«Афанасий Афанасиевич Фет». Сергей Арутюнов

Гостем программы «Исторический час» был доцент Литературного института имени А.М. Горького Сергей Арутюнов.

Разговор шел о творчестве и удивительной судьбе поэта Афанасия Афанасьевича Фета. О том, почему до 14 лет носил фамилию отца — помещика Афанасия Шеншина, а потом вынужден был взять фамилию Фет и потерял дворянство. Как пошел на военную службу, пытаясь таким образом снова заслужить утерянное дворянское звание. Как начал пробовать себя в поэзии, о сложных поворотах на этом пути, который всё же привел его к тому, что он стал одним из ярчайших представителей Золотого века русской поэзии.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Дмитрий Володихин
— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о поэте, которого сравнивали с Пушкиным, говоря, что, может быть, он равен ему или способен сравниться с Пушкиным. В литературе сравнение — дело очень неверное, неровное, но тем не менее этот поэт снискал всероссийскую славу. И самое любопытное, что, помимо своего поэтического призвания, он ещё и достаточно долго служил в армии, был блестящим кавалерийским офицером. Итак, сегодня предмет нашей беседы — Афанасий Афанасьевич Фет. И хорошо приглашать поэта поговорить о поэте: в студии у нас Сергей Сергеевич Арутюнов, главный редактор портала «Правчтение» и сам известный поэт, преподаёт в Литинституте. Ну что ж, здравствуйте!

Сергей Арутюнов
— Здравствуйте!

Дмитрий Володихин
— И начнём мы по традиции с визитной карточки. Буквально несколько фраз, которые должны всплывать в сознании наших уважаемых радиослушателей, когда о Фете заходит разговор или начинается сетевая дискуссия.

Сергей Арутюнов
— Слова о том, что Афанасий Афанасьевич — это тончайший лирик, я думаю, мы все слышали ещё примерно в детском саду. Тончайший лирик — это человек, посвятивший свою лиру изображению глубоких чувств, природы и не выдающийся за эту грань. Принято считать, что Фета не волновали вот эти треволнения, которые он застал в своей жизни. В свои пять лет он не мог отреагировать на декабрьское восстание 1825 года, никак не мог. Но Крымская война — это суровое испытание для огромной страны, что-то из Русско-турецких войн 70-х годов и вообще общий фон вот этого социального подъёма...

Дмитрий Володихин
— Великие реформы, терроризм...

Сергей Арутюнов — Да, терроризм начинался уже при нём. Всё-таки он жил с 1820 года до 1892 года, поэтому говорить о том, что его что-то там не могло затронуть, по крайней мере, бесчестно. Тончайший лирик, наблюдатель своих каких-то внутренних переживаний, и блестящий наблюдатель.

Дмитрий Володихин
— Ну что же, в русской литературе с середины XIX века, а может быть, со второй половины XIX века укоренилась дурная традиция: обвинять человека в том, что поэт-то он поэт, да вовсе никакой не поэт, раз не пишет о страданиях народа, о неправоте правительства, о социальных конфликтах, о политической правде и справедливости, ну и так далее. Короче говоря, не лезет на баррикады. Фет был замечательным поэтом, который ни на какие баррикады не лез, и он сам один уже опровергает это дурное правило — не считать поэта поэтом, если он не высказался на какие-то общественно-политические темы.

Сергей Арутюнов
— Но это был целый конфликт вообще с редакцией «Современника», и в конце концов родилось даже стихотворение, которое называется очень резко для Фета и вообще для русской традиции. Это стихотворение называется «Псевдопоэту», и вот две строфы я могу зачитать, это характеризует его позицию. Оно очень ядовитое, и мы привыкли Фета видеть совершенно иным, тем не менее оно звучит так:

Влача по прихоти народа

В грязи, низкопоклонный стих,

Ты слово гордого: свобода

Ни разу сердцем не постиг;

Не возносился богомольно

Ты в ту свежеющую мглу,

Где беззаветно лишь привольно

Свободной песне да орлу.

— Вот две строфы, а, казалось бы, кому они обращены? Они обращены к тем, кто треволнениями, вот этими страданиями народа смущает себя до потери всяческой адекватности и поэтичности.

Дмитрий Володихин
— Ну что ж, начнём с истоков. Афанасий Афанасьевич — дворянин, который одновременно какое-то время дворянином не был, имеет немецкую по происхождению фамилию, при этом принадлежа русскому знаменитому древнему роду и сделавшись славой русской литературы. Начинал он свою жизнь противоречиво, вёл её спокойно, окончил дни в славе.

Сергей Арутюнов
— Родившись в 1820 году, Афанасий Афанасьевич до 14 лет и не помышлял о том, что причиной его рождения была такая вспышка страсти, которая заставила его отца, в два раза превышающего по возрасту его мать, вывезти её срочным образом из Германии в Россию, не знающую русского языка, и взрастить дитя, плод этой отчасти запретной любви, потому что батюшка Шарлотты, его матушки, не дал благословения на этот брак, хотя его известили письмом и просили слёзно о том, чтобы он это благословение дал. Но нет, отец был непреклонен, потому что мать Афанасия Афанасьевича оставила законного мужа — собственно, Фета — в Германии с годовалой дочерью. Годовалой, я подчёркиваю, ради любви к русскому офицеру, отставному ротмистру, родовитому, блестящему, великолепному, она оставила начатую едва жизнь такой немецкой матери семейства. Ну и что же здесь скажешь? Мы не смеем судить, нам не завещано судить, поэтому скажем только одно: до 14 лет Афанасий Афанасьевич сознавал себя сыном родовитого батюшки, семье которого принадлежала половина Мценского уезда — это не самый маленький уезд в России. Шеншины́ — это, я вам скажу, фамилия.

