Поделиться
В гостях программы "Материнский капитал" Абрамова Анастасия Алексеевна - кандидат культурологии, режиссер-педагог.
С.Бакалеева
— Здравствуйте, это программа «Материнский капитал» - программа о самом дорогом – о семье и детях. У нас в гостях кандидат культурологии, педагог, режиссер Анастасия Абрамова. Здравствуйте, Анастасия!
А.Абрамова
— Здравствуйте!
С.Бакалеева
— Вы знаете, какой мой вопрос, Анастасия, так много сейчас в новостях драматичных событий, которые разворачиваются вокруг родителей, позволивших себе, ну, скажем, шлепнуть ребенка по попе, даже такое наказание под запретом сегодня у нас в обществе и очень активно обсуждается. А ведь каких-то сто лет назад, розги считались непременным атрибутом учителя и вообще процесса воспитания, так что же за сто лет произошло. Вопрос к Вам, как к культурологу, изменились родители, или изменились дети?
А.Абрамова
— Я думаю, что изменился мир, и родители, и дети, но прежде всего произошли такие очень важные изменения не в сфере педагогики и домашнего воспитания, это просто уже там, как следствие, как зеркало таких более масштабных что ли перемен. Когда Вы говорите, что розги были сто лет тому назад вполне допустимым и даже важным атрибутом воспитания, то мы должны представить на каком фоне это происходило. На каком фоне – на фоне, когда, например, солдата провинившегося тоже так могли публично физически наказать, то есть вообще в культуре пока существовала приемлемость публичного наказания взрослого физического, помните, как в средневековье, сейчас же мы читаем, у нас просто оторопь нас берет, когда народ сбегает на площадь, когда голову, руки, ноги рубят. И сейчас бы как вообще мы бы к этому отнеслись? С колоссальным протестом, с протестом не с точки зрения правовой культуры, а просто вот…
С.Бакалеева
— Нравственности.
А.Абрамова
— С точки зрения нравственности, да, что это страшно и неполезно, ни для тех, кто смотрит… в общем, это ужасно, просто ужасно. Вот когда мы слышим о подобных событиях в исламском мире, мы ужасаемся, как же это так и сравниваем как раз со средневековьем. То есть, таким образом мы констатируем, что мы другие. У взрослого человека во взрослом мире изменилось отношение к публичному физическому наказанию. И пока взрослых так наказывали, пока это было допустимо, то, конечно и вопрос о физических наказаниях детей не стоял. Одно с другим было увязано.
С.Бакалеева
— То есть, это было само собой разумеющимся.
А.Абрамова
— Да, а когда в человеческой культуре накапливалось это представление, что человек существо сложное, вглядывание в какие-то потаенные стороны человеческой души, не в плане страшно затаенного, тех мест, в которые вглядываться то не стоит, а более сострадательное такое вглядывание в человеческую душу.
С.Бакалеева
— То есть, это духовное развитие человека в целом, как Вам кажется, или что?
А.Абрамова
— Это вопрос дискуссионный, потому что это палка о двух концах, вот и в педагогике как раз мы очень хорошо эти два конца видим, то есть, с одной стороны, ХХ век, его взгляд на ребенка просто совершил колоссальный скачок в представлении о том, что ребенок – это вовсе не недоразвитый взрослый, как в общем считалось раньше, что это самостоятельная личность со сложными процессами, целое племя, как называет наш замечательный ученый Виноградов, что страна детства – это страна в которой живет особое племя, у него есть свой язык, свои уставы, свои представления о должном и не должном, о допустимом и не допустимом.
С.Бакалеева
— А как Вам кажется, что подтолкнуло взрослых людей к такому мнению?
А.Абрамова
— К тому, что личность человека, да, и ребенка…
С.Бакалеева
— Да, что заставило взрослых воспринимать ребенка, как полноценную личность? Какие изменения может быть в окружающем мире?
