва моя́,/ я́ко кади́ло пред Тобо́ю,/ воздея́ние руку́ мое́ю/ — же́ртва вече́рняя.// Услы́ши мя, Го́споди.

Стихиры воскресные, глас 2:

На 10. Стих: Изведи́ из темни́цы ду́шу мою́,// испове́датися и́мени Твоему́.

Стихира: Пре́жде век от Отца́ Ро́ждшемуся Бо́жию Сло́ву,/ Вопло́щшемуся от Де́вы Мари́и,/ прииди́те, поклони́мся:/ крест бо претерпе́в,/ погребе́нию предаде́ся, я́ко Сам восхоте́:/ и воскре́с из ме́ртвых,// спасе́ мя заблужда́ющаго челове́ка.

Стих: Мене́ ждут пра́ведницы,// до́ндеже возда́си мне.

Стихира: Христо́с Спас наш,/ е́же на ны рукописа́ние пригвозди́в на Кресте́ загла́ди,/ и сме́ртную держа́ву упраздни́:// поклоня́емся Его́ Тридне́вному Воскресе́нию.

На 8. Стих: Из глубины́ воззва́х к Тебе́, Го́споди,// Го́споди, услы́ши глас мой.

Стихира: Со Арха́нгелы воспои́м Христо́во Воскресе́ние:/ Той бо есть Изба́витель и Спас душ на́ших,/ и в сла́ве стра́шней и кре́пцей си́ле,// па́ки гряде́т суди́ти ми́ру, его́же созда́.

Стих: Да бу́дут у́ши Твои́// вне́млюще гла́су моле́ния моего́.

Стихира: Тебе́ Распе́ншагося и Погребе́ннаго,/ а́нгел пропове́да Влады́ку, и глаго́лаше жена́м:/ прииди́те ви́дите, иде́же лежа́ше Госпо́дь:/ воскре́се бо, я́коже рече́, я́ко Всеси́лен./ Те́мже Тебе́ поклоня́емся, Еди́ному Безсме́ртному:// Жизнода́вче Христе́, поми́луй нас.

На 6. Стих: А́ще беззако́ния на́зриши, Го́споди, Го́споди, кто постои́т?// Я́ко у Тебе́ очище́ние есть.

Стихира: Кресто́м Твои́м упраздни́л еси́,/ ю́же от дре́ва кля́тву,/ погребе́нием Твои́м умертви́л еси́ сме́рти держа́ву:/ воста́нием же Твои́м просвети́л еси́ род челове́ческий./ Сего́ ра́ди вопие́м Ти:// Благоде́телю Христе́ Бо́же наш, сла́ва Тебе́.

Стих: И́мене ра́ди Твоего́ потерпе́х Тя, Го́споди, потерпе́ душа́ моя́ в сло́во Твое́,// упова́ душа́ моя́ на Го́спода.

Стихира: Отверзо́шася Тебе́, Го́споди,/ стра́хом врата́ сме́ртная,/ вра́тницы же а́довы ви́девше Тя, убоя́шася:/ врата́ бо ме́дная сокруши́л еси́,/ и вереи́ желе́зныя стерл еси́,/ и изве́л еси́ нас от тьмы и се́ни сме́ртныя,// и у́зы на́ша растерза́л еси́.

На 4. Стих: От стра́жи у́тренния до но́щи, от стра́жи у́тренния,// да упова́ет Изра́иль на Го́спода.

Стихира: Спаси́тельную песнь пою́ще, от уст возсле́м:/ прииди́те вси в дому́ Госпо́днем припаде́м, глаго́люще:/ на дре́ве Распны́йся, и из ме́ртвых Воскресы́й,/ и Сый в не́дрех О́тчих,// очи́сти грехи́ на́ша.

Стихиры преподобных, глас 8, подобен: «Му́ченицы Твои́, Го́споди...»:

Стих: Я́ко у Го́спода ми́лость, и мно́гое у Него́ избавле́ние,// и Той изба́вит Изра́иля от всех беззако́ний его́.

Стихира: Преподо́бнии Твои́, Го́споди,/ подо́бящеся Безпло́тным,/ моли́твою и воздержа́нием стра́сти отгна́ша плотски́я/ и, чудоде́йствы просия́вше,/ всех сердца́ просвети́ша./ Тех моле́нием да́руй лю́дем Твои́м// ве́лию ми́лость.

На 2. Стих: Хвали́те Го́спода вси язы́цы,// похвали́те Его́ вси лю́дие.

Стихира: Далма́т и Исаа́кий,/ ре́вность доброде́тельную восприе́мше,/ А́риеву е́ресь и Несто́риеву разори́ша я́ве/ и, правосла́вных побо́рницы бы́вше,/ сла́ву от всех прия́ша./ Тех, Христе́, моли́твами/ да́руй лю́дем Твои́м// ве́лию ми́лость.

Стих: Я́ко утверди́ся ми́лость Его́ на нас,// и и́стина Госпо́дня пребыва́ет во век.

Стихира: Зве́зды тве́рди воздержа́ния я́вльшеся,/ просвети́сте мона́шествующих, отцы́ преподо́бнии, ду́ши,/ тьму де́монскую отгна́вше./ Те́мже по кончи́не ублажа́етеся,/ моля́щеся спасти́ся всем,// творя́щим Боже́ственную па́мять ва́шу.