Дмитрий Володихин
— Фамилия батюшки — Шеншины.

Сергей Арутюнов

— Да, да. И вот до 14 лет всё было прекрасно. Были, кстати говоря, у него почему-то только русские гувернёры. Видите, какие были взгляды в семье — не просто консервативные, а ультраконсервативные. Ведь нанять француза, немца, итальянца, швейцарца какого-нибудь такого, но иметь параллельно русского дядьку из отставных солдат — это было нормально. Нет, только русские гувернёры. В 14 лет духовная консистория говорит: «А постойте, а что это у вас за отрок Афанасий там, и что это за история?» И приходится унизительно объясняться, что заключён брак — ещё там, в Германии, видимо, по-быстренькому обвенчавшись, они уехали в Россию.

Дмитрий Володихин — Причём по протестантскому обряду.

Сергей Арутюнов — По лютеранскому.

Дмитрий Володихин
— И только здесь, в России, уже после изрядного перерыва, брак был перезаключён в рамках православного обряда. То есть жена-то законная, а вот дитя, которое появилось между этими двумя браками, формально принадлежит первому мужу матери.

Сергей Арутюнов — Естественно, и мальчик становится вдруг немцем. Это был для него, конечно, изрядный шок, потому что: как это — я не сын своего батюшки, которого я знаю с младенчества? Как это так? Как это я не Шеншин, а Фет? И в этом смысле батюшка проявил, по воспоминаниям Афанасия Афанасьевича, редкостное хладнокровие. Он махнул рукой и сказал: «Да будь ты...» — «ты лишь бы будь», вот в таком духе. И мальчика это тоже не слишком трогало — ну какие-то формальности, документы выправлены, не выправлены — пока ему не пришлось поступать в пансионы. Видимо, они хотели, чтобы и в лицей человек попал, но с такой вот помаркой в биографии, конечно, какой там Царскосельский лицей? Сначала был один пансион, потом второй. Кстати говоря, вот о втором пансионе я бы сказал: это всё-таки пансион Михаила Погодина.

Дмитрий Володихин — Это знаменитый русский историк, притом консервативно-православный.

Сергей Арутюнов
— Да, и вот здесь произошла очень важная вещь: первые юношеские вот эти опыты Фета, его желания, попали сперва к самому Михаилу Погодину с просьбой нижайшей показать вот эти младенческие опыты не кому иному, как Николаю Васильевичу Гоголю. И вот это была, конечно, спецоперация, потому что показать стихи уже совершенно с мировым именем писателю — это было да... И отзыв был устный от Михаила Погодина к Афанасию Афанасьевичу, он сказал, что «это талантливо, несомненный дар», и это приободрило. А потом пришлось поступать в университет. Ну, как обычно, два факультета: сперва юридический, а потом уже лингвистика и филология.

Дмитрий Володихин
— По-моему, история и филология, нет?

Сергей Арутюнов
— Да, да.

Дмитрий Володихин
— В общем, лиха беда начало. Афанасий Афанасьевич оказывается в детские годы русским дворянином, потом оказывается немецким не дворянином, и постепенно выслуживает русское дворянство. При этом он честно после университета поступает на военную службу. И вот такая любопытная деталь: он служит на юге России в кирасирском полку. Это очень много говорит о самом человеке. Кирасир — это здоровяк, человек, который должен был носить тяжёлый металлический нагрудник, тяжёлую металлическую каску, ворочать тяжёлым палашом, и был своего рода рыцарем, несколько запоздало воюющим на полях сражений XIX века. Значит, кирасир мог быть только очень крупным, мощным человеком. Очевидно, Афанасий Афанасьевич в молодости именно таким и был. Потом перешёл в уланский лейб-гвардии полк в Санкт-Петербург, и здесь ровно то же самое. Во-первых, в гвардию не брали замухрышек, то есть он опять должен был выглядеть как высокий, красивый человек. А во-вторых, уланы, конечно, не таскали никаких нагрудников, но в бою им приходилось работать пикой, а для того, чтобы работать пикой, надо иметь очень сильную руку. Значит, человек был физически силён. И служил на протяжении многих лет — я не помню, что-то около 15–20 лет прослужил в кавалерии человек и даже поучаствовал в войне.

Сергей Арутюнов — У него была цель: выслужить себе дворянство заново. Ну и карьера его первоначально, по крайней мере, строилась блестяще, потому что редко кто за год поступает простым унтер-офицером и буквально год — он уже корнет. Ещё три года — и он уже поручик, а в 51-м году — штаб-ротмистр. Но полковой адъютант — это человек, который заведует всей канцелярией полка. Через него проходит вообще вся документация, все отчёты, полковые журналы, в общем, все писарские команды подчинены адъютанту. Я даже сказал так: конечно, хорошо бы, чтобы это был огромный мужчина в кирасе, но это военный финансист, причём очень умелый военный финансист, поскольку никаких взысканий, а только поощрения он получает на этой должности. Что такое военный финансист? Ну, те, кто знает Ярославское, например, военно-финансовое училище — это выпускники примерно вот такие.