А.Абрамова
— Это большой вопрос, о котором спорят и философы, и культурологи, и педагоги, и психологи. И между прочим это вопрос для обсуждения… с религиозной точки зрения об этом тоже можно поговорить, что тоже все-таки происходит, но у меня нет готового ответа на этот вопрос. Я могу лишь обратить внимание на то, что большие шаги сделала психология, в исследовании человека и ребенок предстал не недоразвитым взрослым. Да, действительно таким вот существом, в котором есть во что вглядываться и что формировать, и развивать, и на что надеяться, и чему помогать состояться. То есть, другой совершенно взгляд возник на ребенка благодаря некоторым нашим психологическим, педагогическим успехам, продвижениям, в исключительно такой сфере науки о человеке. Но, с другой стороны, какой второй-то конец этой палки, хорошо то, что жесткая авторитарность в отношении взрослых и детей, она сменилась такой диалогичностью. А другой конец этой палки, что совершенно пространство взрослого и ребенка, они как бы наложились друг на друга, то есть раньше, они все-таки были автономные, и для ребенка взрослый был авторитетом, тем, кто выше по иерархии, по социальному статусу, за кем нужно идти, кому подражать, в кого играть в определенном возрасте. А когда эти пространства наложились, сейчас, наверное, вы знаете, некоторые метко подмечают, именую нашу культуру «детоцентричная», то есть ребенок стал центром вселенной, не отец, не старший в семье, как это было на протяжении столетий.
С.Бакалеева
— А как это выглядит в нашей обычной жизни, наша детоцентричная культура?
А.Абрамова
— Мы боимся, например, взрослые запретов, которые мы налагаем на ребенка, границ, потому что нам очень… нам кажется, что мы таким образом ущемляем их этой личности наносим какой-то вред, права ее ущемляем, нам кажется, что запрет – это насилие, а уж шлепок по попе, наказание у взрослого человека современного рождает такое острое чувство вины, действительно, чего, конечно раньше просто не было в культуре. Едва ли не большее, чем у ребенка. У ребенка то таких чувств не возникает, ему как раз границы поставлены и слава Богу, в розетку дальше не полезет. А для взрослым очень трудным оказалось это испытание представлением о ребенке, как о такой полноценной личности. И возникли, к сожалению, вот не иерархичные отношения, а партнерские. Вы спрашиваете, как это выглядит, ну вот, иногда перешагиваешь порог дома, где живут дети, там же, между прочим еще живут и взрослые. Но полное ощущение, что ты попал в детское царство. Детям отдано все, даже супружеская кровать, там дети спят, они по ней лазают, над ней они там на всяких лестницах, шведских стенках качаются, как обезьяны. Все пространство дома превращено в развивающее пространство для детей. Такое место, как папин-мамин кабинет, например, если папа, мама работающие отсутствует просто начисто. То есть, нет в доме зон, в которые бы ребенок входил с таким трепетом.
С.Бакалеева
— А это как-то опасно для ребенка? Дети цветы жизни, разве не все им нужно отдавать?
А.Абрамова
— Это опасно для всех, это опасно для ребенка, потому что ему нужно расти потихонечку и расширять границы своих умений по мере того, как он узнает мир, получает определенный опыт, это опасно для родителей, потому что ребенок, севший на шею, как правило тяжел для родительской шеи.
С.Бакалеева
— То есть, мы перекармливаем этой самой свободой наших детей?
А.Абрамова
— Да, мы перекармливаем, конечно, свободой, это наша такая больная сфера, но мне кажется, что если в 1990-е годы возникло такое вот просто, такой тайфун из разного литературы с таким активным посылом – свободу, свободу, свободу детям! То сейчас пошла обратная волна и многие родителя говорят, что они с упоением читают книжки с красноречивыми названиями «Дети. Границы», или там, «Ребенок. Хочу или надо», то есть, потихонечку в родительском сознании сегодняшнего времени возвращается… в родительское сознание возвращается представление о том, что запрет важен не потому, что не любишь, или не гуманен по отношению к ребенку, а именно потому, что ты любишь и гуманен.