Догматик, глас 2:

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Догматик: Пре́йде сень зако́нная,/ благода́ти прише́дши:/ я́коже бо купина́ не сгара́ше опаля́ема,/ та́ко Де́ва родила́ еси́,/ и Де́ва пребыла́ еси́./ Вме́сто столпа́ о́гненнаго,/ пра́ведное возсия́ Со́лнце:/ вме́сто Моисе́я, Христо́с,// спасе́ние душ на́ших.

Вход с кади́лом:

Диакон: Прему́дрость, про́сти.

Све́те Ти́хий:

Хор: Све́те Ти́хий святы́я сла́вы Безсме́ртнаго Отца́ Небе́снаго, Свята́го, Блаже́ннаго, Иису́се Христе́! Прише́дше на за́пад со́лнца, ви́девше свет вече́рний, пое́м Отца́, Сы́на и Свята́го Ду́ха, Бо́га. Досто́ин еси́ во вся времена́ пет бы́ти гла́сы преподо́бными, Сы́не Бо́жий, живо́т дая́й; те́мже мир Тя сла́вит.

Диакон: Во́нмем.

Иерей: Мир всем.

Хор: И ду́хови твоему́.

Проки́мен воскре́сный, глас 6:

Диакон: Прему́дрость во́нмем. Проки́мен, глас шесты́й: Госпо́дь воцари́ся, в ле́поту облече́ся.

Хор: Госпо́дь воцари́ся, в ле́поту облече́ся. (На каждый стих)

Диакон: Облече́ся Госпо́дь в си́лу, и препоя́сася.

Стих 2: И́бо утверди́ вселе́нную, я́же не подви́жится.

Стих 3: До́му Твоему́ подоба́ет святы́ня, Го́споди, в долготу́ дний.

Диакон: Госпо́дь воцари́ся.

Хор: В ле́поту облече́ся.

Ектения́ сугу́бая:

Диакон: Рцем вси от всея́ души́, и от всего́ помышле́ния на́шего рцем.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Го́споди Вседержи́телю, Бо́же оте́ц на́ших, мо́лим Ти ся, услы́ши и поми́луй.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Поми́луй нас, Бо́же, по вели́цей ми́лости Твое́й, мо́лим Ти ся, услы́ши и поми́луй.

Хор: Го́споди, поми́луй. (Трижды, на каждое прошение)

Диакон: Еще́ мо́лимся о Вели́ком Господи́не и Отце́ на́шем Святе́йшем Патриа́рхе Кири́лле, и о Господи́не на́шем Высокопреосвяще́ннейшем митрополи́те (или: архиепи́скопе, или: Преосвяще́ннейшем епи́скопе) имяре́к, и всей во Христе́ бра́тии на́шей.

Еще́ мо́лимся о Богохрани́мей стране́ на́шей, власте́х и во́инстве ея́, да ти́хое и безмо́лвное житие́ поживе́м во вся́ком благоче́стии и чистоте́.

Еще́ мо́лимся о блаже́нных и приснопа́мятных созда́телех свята́го хра́ма сего́, и о всех преждепочи́вших отце́х и бра́тиях, зде лежа́щих и повсю́ду, правосла́вных.

Еще́ мо́лимся о ми́лости, жи́зни, ми́ре, здра́вии, спасе́нии, посеще́нии, проще́нии и оставле́нии грехо́в рабо́в Бо́жиих настоя́теля, бра́тии и прихо́жан свята́го хра́ма сего́.

Еще́ мо́лимся о плодонося́щих и доброде́ющих во святе́м и всечестне́м хра́ме сем, тружда́ющихся, пою́щих и предстоя́щих лю́дех, ожида́ющих от Тебе́ вели́кия и бога́тыя ми́лости.

Иерей: Я́ко Ми́лостив и Человеколю́бец Бог еси́ и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Сподо́би, Го́споди:

Хор: Сподо́би, Го́споди, в ве́чер сей без греха́ сохрани́тися нам. Благослове́н еси́, Го́споди, Бо́же оте́ц на́ших, и хва́льно и просла́влено и́мя Твое́ во ве́ки. Ами́нь.

Бу́ди, Го́споди, ми́лость Твоя́ на нас, я́коже упова́хом на Тя. Благослове́н еси́, Го́споди, научи́ мя оправда́нием Твои́м. Благослове́н еси́, Влады́ко, вразуми́ мя оправда́нием Твои́м. Благослове́н еси́, Святы́й, просвети́ мя оправда́нии Твои́ми.

Го́споди, ми́лость Твоя́ во век, дел руку́ Твое́ю не пре́зри. Тебе́ подоба́ет хвала́, Тебе́ подоба́ет пе́ние, Тебе́ сла́ва подоба́ет. Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Ектения́ проси́тельная:

Диакон: Испо́лним вече́рнюю моли́тву на́шу Го́сподеви.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Ве́чера всего́ соверше́нна, свя́та, ми́рна и безгре́шна у Го́спода про́сим.