Дмитрий Володихин — Ну что ты скажешь, это был огромный сильный мужчина без кирасы и достаточно умный, чтобы вести полковую канцелярию. Он получал ордена — ордена святой Анны II и III степени. Ну вот на военной службе он получил Анну III степени — скажем, за выслугу лет давалась такая вещь.

Сергей Арутюнов
— Ну это уже ближе к отставке. Дело в том, что он, когда гнался за дворянством, был свято убеждён в том, что получит дворянство, как только достигнет первого штаб-офицерского чина — майор. Как только подходит это время, и он уже думает, что через несколько месяцев его получит, выходит указ о том, что дворянство выслуживается за чин полковника. И тогда он понимает, что вот эта погоня не просто бесплодна, но она кончится тем, что он, видимо, окончит дни свои на службе, так и не выслужив дворянства. И для него встаёт, конечно, огромный вопрос: а что я здесь делаю? Слава Богу, что он уже в Петербурге, там у него знакомство с цветом русской литературы, и он уже, конечно же, смотрит в сторону статского поприща.

Дмитрий Володихин
— Ну вот, что не произошло, то не произошло. Произошло то, что он, будучи военным, поучаствовал в Крымской войне, но только не на территории Крымского полуострова, а на Балтийском побережье. Конная гвардия участвовала в охране побережья, обороняла его от возможных десантов противника. Вражеская эскадра гуляла по Балтийскому морю, десанты действительно бывали. В том месте, где побережье охранял полк Фета, десантов не случилось, но в его биографии было совершенно необычное дело: он получил медаль за участие в Крымской войне — всё честно, он участвовал. Другое дело, что никаких баталий на его долю не пришлось. Дорогие радиослушатели, мы задержались на его биографии, ещё немножко поговорим о ней. Но в целом мне хотелось бы сказать: вот человек в тяжёлых обстоятельствах хочет из этих обстоятельств выскочить честно, не обманывая ни семью, ни Отечество — хорошо о нём говорить. Кстати, изначально имя его немецкое — Фёт. Но давайте сейчас мы отвлечёмся от службы. Насколько я понимаю, выйдя в отставку году в 1857-м или 1858-м, он предался не службам на статском поприще, а скорее заботам сельскохозяйственным.

Сергей Арутюнов
— Надо сказать, что литература его занимала с юношеских лет, со времени как раз двух пансионов. Первого — немецкого в провинциальном городке где-то там в Прибалтике, и вот отзыв Гоголя всё время как-то в нём, и уже в 20 лет этот человек выпускает в 1840 году первый сборничек стихотворений. На самом деле в 20 лет довольно бедному юноше выпустить сборничек стихотворений — это уже какой-то поступок, он ещё студент.

Дмитрий Володихин
— Это сейчас можно хоть десять нащёлкать.

Сергей Арутюнов — Ну, это если у тебя богатые родители такие, добрые, щедрые, понимающие твою тонкую душу.

Дмитрий Володихин
— Типография тебе издаст, лишь бы деньги давал. А те времена немного другие, тогда выход печатного слова — событие.

Сергей Арутюнов
— Да, и для 20-летнего человека, конечно же. Но когда ему исполняется 30 лет, то есть в 1850 году, только через 10 лет после первого сборника, он выпускает второй сборник. И вот здесь история. Я, собственно, что имею в виду? То, что вот этот второй сборник, который незамысловато называется «Стихотворения А.А. Фета», получает три очень знаковых положительных рецензии. В чём их знаковость? В том, что первая положительная рецензия — в журнале «Современник». Я напомню, его основал Пушкин, и этот журнал существует исправно до каких-то лет. Редакция уже такая, что формально там Панаев правит, а вообще-то главное лицо там — Некрасов. Это ультрадемократический журнал, идеологом его является не кто иной, как неистовый Виссарион Белинский. Второй отзыв он получает в журнале «Москвитянин», это ультраконсервативный журнал, вот «Москвитянин» — это практически журнал сегодняшний «Москва».

Дмитрий Володихин
— Это как бы «Знамя» и «Москва» наших дней.

Сергей Арутюнов
— Именно так, да. И уже в «Москвитянине» Аполлон Григорьев — идеолог, и это, может быть, мало вам говорит о взглядах журнала, но это ультраконсервативный журнал. И третий — это такие нейтральные, немножко дрейфующие то туда, то сюда — «Отечественные записки» Андрея Краевского. И вот то, что поэта замечают в трёх журналах с совершенно различными взглядами... А вы знаете, в нашей литературной среде, если уж один лагерь заметил поэта, то другой должен его игнорировать и замалчивать, таков обычай — так нет же, его замечают все три виднейших журнала, это удивительно. Конечно же он понимает, что это его истинная участь, и после отставки пишет много для третьего сборника. С третьим сборником выходит некоторый казус, скажем так. Редакция «Современника», восторженная такая, ультралиберальная на тот момент, и Тургенев пишет ему: «Мы полны желания отредактировать ваш сборник. Доверите ли вы нам редактуру?» Ужас, да?

Дмитрий Володихин
—Нормальный поэт отреагировал бы так: «А что, у меня ещё надо что-то редактировать? Я же гениален!»