С.Бакалеева
— То есть, слово «надо» должно быть в родительском лексиконе.
А.Абрамова
— Да, что должна быть граница и испытание этой границей надо мужественно держать, когда тебя испытывают, сдашься ты, или уступишь пядь своему ребенку, или ограничишь – сегодня это можно, а это категорически нельзя. Но это очень трудно безусловно, нам современным родителям это очень трудно дается.
С.Бакалеева
— Почему современным вы сказали родителям, а нашим родителям как легко давалось?
А.Абрамова
— Наши родители не попали в этот поток, все-таки он к нам пришел где-то в 1990-х годах такая либерализация.
С.Бакалеева
— То есть, у них не было такой проблемы, можно следовать тогда примеру своих родителей, получается, их сценарию, своему семейному сценарию?
А.Абрамова
— Мне кажется, что следовать примеру своих родителей – это всегда неплохо, потому что мы их часть, мы их такое наследие. Мы это делаем даже иногда не сознательно, а бессознательно, но мы прекрасно понимаем, уже будучи взрослыми, что наши родители тоже совершали какие-то по немощи своей какие-то ошибки, просто мы уже не подростки, и мы все это приняли, как немощь, а не как злой умысел и в общем на этих ошибках тоже чему-то научились.
С.Бакалеева
— Ну и в какой-то момент надо, наверное, понимать, что они в другое жили время, в других условиях.
А.Абрамова
— Конечно, в других условиях. Просто, если представить себе, что они хлебнули в эти периоды потрясений социальных войн и так далее. И насколько их детство, их взросление, их родительский опыт был обусловлен определенными травмами, испытаниями. Но, все-таки, они передали нам все, что могли.
С.Бакалеева
— А, возвращаясь к теме нашего разговора, наказание все-таки, то есть, если мы решили для себя, приняли такое непростое решение, что мы границы все-таки ставим, обозначаем для ребенка и говорим ему, что есть какие-то запретные вещи, в нашей жизни могут ли появиться какие-то наказания, в нашей с ним, ребенка?
А.Абрамова
— Да, просто дело в том, что наказание – это же не только ремень. Когда мы говорим наказание и возникает образ розги и ремня, мы же понимаем, что это какая-то невозможная крайняя крайность и так же понимаем, что последствия этой крайней крайности совершенно могут быть, как позитивные, между прочим, так и крайне негативные. Потому что попробуй шлепни 14-ти летнего и в общем, вряд ли это сработает на улучшение, вразумление. Хотя, я думаю, что со мной могли бы поспорить в этом плане и родители, и какие-нибудь преподаватели, которые, например, в лагерях подростковых с детьми общаются. Помните в «Педагогической поэме», как Макаренко прибрал к рукам эту банд группу подростков?
С.Бакалеева
— Напомните.
А.Абрамова
— Ну, там была крайняя крайность как раз, когда он выйдя из себя сильно толканул, просто как бы физически и тем самым показал, что он готов отстаивать свои границы, а не то, что он крутой и сильный, что он вожак стаи. Он просто показал, здесь ты просто не пройдешь, есть вещи недопустимые, не пущу.
С.Бакалеева
— Но такая мера вероятно и сработала, потому что была крайней.
А.Абрамова
— Да, это крайняя крайность, да, но помимо этого есть же то, чем мы пользуемся и то, в чем мы должны совершенствоваться, как бы это ни было нам тяжело, тяжело, потому что мы все время хотим тепла, а наказание – это утрата тепла, это дистанция, и это очень трудно, отвержение, прекращение общения, молчания. Какое действенное средство, сколько мемуаров посвящено тому, что выросшие дети, причем такие дети, которые сыграли не последнюю роль в нашей истории и культуре, они вспоминают о молчании отца, о трехдневном молчании отца, что это вообще было одно из удивительных совершенно средств вразумления, потому что переживание молчания отца, как потери близости с ним, вот именно и оказывало это воспитательное воздействие. Лишение чего-то, да, вот самые простые, лишение чего-то, каких-то удовольствий ребенка, но как многие сегодня говорят психологи и педагоги, есть проступок, должно быть наступление последствий и эти последствия называются наказание. Не пойдем туда, куда запланировали, ну вот не получишь того, на что ты рассчитывал, должны быть какие-то последствия.