Хор: Пода́й, Го́споди. (На каждое прошение)

Диакон: А́нгела ми́рна, ве́рна наста́вника, храни́теля душ и теле́с на́ших, у Го́спода про́сим.

Проще́ния и оставле́ния грехо́в и прегреше́ний на́ших у Го́спода про́сим.

До́брых и поле́зных душа́м на́шим и ми́ра ми́рови у Го́спода про́сим.

Про́чее вре́мя живота́ на́шего в ми́ре и покая́нии сконча́ти у Го́спода про́сим.

Христиа́нския кончи́ны живота́ на́шего, безболе́знены, непосты́дны, ми́рны и до́браго отве́та на Стра́шнем Суди́щи Христо́ве про́сим.

Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́, и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Я́ко Благ и Человеколю́бец Бог еси́ и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Иерей: Мир всем.

Хор: И ду́хови твоему́.

Диакон: Главы́ на́ша Го́сподеви прикло́ним.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Бу́ди держа́ва Ца́рствия Твоего́ благослове́на и препросла́влена. Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Лития́: (В прихдской традиции может опускаться)

Поется стихира храма ^[1] , затем:

Богородичные стихиры Павла Аморрейского, глас 6, подобен: «Отча́янная жития́ ра́ди...»:

Стихира: Я́же ненаде́жных упова́ние изве́стное,/ и согреша́ющих спасе́ние,/ Мари́е всепе́тая чи́стая Богоро́дице,/ приими́ моле́ние мое́ сие́,/ и испроси́ ми разреше́ния все́х,/ я́же согреши́х в житии́,/ Ма́терними Твои́ми моли́твами,/ и спаси́ от бе́д и бу́дущаго суда́ Влады́чице,// вели́кия ра́ди Твоея́ ми́лости.

Стихира: Лука́во вре́мя живота́ моего́,/ лука́во и испо́лнь вся́кия зло́бы,/ сатане́ лука́вому лю́те мя́ смуща́ющу,/ Ты́ мя Богороди́тельнице, изба́ви того́ па́кости,/ Ты́ мя от у́ст о́наго исто́ргни Пресвята́я:/ на Тя́ бо все́ возложи́х ча́яние мое́,// спаси́ мя Твои́ми бо́дрыми моли́твами.

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Стихира: Ра́дуйся, непосты́дная предста́тельнице./ Ра́дуйся, преблага́я Богоро́дице./ Ра́дуйся, очисти́лище ми́ра./ Ра́дуйся, ра́досте скорбя́щих, и приста́нище обурева́емым./ Ра́дуйся, я́же все́м помога́ющая су́щим в ну́ждах./ Ты́ у́бо сохрани́ и мене́ Де́во, все́х ско́рбных,// пренепоро́чная Влады́чице.

Диакон: Спаси́, Бо́же, лю́ди Твоя́ и благослови́ достоя́ние Твое́, посети́ мир Твой ми́лостию и щедро́тами, возвы́си рог христиа́н правосла́вных и низпосли́ на ны ми́лости Твоя́ бога́тыя, моли́твами всепречи́стыя Влады́чицы на́шея Богоро́дицы и Присноде́вы Мари́и; си́лою Честна́го и Животворя́щаго Креста́; предста́тельствы честны́х Небе́сных Сил безпло́тных; честна́го, сла́внаго проро́ка, Предте́чи и Крести́теля Иоа́нна; святы́х сла́вных и всехва́льных апо́стол; и́же во святы́х оте́ц на́ших, и вселе́нских вели́ких учи́телей и святи́телей: Васи́лия Вели́каго, Григо́рия Богосло́ва и Иоа́нна Златоу́стаго; и́же во святы́х отца́ на́шего Никола́я, архиепи́скопа Мир Лики́йских и чудотво́рца; святы́х равноапо́стольных Мефо́дия и Кири́лла, учи́телей Слове́нских; святы́х равноапо́стольных вели́каго кня́зя Влади́мира и вели́кия княги́ни О́льги; и́же во святы́х оте́ц на́ших: святи́теля Михаи́ла, пе́рваго митрополи́та Ки́евскаго, первосвяти́телей Моско́вских и всея́ Руси́: Петра́, Алекси́я, Ио́ны, Мака́рия, Фили́ппа, патриа́рхов: И́ова, Ермоге́на и Ти́хона, святи́теля Филаре́та Моско́вскаго, святи́телей (имяре́к святи́телей ме́стных); святы́х великому́чеников: Гео́ргия Победоно́сца, Дими́трия Солу́нскаго, цели́теля Пантелеи́мона и всех сла́вных и добропобе́дных му́чеников, новому́чеников и испове́дников Це́ркве Ру́сския: Влади́мира, митрополи́та Ки́евскаго, Вениами́на, митрополи́та Петрогра́дскаго, Петра́, митрополи́та Крути́цкаго, святы́х ца́рственных страстоте́рпцев царя́ Никола́я и цари́цы Алекса́ндры со ча́ды их, преподобному́чениц вели́кия княги́ни Елисаве́ты и и́нокини Варва́ры, святы́х (имяре́к новому́чеников и испове́дников ме́стных); преподо́бных и богоно́сных оте́ц на́ших: Анто́ния и Феодо́сия Ки́ево-Пече́рских, Варлаа́ма Ху́тынскаго, Се́ргия Ра́донежскаго, Серафи́ма Саро́вскаго, ста́рцев О́птинских, (имяре́к преподо́бных ме́стных); святы́х благове́рных князе́й: Бори́са и Гле́ба страстоте́рпцев, Андре́я Боголю́бскаго, Алекса́ндра Не́вскаго, Дании́ла Моско́вскаго, Дими́трия Донска́го, (имяре́к благове́рных князе́й ме́стных); свята́го пра́веднаго Иоа́нна Кроншта́дтскаго; святы́х блаже́нных Ксе́нии Петербу́ржския и Матро́ны Моско́вския; святы́х (имяре́к ины́х чти́мых ме́стных); святы́х и пра́ведных богооте́ц Иоаки́ма и А́нны; и святы́х (имяре́к его́же есть храм, и его́же есть день), и всех святы́х; мо́лим Тя, Многоми́лостиве Го́споди, услы́ши нас, гре́шных, моля́щихся Тебе́, и поми́луй нас.