Сергей Арутюнов
— Да, но человеку почти 37 лет, он уже зрелый и офицер, и вообще человек. Но каково же было моё удивление, когда я перечитал эту историю в который раз и понял, что характер Афанасия Афанасьевича вовсе не был ни твердокаменно-офицерским, ни каким-либо ещё, по крайней мере, в литературе — он доверил эту редактуру им. А там целая такая свора башибузуков села за его стихотворения, переделала их радикально настолько, что вывернула наизнанку и вместо спокойных созерцательных вещей, природно-пейзажных, у них получилась какая-то шекспировщина. Они изуродовали его стихи настолько, что сам он о них говорил примерно так: «Издание из-под редакции Тургенева вышло настолько же очищенным, насколько и изувеченным». И это был максимум того, что он мог себе позволить.

Дмитрий Володихин
— То есть это получилось так, что они очистили дерево до состояния бревна.

Сергей Арутюнов
— Я думаю, что они содрали кору, да ещё и корни подрубили.

Дмитрий Володихин
— Ну и ветки тоже все сняли.

Сергей Арутюнов
— И ветки, и листики. Конечно, всё это было сложено в отдельные корзины и сожжено за ненадобностью. Фет предстал революционным демократом. Он был в ужасе и расстался с этими людьми настолько, что спустя некоторое время в его имении на склоне лет у него появился ослик, имя которому он дал очень лаконичное...

Дмитрий Володихин
— Некрасов.

Сергей Арутюнов
— Некрасов. Более того, в Воробьёвке, где музей Фета сейчас благоденствует, живёт ослик Некрасов. Это традиция — давать осликам, которые ездят по Воробьёвке, имя великого русского поэта. Кстати говоря, когда он назвал этого ослика Некрасовым, в том же году Некрасов скончался.

Дмитрий Володихин
— Но это не из-за ослика.

Сергей Арутюнов
— Я думаю, что это не из-за ослика было, но какова бы ни была ирония Афанасия Афанасьевича в отношении очень близкого ему человека, конечно, увлечённого социальными страстями, он перестал писать стихи надолго: это была рана. Это серьёзно.

Дмитрий Володихин
— Но Афанасий Афанасьевич был человеком глубоко чувствующим, и здесь, пожалуй, стоит поговорить о том, до какой степени это отражалось в его стихах. Мы уже говорили, он не был человеком, который, как один мой знакомый говорит, «ведёт на борьбец», то есть: «Идите со мной, вот у меня знамя, и мы выйдем на баррикады!» Афанасий Афанасьевич — куда угодно, только не на баррикады и не на борьбец. Давайте поговорим, что он писал. Не обстоятельства его жизни важны, а то, что вышло из-под его пера. Право слово, стихи и есть истинная биография поэта.

Сергей Арутюнов — Мы с детских лет — я имею в виду, когда мы только начинаем заучивать стихотворения — сталкиваемся с Фетом радостным, искрящимся, очень летним, буколическим, то есть живописующим родную природу, светлые чувства. И так привыкаем к нему такому, что совершенно забываем о том, что он прожил долгую жизнь, полную глубочайшего внутреннего страдания. Тургенев говорил: «Я мало знал людей, настолько склонных к русской хандре, нежели он». Поэтому мы во власти стереотипов. Я хотел бы вот этим чтением своим кратким несколько поколебать этот стереотип. Вот стихотворение, прослушав которое, может быть, у вас появится несколько иное ощущение от этого человека:

Чем доле я живу, чем больше пережил,

Чем повелительней стесняю сердца пыл,

Тем для меня ясней, что не было от века

Слов, озаряющих светлее человека.

Всеобщий наш Отец, Который в Небесах,

Да свято Имя мы Твоё блюдём в сердцах,

Да приидет Царствие Твоё, да будет воля

Твоя, как в Небесах, так и в земной юдоли.

Пошли и ныне хлеб насущный от трудов,

Прости нам долг: и мы прощаем должников,

И не введи ты нас, бессильных, в искушенье,

И от лукавого избави самомненья.

— Вот такое переложение «Отче наш».

Дмитрий Володихин
— Ну, ему нравилось отходить от церковного языка, давая молитвам и сакральным текстам перевод на современный поэтический язык. До какой степени он вообще был крепко верующим христианином?

Сергей Арутюнов
— Вы знаете, есть люди, которым при глубоком, совершенном, я бы даже сказал, в отличие от себя грешного, знании христианских основ русской жизни дано вот это стыдливое чувство — не педалировать, не демонстрировать веру. В стихах многим трудно заподозрить ту глубину религиозного чувства, которое он испытывал. Но, несомненно, чувство даже пейзажиста пронизано вот этой материей, связующей времена, пространства, местности, землю и небо, при всей вот этой самой спрятанной, зашитой внутрь не декларативности того, что он испытывает. Но отдельные религиозные стихотворения Фета просто великолепны. Вот, например, одно из них:

Когда кичливый ум, измученный борьбою

С наукой вечною, забывшись, тихо спит,

И сердце бедное одно с самим собою,

Когда извне его ничто не тяготит,

Когда, безумное, но с чувствами всесильно,

Оно проведает свой собственный позор,

Бестрепетностию проникнется могильной

И глухо изречёт свой страшный приговор:

Страдать, весь век страдать бесцельно, безвозмездно,

Стараться пустоту наполнить — и взирать,

Как с каждой новою попыткой глубже бездна,

Опять безумствовать, стремиться и страдать, —

О, как мне хочется склонить тогда колени,

Как сына блудного влечёт опять к Отцу! —

Я верю вновь во всё, — и с шёпотом моленья

Слеза горячая струится по лицу.