С.Бакалеева
— Спасибо большое, Анастасия. У нас сегодня была в гостях кандидат культурологии, педагог и режиссер Анастасия Абрамова. Мы с ней обсуждали очень непростую тему наказаний. Да, безусловно розги ушли в далекое прошлое и надеюсь, никогда не вернутся в нашу жизнь и тем не менее, наказание – неотъемлемая часть нашего родительского долга. Давайте вместе трудиться, до свидания!
«При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации № 11-рп от 17.01.2014 г. и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский Союз Молодежи».
Горе вам, актеры
Поделиться
Когда я читал, как Христос называет фарисеев лицемерами, я всегда думал, что речь идет про людей, которые сознательно притворяются. Знают правду и намеренно делают вид, что не знают. Такие расчётливые обманщики.
У слова лицемер есть и другое значение — актёр, человек, играющий роль. Оно, в общем-то, очень близко к притворству, но все же добавляет важный смысл. Актерство может быть не злонамеренным. Человек может играть роль и думать, что так и должно быть, он может быть вполне искренен в своей игре и даже по-настоящему переживать чувства «своего персонажа».
Фарисеи, которых обличает Христос, судя по всему, довольно искренне верили в то, что, играя по внешним правилам и соблюдая все предписания, они угождают Богу. Этим и было вызвано их озлобление в адрес Воплощенного Бога, Который не вписывался в их сценарий. Играя роль «вождей Израиля», они потеряли в ней самое главное — реального живого человека.
И такого актерства в себе я очень опасаюсь.
Вот, прихожу в храм. Я там по-особому одет, по-особому здороваюсь, по-особому веду себя. Знаю, каким должен быть. Знаю, что в пост нужно надеть темное, а на Пасху — улыбаться. И от этого знания всего один шаг до ситуации, когда форма живёт отдельно от содержания, до того самого актерства, где я, быть может, и думаю, что все делаю искренне, но, на самом деле, просто играю роль в большом театре общества. Хочу выглядеть христианином, потому что это благочестиво и праведно, а не действительно быть им.
Грань эта очень тонкая, а потому, чтобы не утонуть в этом актерстве и не слиться с ним, я выработал для себя важное правило: регулярно спрашивать себя, для чего я надеваю темное в пост, совершаю поклоны, благочестиво молчу или пою «Символ веры» вместе со всеми на литургии? Для себя или для соответствия чужим ожиданиям? А если ради второго — то это желание соответствовать рождается из заботы о людях или из желания самому показаться хорошим?
Надеюсь, что это правило поможет избежать того осуждения, о котором мы читаем в Евангелии: «Горе вам, лицемеры...».
Автор: Алексей Шириков
Все выпуски программы Частное мнение
Да запотеет милостыня
Поделиться
Однажды, когда я гулял по Москве, ко мне подошел мужчина с просьбой о милостыне. Знакомая многим, я думаю, ситуация. У меня в таких случаях всегда возникало внутреннее колебание: что правильнее сделать? Как проявить любовь к этому человеку? Дать ему денег, не размышляя о том, куда они пойдут? Отказать, чтобы у него был стимул трудиться и так зарабатывать на хлеб? Помочь, но не деньгами?
В тот раз я выбрал последнее.
— На что вы просите? — уточнил я у мужчины.
— На еду.
— Давайте мы дойдем до магазина, и я вам куплю.
К моему удивлению, он согласился. Это был первый случай, когда на такое предложение я получал положительный ответ от просящего.