Хор: Го́споди, поми́луй. (40 раз)

Диакон: Еще́ мо́лимся о Вели́ком Господи́не и отце́ на́шем Святе́йшем Патриа́рхе Кири́лле, и о господи́не на́шем высокопреосвяще́ннейшем митрополи́те (или: архиепи́скопе, или: Преосвяще́ннейшем епи́скопе) имяре́к и о всем во Христе́ бра́тстве на́шем, и о вся́кой души́ христиа́нстей, скорбя́щей же и озло́бленней, ми́лости Бо́жия и по́мощи тре́бующей; о покрове́нии гра́да сего́, и живу́щих в нем, о ми́ре, и состоя́нии всего́ ми́ра; о благостоя́нии святы́х Бо́жиих церкве́й; о спасе́нии и по́мощи со тща́нием и стра́хом Бо́жиим тружда́ющихся и служа́щих оте́ц и бра́тий на́ших; о оста́вльшихся и во отше́ствии су́щих; о исцеле́нии в не́мощех лежа́щих; о успе́нии, осла́бе, блаже́нней па́мяти и о оставле́нии грехо́в всех преждеотше́дших оте́ц и бра́тий на́ших, зде лежа́щих и повсю́ду правосла́вных; о избавле́нии плене́нных, и о бра́тиях на́ших во слу́жбах су́щих, и о всех служа́щих и служи́вших во святе́м хра́ме сем рцем.

Хор: Го́споди, поми́луй. (50 раз)

Диакон: Еще́ мо́лимся о е́же сохрани́тися гра́ду сему́, и свято́му хра́му сему́, и вся́кому гра́ду и стране́, от гла́да, губи́тельства, тру́са, пото́па, огня́, меча́, наше́ствия иноплеме́нников и междоусо́бныя бра́ни; о е́же ми́лостиву и благоуве́тливу бы́ти благо́му и человеколюби́вому Бо́гу на́шему, отврати́ти вся́кий гнев на ны дви́жимый, и изба́вити ны от належа́щаго и пра́веднаго Своего́ преще́ния и поми́ловати ны.

Хор: Го́споди, поми́луй. (Трижды)

Диакон: Еще́ мо́лимся и о е́же услы́шати Го́споду Бо́гу глас моле́ния нас, гре́шных, и поми́ловати нас.

Хор: Го́споди, поми́луй. (Трижды)

Иерей: Услы́ши ны, Бо́же, Спаси́телю наш, упова́ние всех конце́в земли́ и су́щих в мо́ри дале́че, и ми́лостив, ми́лостив бу́ди, Влады́ко, о гресе́х на́ших, и поми́луй ны. Ми́лостив бо и человеколю́бец Бог еси́, и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́, и Сы́ну, и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Иерей: Мир всем.

Хор: И ду́хови твоему́.