Дмитрий Володихин — Ну вот здесь видно, конечно, то, что человек веровал без сомнений и оговорок. И для него в какой-то степени поэзия была способом подарить веру тем, кто не слышит её в традиционном виде. Может быть, это был, скажем так, перевод чувств, испытываемых под влиянием веры в Господа нашего Иисуса Христа, на язык звонкого пушкинского слова.

— Дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. И мы с замечательным поэтом, главным редактором литературного портала «Правчтение» Сергеем Сергеевичем Арутюновым обсуждаем судьбу и труды русского классического поэта Афанасия Афанасьевича Фета. Вот, ей-богу, произносить-то приятно. Их просто волею времени собрало вчетвером: Тютчев, Фет, Майков, Полонский — с хорошими фамилиями людей, которые жили в эпоху необыкновенного расцвета России как державы, необыкновенного расцвета русской культуры, Золотого века русской литературы. Они купались в золотых источниках, они в солнце купались, совершенно не понимая этого и не думая, до какой степени им всем повезло и до какой степени хуже достанется судьба следующим поколениям наших поэтов. Поэтому они и много страшного сказали о человеческих чувствах, уходили на глубину, старались сделать явной ту самую диалектику души, о которой заговорят, читая произведения Льва Николаевича Толстого. И для них чувство было в какой-то степени священно, его поэтическое описание само по себе обретало смысл, безо всяких там социальных смыслов дополнительных, оттого-то они и были лирики. Ну, пожалуй, кроме Тютчева, который, помимо этого, ещё много всего говорил и писал далеко за пределами лирики. Но Фет видел природу, видел человека, видел чувства, видел душу — для того, чтобы зажечься, ему больше ничего и не нужно было. Кстати, ему очень повезло: после отставки он приобрёл сначала одно имение — Степановку, потом другое — Воробьёвку, и предался счастью на природе. Немецкое его происхождение давало себя знать — видимо, он был рачительный хозяин, садовод, разводил скотину, конский заводик завёл, сделал своё имение прибыльным в то время как подавляющее большинство русских помещиков того времени не очень стремилось к тому, чтобы развивать своё хозяйство и вообще возиться с землей. Столько поколений судьба дворянства нашего была связана со службой, службу объявили необязательной. Предаться прекрасной неге на брегах каких-нибудь тихих сельских рек — это здорово. Но при этом работать и думать, за сколько продавать хлеб и на каких условиях устраивать аренду — ну, это было за пределами здравого смысла. А вот у Фета всё получалось.

Сергей Арутюнов
— Да, вот эта деревня, которую он купил, там, на минуточку, 210 десятин земли. И Тургенев, например, совершенно был изумлён такой тратой, потому что всё приданое своей законной супруги Марии Боткиной он потратил на вот это место, приезжая в которое Тургенев видел, что там нет леса. А земля без леса считалась им совершенно непригодной к тому, чтобы этот лес срубить и продать — дохода нет. Фет был настолько хозяйственным помещиком, что превратил это имение в имение доходное, и 5–6 тысяч в год он за него выручал. А что такое 6 тысяч в год? Не слишком огромное богатство, но это повод для достойного существования, то есть это уже повод не оглядываться — а куда же всё-таки уходят средства и когда же мы обанкротимся, обнищаем, пойдём по миру и так далее.

Дмитрий Володихин
— Но Фет не обанкротился и не обнищал, у него было всё хорошо.

Сергей Арутюнов — Нет, через 17 лет это доходное имение было им продано, за другое имение — Воробьёвку, она была куплена в счёт продажи первого имения. А там уже его ожидал полнейший рай, и все, приезжая туда, просто восхищались тем, какая это «русская Швейцария» (это уже Курская область. Первое имение было в Мценском уезде, то есть в родовых, так сказать, координатах, а это вот уже несколько в других местах. Но там он тоже завёл хозяйство и тоже весьма успешно его вёл.

Дмитрий Володихин — И хорошо ему было как поэту: ни суеты, ни копоти, ни гари, ни толп городских, совершенство южнорусской природы.

Сергей Арутюнов — Он зовёт: «Некрасов!» — и подбегает ослик, уже запряжённый в повозку, садишься на Некрасова и объезжаешь свои владения, обходишь, так сказать, дозором.

Дмитрий Володихин — Помните, дорогие радиослушатели, картину Венецианова «На пашне. Весна»? Вот такой, действительно, рай на природе был в распоряжении Фета с одной только оговоркой: для того чтобы этот рай не запустел и не разорился, ему приходилось время от времени прилагать усилия. Ну, и как природа, вдохновила его?

Сергей Арутюнов — Она, видимо, дала ему отдых от треволнений мятежной юности, когда он, гнался за дворянством, когда переживал о том, что жизнь его скудна и бедна, ведь по скудости он вынужден был оставить свою первую и, наверное, единственную настоящую любовь. Он был влюблён в девушку почти без приданого, пришёл к мысли о том, что не может быть с ней, и они расстались.