Мы дошли до супермаркета, я купил мужчине хлеба и тушенки, после чего мы разошлись. А я в очередной раз задумался, как же лучше действовать в таких ситуациях? В голову пришли слова из одного древнейшего христианского текста, почти ровеснике апостольского века —Дидахе: «Пусть милостыня твоя запотеет в руках твоих, пока ты не узнаешь, кому дать».
Что это значит? В той книге эта цитата дана в качестве дополнения к наставлению о том, что нужно давать просящим и не просить без нужды. За последнее, между прочим, обещается суровое наказание: «Если (кто принимает), не имея нужды, тот даст отчет, почему принял и на что: подвергшись же заключению, испытан будет относительно того, что сделал, и не выйдет оттуда, пока не отдаст последнего кодранта».
Мне кажется, общий смысл этих наставлений — в ответственном подходе к дару. Он не всегда полезен — иногда может и навредить. Мы хорошо понимаем это по отношению к детям: есть забота, которая помогает, и есть забота, которая балует, расслабляет. Ведь любовь — это не безусловное удовлетворение любых желаний любимого.
Так, получается, и с пожертвованиями: если я хочу проявить любовь, я должен не просто дать деньги, но подумать, принесет ли это человеку пользу. Не дам ли я повод к его осуждению за то, что он принял без нужды? Конечно, я никогда не могу быть уверен в ответе. Особенно, когда вижу человека в первый и последний раз.
Но, полагаю, хорошим проявлением ответственности и реальной заботы может стать как раз честная попытка купить еду, если просят на еду, билет на поезд, если в этом нужда у просящего или приобрести лекарства, если человек собирает деньги на них. Заодно, может быть, и станет понятно, реально ли перед нами нуждающийся.
Автор: Алексей Шириков
Все выпуски программы Частное мнение
Добродетель внутренней честности
Поделиться
Когда я изучал богословие в семинарии, многое мне было непонятно. Вот, например, почему, если Бог — Любовь, допускается вечное страдание грешников? Я пытался размышлять, искать ответ. И в то же время мне было страшно в этом поиске: а вдруг я забреду не туда? Вдруг впаду в ересь?
Подобные страхи останавливали от размышлений и многих моих знакомых. «Грешно, наверное, об этом думать», — говорили они и просто принимали непонятное как факт: вечное страдание, так вечное страдание.
Возможно, этот путь хорош, но меня он никогда не устраивал. Конечно, я тоже могу просто согласиться с чем-то и не думать. Но что дальше? Если согласился, не понимая, услышанное никак меня не изменит, не повлияет на мою жизнь, моё мышление. Более того, это будет как-то нечестно перед Богом.
Вот это стремление к внутренней честности принесло мне больше всего открытий на христианском пути. И сегодня я, кажется, понимаю, почему.
Если слышу то, что непонятно, и просто принимаю это как данность, я лишаю себя одного очень важного двигателя внутренней жизни — незакрытого вопроса. А он порождает интерес и поиск ответа.
Хочется узнать, как решали эту проблему святые отцы, как её рассматривают современные богословы, простые люди вокруг меня. Быть может, во всём этом поиске я так и не найду решения задачи, но зато процесс поиска принесет десятки важных открытий.
Конечно, эта работа требует смирения. В богословских вопросах я всегда стараюсь напоминать себе: если ты какую-то мысль не понимаешь, это еще не значит, что она неверна. Возможно, ты со временем сможешь ее понять, если не будешь себя обманывать, говоря, будто уже всё понял.
А для того, чтобы не заблудиться и не уйти с пути истинного, я всегда молился и просил Бога, чтобы Он Сам наставил меня и прояснил то, что остается непонятным.
Примером и вдохновителем этого честного поиска может быть праведный Иов. В своем страдании и непонимании причин он не боялся задавать Богу вопросы и требовать от Него объяснений. А если уж в Ветхом Завете такое Господь поощрял, то в Новом, где Христос называет нас Своими друзьями, мы и вовсе, кажется, к такому призваны.
Автор: Алексей Шириков
Все выпуски программы Частное мнение