Диакон: Главы́ на́ша Го́сподеви прикло́ним.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Влады́ко многоми́лостиве, Го́споди Иису́се Христе́, Бо́же наш, моли́твами всепречи́стыя Влады́чицы на́шея Богоро́дицы и Присноде́вы Мари́и; си́лою Честна́го и Животворя́щаго Креста́; предста́тельствы честны́х Небе́сных Сил безпло́тных; честна́го, сла́внаго проро́ка, Предте́чи и Крести́теля Иоа́нна; святы́х сла́вных и всехва́льных апо́стол; и́же во святы́х оте́ц на́ших, и вселе́нских вели́ких учи́телей и святи́телей: Васи́лия Вели́каго, Григо́рия Богосло́ва и Иоа́нна Златоу́стаго; и́же во святы́х отца́ на́шего Никола́я, архиепи́скопа Мир Лики́йских и чудотво́рца; святы́х равноапо́стольных Мефо́дия и Кири́лла, учи́телей Слове́нских; святы́х равноапо́стольных вели́каго кня́зя Влади́мира и вели́кия княги́ни О́льги; и́же во святы́х оте́ц на́ших: святи́теля Михаи́ла, пе́рваго митрополи́та Ки́евскаго, первосвяти́телей Моско́вских и всея́ Руси́: Петра́, Алекси́я, Ио́ны, Мака́рия, Фили́ппа, патриа́рхов: И́ова, Ермоге́на и Ти́хона, святи́теля Филаре́та Моско́вскаго, святи́телей (имяре́к святи́телей ме́стных); святы́х великому́чеников: Гео́ргия Победоно́сца, Дими́трия Солу́нскаго, цели́теля Пантелеи́мона и всех сла́вных и добропобе́дных му́чеников, новому́чеников и испове́дников Це́ркве Ру́сския: Влади́мира, митрополи́та Ки́евскаго, Вениами́на, митрополи́та Петрогра́дскаго, Петра́, митрополи́та Крути́цкаго, святы́х ца́рственных страстоте́рпцев царя́ Никола́я и цари́цы Алекса́ндры со ча́ды их, преподобному́чениц вели́кия княги́ни Елисаве́ты и и́нокини Варва́ры, святы́х (имяре́к новому́чеников и испове́дников ме́стных); преподо́бных и богоно́сных оте́ц на́ших: Анто́ния и Феодо́сия Ки́ево-Пече́рских, Варлаа́ма Ху́тынскаго, Се́ргия Ра́донежскаго, Серафи́ма Саро́вскаго, ста́рцев О́птинских, (имяре́к преподо́бных ме́стных); святы́х благове́рных князе́й: Бори́са и Гле́ба страстоте́рпцев, Андре́я Боголю́бскаго, Алекса́ндра Не́вскаго, Дании́ла Моско́вскаго, Дими́трия Донска́го, (имяре́к благове́рных князе́й ме́стных); свята́го пра́веднаго Иоа́нна Кроншта́дтскаго; святы́х блаже́нных Ксе́нии Петербу́ржския и Матро́ны Моско́вския; святы́х (имяре́к ины́х чти́мых ме́стных); святы́х и пра́ведных богооте́ц Иоаки́ма и А́нны; и святы́х (имяре́к его́же есть храм, и его́же есть день), и всех святы́х Твои́х, благоприя́тну сотвори́ моли́тву на́шу, да́руй нам оставле́ние прегреше́ний на́ших, покры́й нас кро́вом крилу́ Твое́ю, отжени́ от нас вся́каго врага́ и супоста́та, умири́ на́шу жизнь. Го́споди, поми́луй нас и мир Твой, и спаси́ ду́ши на́ша, я́ко благ и человеколю́бец.

Хор: Ами́нь.

Стихи́ры на стихо́вне:

Стихиры воскресные, глас 2:

Стихира: Воскресе́ние Твое́, Христе́ Спа́се,/ всю просвети́ вселе́нную,/ и призва́л еси́ Твое́ созда́ние:// Всеси́льне Го́споди, сла́ва Тебе́.

Стих: Госпо́дь воцари́ся,// в ле́поту облече́ся.

Стихира: Дре́вом, Спа́се, упраздни́л еси́,/ ю́же от дре́ва кля́тву,/ держа́ву сме́рти погребе́нием Твои́м умертви́л еси́,/ просвети́л же еси́ род наш воста́нием Твои́м./ Те́мже вопие́м Тебе́:// Животода́вче Христе́ Бо́же наш, сла́ва Тебе́.

Стих: И́бо утверди́ вселе́нную,// я́же не подви́жится.

Стихира: На кресте́ я́влься, Христе́, пригвожда́емь,/ измени́л еси́ добро́ту зда́ний:/ и безчелове́чие у́бо во́ини показу́юще,/ копие́м ре́бра Твоя́ прободо́ша,/ евре́и же печа́тати гро́ба проси́ша,/ Твоея́ вла́сти не ве́дуще./ Но за милосе́рдие утро́б Твои́х,/ прие́мый погребе́ние, и тридне́вен воскресы́й// Го́споди, сла́ва Тебе́.

Стих: До́му Твоему́ подоба́ет святы́ня,// Го́споди, в долготу́ дний.

Стихира: Животода́вче Христе́, во́лею страсть претерпе́вый сме́ртных ра́ди,/ во ад же снизше́д я́ко си́лен,/ та́мо Твоего́ прише́ствия ожида́ющия,/ исхи́тив я́ко от зве́ря кре́пкаго,/ рай вме́сто а́да жи́ти дарова́л еси́./ Те́мже и нам сла́вящим тридне́вное Твое́ воста́ние,/ да́руй очище́ние грехо́в,// и ве́лию ми́лость.

Богродичен воскресный, глас 2:

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Богородичен: О чудесе́ но́ваго всех дре́вних чуде́с!/ Кто бо позна́ Ма́терь без му́жа ро́ждшую,/ и на руку́ нося́щую, всю тварь Содержа́щаго?/ Бо́жие есть изволе́ние Ро́ждшееся./ Его́же, я́ко Младе́нца, Пречи́стая,/ Твои́ма рука́ма носи́вшая,/ и ма́терне дерзнове́ние к Нему́ иму́щая,/ не преста́й моля́щи о чту́щих Тя,// уще́дрити и спасти́ ду́ши на́ша.