Дмитрий Володихин
— Он же не может обеспечить её.

Сергей Арутюнов
— Да, потому что офицер начинающей службы получал в год всего-навсего 300 рублей. Ну что такое 300 рублей? Вы прекрасно можете посчитать, сколько это в месяц, но не будете иметь представления о том, что же этот офицер мог покупать. А, между прочим, он должен был не просто обмундировываться и какой-то кошт иметь, но там было огромное количество трат. И он не был мотом — наоборот, был бережлив, но он понимал, что семью на вот эту зарплату он содержать не сможет. Ни в 20 лет, ни в 30, ни даже в 40. И только в 53 года ему возвращают дворянское звание.

Дмитрий Володихин
— Но, что касается вот этой его жизни после отставки, он добился дворянства, но не по службе. Вопрос в том, до какой степени такое тихое существование было стимулом к творчеству?

Сергей Арутюнов
— Я думаю, что он как раз нашёл своё счастье, потому что то, что представляло собой его имение — это, действительно, мечта. Причём мечта очень многих русских дворян, поскольку уже в первой половине XIX века, а то и в XVIII столетии очень многие свои вот эти родовые гнёзда не просто оставили, а утеряли в силу различных сложностей, это и война с Наполеоном, и последующие реформы, и вообще какой-то очень быстрый рост промышленности, которая то опережала, то отставала от общего хода жизни. И в результате помещичья жизнь вот такая, как, знаете, «Жизнь Званская» у Гавриила Державина, спокойная, размеренная, она, конечно, разрушалась. У него же в этой Воробьёвке был огромный дом на берегу реки, вековой парк в 18 десятин. Слушайте, а вообще 270 десятин леса в трёх верстах от дома — это уже кое-что!

Дмитрий Володихин
— Что же он писал-то в этом раю?

Сергей Арутюнов
— Давайте посмотрим и процитируем, что это за рай и как в нём пишется. Возьмём стихотворение тех лет, не 40-х годов, которые прекрасны, светлы и солнечны, а что-нибудь более позднее. Например, давайте возьмём стихотворение «Учись у них — у дуба, у берёзы», чтобы это точно соответствовало Воробьёвке.

Учись у них — у дуба, у берёзы.

Кругом зима. Жестокая пора!

Напрасные на них застыли слёзы,

И треснула, сжимаяся, кора.

Всё злей метель, и с каждою минутой

Сердито рвёт последние листы,

И за сердце хватает холод лютый;

Они стоят, молчат; молчи и ты!

Но верь весне. Её промчится гений,

Опять теплом и жизнию дыша.

Для ясных дней, для новых откровений

Переболит скорбящая душа.

Дмитрий Володихин
— Ну, это у него не столько о природе, сколько о людях, которые на лоне этой природы живут. И, видите, тоже ведь при мрачном настроении духа есть у него в конце выход — в свет, в весну, в тепло.

Сергей Арутюнов
— Да, переболит, переможется вот так вот. А, например, стихотворение 84-го года просто и незатейливо — «Бабочка»:

Ты прав. Одним воздушным очертаньем

Я так мила.

Весь бархат мой с его живым миганьем —

Лишь два крыла.

Не спрашивай: откуда появилась?

Куда спешу?

Здесь на цветок я лёгкий опустилась

И вот — дышу.

Надолго ли, без цели, без усилья, дышать хочу?

Вот-вот сейчас, сверкнув, раскину крылья

И улечу.

Дмитрий Володихин
— Ну, вот, очень успокоительно.

Сергей Арутюнов
— Да, я бы даже сказал, это терапевтическое нечто. Терапевтическое, да, само такое заговаривающее. Потому что терзаться было о чём?

Дмитрий Володихин — Ну, не очень весёлой вышла личная жизнь Фета. Не очень у него складывались отношения ни с его возлюбленной, ни с его супругой. За пределами скандалов, чего-то скверного, порочащего, но и за пределами постоянной тихой светлой радости. Но, тем не менее, он, если в жизни не может отыскать эту светлую радость, он находит её в поэзии.

Сергей Арутюнов — Да, причём всё это сопровождается ведь не только собственными стихотворениями. Он никак уж не был каким-то магнатом, который пишет по семь стихотворных сборников в год. Он сочетает это с занятием просто литературой, то есть огромное место в его жизни занимают переводы, причём переводы античные. Именно его переводы, кстати говоря, обращают на себя внимание вот этого самого высшего литературного света. Ну, поэт — ладно, поэт, но что он сделал для культуры с большой прописной буквы? И вот именно по переводам его принимают в Императорскую академию наук, да?

Дмитрий Володихин
— В Петербургскую академию наук, мы доберёмся до переводов позже. Может быть, маловато мы сегодня его читали, хотелось бы ещё что-то из того, что вы назвали «светлым гением Фета».

Сергей Арутюнов — Ну, конечно же, это ранние стихотворения. Все знают: «Я пришёл к тебе с приветом...» Я помню, у нас в детском саду даже была такая пантомима: «с приветом» изображалось как кручение пальцем у виска, в духе нашего смятенного двадцатого века. «На заре ты её не буди...» — все знают это стихотворение. А вот, например, стихотворение, которое мало кто знает, одно из ранних. Оно называется «Воздушный город»:

Вон там по заре растянулся

Причудливый хор облаков:

Всё будто бы кровли, да стены,

Да ряд золотых куполов.

То будто бы белый мой город,

Мой город знакомый, родной,

Высоко на розовом небе

Над тёмной, уснувшей землёй.

И весь этот город воздушный

Тихонько на север плывёт...

Там кто-то манит за собою, —

Да крыльев лететь не даёт!..

Дмитрий Володихин
— Афанасий Афанасьевич Фет — лирик из лириков. А сейчас доберёмся до переводов. И если мы добрались до этих слов, они звучат так, несколько провокационно: «что ты сделал для культуры?»

Сергей Арутюнов
— Да, в свои годы. Дело в том, что таких людей, которые бы героически себя отдавали переводам, в России было, может быть, недостаточно всегда, потому что многие заботятся о своём имени, предпочитают издавать оригинальные произведения, а всё-таки труд переводчика отдаёт какой-то жертвой, ведь понятно, что это не он, это просто русский язык так вот разговаривает с латинянами, с немцами, с англичанами и так далее.

Дмитрий Володихин
— Это тот лётчик, который всегда взлетает с чужого аэродрома на чужом самолёте.

Сергей Арутюнов
— Да. Переводчик — это подвиг. Поэтому Пушкин так трепетно относился к своему современнику, переведшему Гомера, Гне́дичу знаменитому, это один из первых совершенно профессиональных русских переводчиков, хотя его и ругали многие, якобы бо́льшие знатоки древнегреческого, но тем не менее. У Фета послужной список в переводах огромен. Это обе части «Фауста» — как вы думаете? Обе части «Фауста»! Это Ювенал, это Катулл, Тибулл, Овидий, Вергилий, Проперций, Персий, Марциал, Плавт, Овидий — это огромный массив. И ведь не по одному стихотворению из них, но это огромное собрание. А вот, собственно, почему обратил на себя внимание его перевод Горация Флакка, причём с объяснениями: это значит, что он комментировал строки, то есть как культуролог, как, в общем-то, историк литературы. Ему впервые в России дают полную Пушкинскую премию. Что значит полную: её всегда давали половину, то есть делили между кем-то и кем-то, либо назначали половину просто кому-то. Это первый в России лауреат полной Пушкинской премии.

Дмитрий Володихин
— Фет! — и слово сказано. Фет получил Пушкинскую премию уже на закате жизни, уже как признанный поэт. Но получилось так, что признание формальное пришло к нему не через его собственные стихи, а через поэзию Горация, которой он дал звонкость русской речи.

Сергей Арутюнов
— Хотелось бы сейчас какие-то скорбные слова произнести, ну уж как есть, так и есть, да?

Дмитрий Володихин — Да нет, лучше так, чем никак.

Сергей Арутюнов — Конечно, да. Но всё-таки как несправедливо всё это у нас порой, я даже вам сказать не могу.

Дмитрий Володихин
— Впоследствии столько раз Фета издавали, переиздавали, а в советской школе страшно любили представлять его стихи блистательным примером того, как красиво можно написать о природе. В общем, он не обижен судьбой.

Сергей Арутюнов
— Обижен, Дмитрий Михайлович, вот клянусь вам. Эта обида живёт, потому что именно в оригинальных стихах поэту видится его подлинное, а всё остальное выглядит как бы техническим, вторичным. И вот сам не знаешь, за что признают. Ну вот полностью Шопенгауэр переведён, это великая немецкая философия — «Мир как воля и представление», представляете, в двух частях!

Дмитрий Володихин
— Любопытно, что этот перевод впоследствии пережил Фета и многократно использовался после его смерти.

Сергей Арутюнов — Он стал каноническим, да. А кроме того, у Афанасия Афанасьевича была такая вот, я не скажу, что это завиральная идея: ему как-то не совсем нравился Синодальный перевод, страшно сказать, Библии на русский язык.

Дмитрий Володихин
— А вот здесь всё достаточно сложно. Первый перевод на русский более-менее полный — это XV век, вторая половина, архиепископ Новгородский Геннадий. Этот перевод с некоторыми исправлениями использовался очень много, и впервые первое издание Священного Писания в Москве в 1663 году при Алексее Михайловиче опять-таки с использованием тех текстов. Но для XIX века это уже речь не очень понятная. Был вариант дать в Синодальном переводе речь более понятную, и он был совершён. Это, конечно, широко используемый перевод, но для Фета, во-первых, в этом переводе не хватало поэзии, а во-вторых, не хватало простоты. И он был среди многих русских людей того времени, которые задавали вопросы ещё и по поводу точности перевода. Всё-таки это не Септуагинта, вдохновлённая Богом, отсюда вот эти вопросы, они ничуть Церковь не порочили, они просто показывали то, что огромное количество литераторов того времени и просто людей, хорошо образованных в православной среде, неравнодушно смотрели на Священное Писание.

Сергей Арутюнов
— Да, у меня есть, например, знакомая, теперь живущая в Москве, знающая очень хорошо текст, например, немецкой Библии и выросшая здесь в Советском Союзе, она знает Синодальный перевод. И она находит там отдельные моменты, которые можно было бы сегодня, уже с высоты наших знаний, выверить, может быть. Она иногда мне звонит и говорит: «Сергей, а вот вы знаете?..» — и идёт такой, я не скажу, что богословский, но довольно серьёзный разговор о значениях, о словах, которые там где-то претерпели какую-то, может быть, редукцию или, наоборот, расширение неоправданное, или вообще были переведены несколько даже, такое впечатление, что впопыхах.