Моли́тва свято́го Симео́на Богоприи́мца:

Хор: Ны́не отпуща́еши раба́ Твоего́, Влады́ко,/ по глаго́лу Твоему́, с ми́ром;/ я́ко ви́деста о́чи мои́ спасе́ние Твое́,/ е́же еси́ угото́вал пред лице́м всех люде́й,/ свет во открове́ние язы́ков,// и сла́ву люде́й Твои́х Изра́иля.

Трисвято́е по О́тче наш:

Чтец: Святы́й Бо́же, Святы́й Кре́пкий, Святы́й Безсме́ртный, поми́луй нас. (Трижды)

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Пресвята́я Тро́ице, поми́луй нас; Го́споди, очи́сти грехи́ на́ша; Влады́ко, прости́ беззако́ния на́ша; Святы́й, посети́ и исцели́ не́мощи на́ша, и́мене Твоего́ ра́ди.

Го́споди, поми́луй. (Трижды)

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

О́тче наш, И́же еси́ на Небесе́х, да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на Небеси́ и на земли́. Хлеб наш насу́щный даждь нам днесь; и оста́ви нам до́лги на́ша, я́коже и мы оставля́ем должнико́м на́шим; и не введи́ нас во искуше́ние, но изба́ви нас от лука́ваго.

Иерей: Я́ко Твое́ есть Ца́рство и си́ла и сла́ва, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Тропа́рь, глас 4:

Хор: Богоро́дице Де́во, ра́дуйся,/ Благода́тная Мари́е, Госпо́дь с Тобо́ю:/ благослове́на Ты в жена́х/ и благослове́н Плод чре́ва Твоего́,// я́ко Спа́са родила́ еси́ душ на́ших. (Трижды)

Благослове́ние хле́бов:

Диакон: Го́споду помо́лимся.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Иерей: Го́споди Иису́се Христе́ Бо́же наш, благослови́вый пять хле́бов и пять ты́сящ насы́тивый, Сам благослови́ и хле́бы сия́, пшени́цу, вино́ и еле́й; и умно́жи сия́ во гра́де сем и во всем ми́ре Твое́м; и вкуша́ющия от них ве́рныя освяти́. Я́ко Ты еси́ благословля́яй и освяща́яй вся́ческая, Христе́ Бо́же наш, и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, со Безнача́льным Твои́м Отце́м, и Всесвяты́м, и Благи́м, и Животворя́щим Твои́м Ду́хом, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь. Бу́ди И́мя Госпо́дне благослове́но от ны́не и до ве́ка. (Трижды)

Псало́м 33:

Иерей: Благослове́ние Госпо́дне на вас, Того́ благода́тию и человеколю́бием, всегда́, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

У́треня

Шестопса́лмие:

Хор: Сла́ва в вы́шних Бо́гу, и на земли́ мир, в челове́цех благоволе́ние. (Трижды)

Го́споди, устне́ мои́ отве́рзеши, и уста́ моя́ возвестя́т хвалу́ Твою́. (Дважды)

Псало́м 3:

Чтец: Го́споди, что ся умно́жиша стужа́ющии ми? Мно́зи востаю́т на мя, мно́зи глаго́лют души́ мое́й: несть спасе́ния ему́ в Бо́зе его́. Ты же, Го́споди, Засту́пник мой еси́, сла́ва моя́ и вознося́й главу́ мою́. Гла́сом мои́м ко Го́споду воззва́х, и услы́ша мя от горы́ святы́я Своея́. Аз усну́х, и спах, воста́х, я́ко Госпо́дь засту́пит мя. Не убою́ся от тем люде́й, о́крест напа́дающих на мя. Воскресни́, Го́споди, спаси́ мя, Бо́же мой, я́ко Ты порази́л еси́ вся вражду́ющия ми всу́е: зу́бы гре́шников сокруши́л еси́. Госпо́дне есть спасе́ние, и на лю́дех Твои́х благослове́ние Твое́.

Аз усну́х, и спах, воста́х, я́ко Госпо́дь засту́пит мя.

Псало́м 37:

Го́споди, да не я́ростию Твое́ю обличи́ши мене́, ниже́ гне́вом Твои́м нака́жеши мене́. Я́ко стре́лы Твоя́ унзо́ша во мне, и утверди́л еси́ на мне ру́ку Твою́. Несть исцеле́ния в пло́ти мое́й от лица́ гне́ва Твоего́, несть ми́ра в косте́х мои́х от лица́ грех мои́х. Я́ко беззако́ния моя́ превзыдо́ша главу́ мою́, я́ко бре́мя тя́жкое отяготе́ша на мне. Возсмерде́ша и согни́ша ра́ны моя́ от лица́ безу́мия моего́. Пострада́х и сляко́хся до конца́, весь день се́туя хожда́х. Я́ко ля́двия моя́ напо́лнишася поруга́ний, и несть исцеле́ния в пло́ти мое́й. Озло́блен бых и смири́хся до зела́, рыка́х от воздыха́ния се́рдца моего́. Го́споди, пред Тобо́ю все жела́ние мое́ и воздыха́ние мое́ от Тебе́ не утаи́ся. Се́рдце мое́ смяте́ся, оста́ви мя си́ла моя́, и свет о́чию мое́ю, и той несть со мно́ю. Дру́зи мои́ и и́скреннии мои́ пря́мо мне прибли́жишася и ста́ша, и бли́жнии мои́ отдале́че мене́ ста́ша и нужда́хуся и́щущии ду́шу мою́, и и́щущии зла́я мне глаго́лаху су́етная и льсти́вным весь день поуча́хуся. Аз же я́ко глух не слы́шах и я́ко нем не отверза́яй уст свои́х. И бых я́ко челове́к не слы́шай и не имы́й во усте́х свои́х обличе́ния. Я́ко на Тя, Го́споди, упова́х, Ты услы́шиши, Го́споди Бо́же мой. Я́ко рех: да не когда́ пора́дуют ми ся врази́ мои́: и внегда́ подвижа́тися нога́м мои́м, на мя велере́чеваша. Я́ко аз на ра́ны гото́в, и боле́знь моя́ предо мно́ю есть вы́ну. Я́ко беззако́ние мое́ аз возвещу́ и попеку́ся о гресе́ мое́м. Врази́ же мои́ живу́т и укрепи́шася па́че мене́, и умно́жишася ненави́дящии мя без пра́вды. Воздаю́щии ми зла́я возблага́я оболга́ху мя, зане́ гоня́х благосты́ню. Не оста́ви мене́, Го́споди Бо́же мой, не отступи́ от мене́. Вонми́ в по́мощь мою́, Го́споди спасе́ния моего́.

Не оста́ви мене́, Го́споди Бо́же мой, не отступи́ от мене́. Вонми́ в по́мощь мою́, Го́споди спасе́ния моего́.

Псало́м 62:

Бо́же, Бо́же мой, к Тебе́ у́тренюю, возжада́ Тебе́ душа́ моя́, коль мно́жицею Тебе́ плоть моя́, в земли́ пу́сте и непрохо́дне, и безво́дне. Та́ко во святе́м яви́хся Тебе́, ви́дети си́лу Твою́ и сла́ву Твою́. Я́ко лу́чши ми́лость Твоя́ па́че живо́т, устне́ мои́ похвали́те Тя. Та́ко благословлю́ Тя в животе́ мое́м, о и́мени Твое́м воздежу́ ру́це мои́. Я́ко от ту́ка и ма́сти да испо́лнится душа́ моя́, и устна́ма ра́дости восхва́лят Тя уста́ моя́. А́ще помина́х Тя на посте́ли мое́й, на у́тренних поуча́хся в Тя. Я́ко был еси́ Помо́щник мой, и в кро́ве крилу́ Твое́ю возра́дуюся. Прильпе́ душа́ моя́ по Тебе́, мене́ же прия́т десни́ца Твоя́. Ти́и же всу́е иска́ша ду́шу мою́, вни́дут в преиспо́дняя земли́, предадя́тся в ру́ки ору́жия, ча́сти ли́совом бу́дут. Царь же возвесели́тся о Бо́зе, похва́лится всяк клены́йся Им, я́ко загради́шася уста́ глаго́лющих непра́ведная.

На у́тренних поуча́хся в Тя. Я́ко был еси́ Помо́щник мой, и в кро́ве крилу́ Твое́ю возра́дуюся. Прильпе́ душа́ моя́ по Тебе́, мене́ же прия́т десни́ца Твоя́.

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)

Го́споди поми́луй. (Трижды)

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Псало́м 87:

Го́споди Бо́же спасе́ния моего́, во дни воззва́х, и в нощи́ пред Тобо́ю. Да вни́дет пред Тя моли́тва моя́: приклони́ у́хо Твое́ к моле́нию моему́, я́ко испо́лнися зол душа́ моя́, и живо́т мой а́ду прибли́жися. Привмене́н бых с низходя́щими в ров, бых я́ко челове́к без по́мощи, в ме́ртвых свобо́дь, я́ко я́звеннии спя́щии во гро́бе, и́хже не помяну́л еси́ ктому́, и ти́и от руки́ Твоея́ отринове́ни бы́ша. Положи́ша мя в ро́ве преиспо́днем, в те́мных и се́ни сме́ртней. На мне утверди́ся я́рость Твоя́, и вся во́лны Твоя́ наве́л еси́ на мя. Уда́лил еси́ зна́емых мои́х от мене́, положи́ша мя ме́рзость себе́: пре́дан бых и не исхожда́х. О́чи мои́ изнемого́сте от нищеты́, воззва́х к Тебе́, Го́споди, весь день, возде́х к Тебе́ ру́це мои́. Еда́ ме́ртвыми твори́ши чудеса́? Или́ вра́чеве воскреся́т, и испове́дятся Тебе́? Еда́ пове́сть кто во гро́бе ми́лость Твою́, и и́стину Твою́ в поги́бели? Еда́ позна́на бу́дут во тьме чудеса́ Твоя́, и пра́вда Твоя́ в земли́ забве́нней? И аз к Тебе́, Го́споди, воззва́х и у́тро моли́тва моя́ предвари́т Тя. Вску́ю, Го́споди, отре́еши ду́шу мою́, отвраща́еши лице́ Твое́ от мене́? Нищ есмь аз, и в труде́х от ю́ности моея́; возне́с же ся, смири́хся, и изнемого́х. На мне преидо́ша гне́ви Твои́, устраше́ния Твоя́ возмути́ша мя, обыдо́ша мя я́ко вода́, весь день одержа́ша мя вку́пе. Уда́лил еси́ от мене́ дру́га и и́скренняго, и зна́емых мои́х от страсте́й.

Го́споди Бо́же спасе́ния моего́, во дни воззва́х, и в нощи́ пред Тобо́ю. Да вни́дет пред Тя моли́тва моя́: приклони́ у́хо Твое́ к моле́нию моему́.

Псало́м 102:

Благослови́, душе́ моя́, Го́спода, и вся вну́тренняя моя́ и́мя свя́тое Его́. Благослови́, душе́ моя́, Го́спода, и не забыва́й всех воздая́ний Его́, очища́ющаго вся беззако́ния твоя́, исцеля́ющаго вся неду́ги твоя́, избавля́ющаго от истле́ния живо́т твой, венча́ющаго тя ми́лостию и щедро́тами, исполня́ющаго во благи́х жела́ние твое́: обнови́тся я́ко о́рля ю́ность твоя́. Творя́й ми́лостыни Госпо́дь, и судьбу́ всем оби́димым. Сказа́ пути́ Своя́ Моисе́ови, сыново́м Изра́илевым хоте́ния Своя́: Щедр и Ми́лостив Госпо́дь, Долготерпели́в и Многоми́лостив. Не до конца́ прогне́вается, ниже́ в век вражду́ет, не по беззако́нием на́шим сотвори́л есть нам, ниже́ по грехо́м на́шим возда́л есть нам. Я́ко по высоте́ небе́сней от земли́, утверди́л есть Госпо́дь ми́лость Свою́ на боя́щихся Его́. Ели́ко отстоя́т восто́цы от за́пад, уда́лил есть от нас беззако́ния на́ша. Я́коже ще́дрит оте́ц сы́ны, уще́дри Госпо́дь боя́щихся Его́. Я́ко Той позна́ созда́ние на́ше, помяну́, я́ко персть есмы́. Челове́к, я́ко трава́ дни́е его́, я́ко цвет се́льный, та́ко оцвете́т, я́ко дух про́йде в нем, и не бу́дет, и не позна́ет ктому́ ме́ста своего́. Ми́лость же Госпо́дня от ве́ка и до ве́ка на боя́щихся Его́, и пра́вда Его́ на сыне́х сыно́в, храня́щих заве́т Его́, и по́мнящих за́поведи Его́ твори́ти я́. Госпо́дь на Небеси́ угото́ва Престо́л Свой, и Ца́рство Его́ все́ми облада́ет. Благослови́те Го́спода вси А́нгели Его́, си́льнии кре́постию, творя́щии сло́во Его́, услы́шати глас слове́с Его́. Благослови́те Го́спода вся Си́лы Его́, слуги́ Его́, творя́щии во́лю Его́. Благослови́те Го́спода вся дела́ Его́, на вся́ком ме́сте влады́чествия Его́, благослови́, душе́ моя́, Го́спода.

На вся́ком ме́сте влады́чествия Его́, благослови́, душе́ моя́, Го́спода.

Псало́м 142:

Го́споди, услы́ши моли́тву мою́, внуши́ моле́ние мое́ во и́стине Твое́й, услы́ши мя в пра́вде Твое́й и не вни́ди в суд с рабо́м Твои́м, я́ко не оправди́тся пред Тобо́ю всяк живы́й. Я́ко погна́ враг ду́шу мою́, смири́л есть в зе́млю живо́т мой, посади́л мя есть в те́мных, я́ко ме́ртвыя ве́ка. И уны́ во мне дух мой, во мне смяте́ся се́рдце мое́. Помяну́х дни дре́вния, поучи́хся во всех де́лех Твои́х, в творе́ниих руку́ Твое́ю поуча́хся. Возде́х к Тебе́ ру́це мои́, душа́ моя́, я́ко земля́ безво́дная Тебе́. Ско́ро услы́ши мя, Го́споди, исчезе́ дух мой, не отврати́ лица́ Твоего́ от мене́, и уподо́блюся низходя́щим в ров. Слы́шану сотвори́ мне зау́тра ми́лость Твою́, я́ко на Тя упова́х. Скажи́ мне, Го́споди, путь во́ньже пойду́, я́ко к Тебе́ взях ду́шу мою́. Изми́ мя от враг мои́х, Го́споди, к Тебе́ прибего́х. Научи́ мя твори́ти во́лю Твою́, я́ко Ты еси́ Бог мой. Дух Твой Благи́й наста́вит мя на зе́млю пра́ву. И́мене Твоего́ ра́ди, Го́споди, живи́ши мя, пра́вдою Твое́ю изведе́ши от печа́ли ду́шу мою́. И ми́лостию Твое́ю потреби́ши враги́ моя́ и погуби́ши вся стужа́ющия души́ мое́й, я́ко аз раб Твой есмь.

Услы́ши мя, Го́споди, в пра́вде Твое́й и не вни́ди в суд с рабо́м Твои́м.

Дух Твой Благи́й наста́вит мя на зе́млю пра́ву.

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)

После Шестопсалмия