Дмитрий Володихин — Ну, тот же вопрос можно задать и о целом ряде европейских средневековых переводов, о переводах раннего Нового времени. Сама немецкая Библия вызывает в этом смысле вопросы. Очень непросты некоторые варианты перевода. И относительно недавно дискутировался вопрос создания мира за шесть дней или за шесть единиц времени, очень сложно переводимых. Вот это касается вопроса о переводе Священного Писания, там всё должно быть точно, всё должно быть тонко, но идеален один Господь Бог.

Сергей Арутюнов — Афанасий Афанасьевич всё-таки, видимо, думал приступить к этой работе на склоне лет, но этому не суждено было сбыться. Зато сбылись другие его труды: и Шопенгауэр остался для нескольких, по крайней мере, десятилетий каноническим, и его переводы печатали очень охотно в журналах из античной поэзии, так что это удача.

Дмитрий Володихин
— Да, это так. Он хотел перевести Иммануила Канта, величайшую вещь, имеется в виду «Критика чистого разума», но перевод был сделан до него, он просто об этом не знал.

Сергей Арутюнов
— Ему об этом сказали, предупредив, чтобы он не тратил время на то, что уже более-менее сделано.

Дмитрий Володихин — Ну, и ещё одна вещь: конечно, Фет был романтик, его не устраивала та атмосфера, в которой он жил во второй половине XIX века — атмосфера, когда романтика ушла в роман, фельетон, а делом литературы становится критический реализм.

Сергей Арутюнов
— Революционные демократы, их безусловные требования социально справедливого общества и так далее.

Дмитрий Володихин
— Типические типы.

Сергей Арутюнов — О, да...

Дмитрий Володихин — Ну вот вопрос в том, что Фет, не находя в современной для него реальности пищи для его романтических чувств, обращался к европейским поэтам, отнюдь не средневековым и не античным, а тем, кто просто писал на несколько десятилетий или на несколько столетий раньше, чем он сам.

Сергей Арутюнов
— Я думаю, что, как ни странно, но его настроения пронизаны тем самым немецким романтизмом. Вспомним Тика, Новалиса и целую генерацию немецких поэтов рубежа XVIII столетия, начала XIX. Романтизм тогда гулял по всей Европе, он захватывал не просто Англию с её великолепным Байроном, он захватил Францию и в Италии, в Испании были романтики, действительно, такие мрачные, бледные, закутанные в плащи. Но это настроение он воспринял всего на два десятилетия позже, условно, воспринял полностью и был поздним их современником на великолепном русском языке.

Дмитрий Володихин
— Вот вы прямо слова у меня с языка хватаете, Сергей Сергеевич. Дело в том, что я сам не способен оценить качество перевода, ну не даровал мне Господь такой способности. Но слышал о том, что многие люди, хорошо понимающие стихи и переводы, говорили о том, что у Фета были классические переводы Шиллера, и Шиллер звучал с максимальной близостью к тому, что было в немецком оригинале. Вот посмотрите, до какой степени полиглот — с латыни, с французского, с немецкого, с польского (Мицкевича переводил). Но вот с французского у него удавались совершенно великолепные переводы Беранже́.

Сергей Арутюнов
— Да. Хотя, казалось бы, это поэт, которого мы привыкли считать таким, знаете, площадным шутником, таким социальным и так далее, но он-то из Беранже брал вовсе не это, вовсе не песни улиц. Посмотрите на его переводы, и вы поймёте, что там есть пейзажный Беранже, буколический Беранже, Беранже совершенно спокойной созерцательности. Нам-то его представляют с лозунгами: «Революция! Коммуна! На баррикады мы все пойдём, за свободу мы все покалечимся и умрём», но это не так. Это довольно большое явление во французской литературе. Мы же не будем представлять, что Стивенсон — это только баллада мрачная «Вересковый мёд» или вот Эдгар По, который только стихотворением «Ворон» и ограничивается. Нет, это всё узкие взгляды. На самом деле он избирал из тех, кого блестяще понимал на европейских языках, только те стихотворения, которые были близки ритму его сердца, души, разума, чего угодно, и рисовал их совершенно не теми людьми, которыми их старались представить как раз во второй половине XIX века, стараясь выдать за соратников вот этих самых властвующих во всех журналах уже почти революционных демократов.

Дмитрий Володихин
— Ну, действительно, Лонгфелло это не только «Песнь о Гайавате». Стивенсону, честно сказать, «Вересковый мёд» — это замечательная вещь, но, по-моему, больше знают «Остров Сокровищ», который только в Советском Союзе был экранизирован раз пять, наверное.

Сергей Арутюнов
— И как ещё экранизирован!

Дмитрий Володихин
— В некоторых случаях очень удачно. И, соответственно, ровно так же относился к оригиналам Фет: он отыскивал то, что не соответствовало общественным ожиданиям. Беранже — не только площадь.

Сергей Арутюнов — Конечно!

Дмитрий Володихин
— И его раскрытие других поэтов, принадлежащих совершенно другой культуре, совершенно другому времени. Гейне — это старший современник Фета, но, тем не менее, Гёте — то же самое.

Сергей Арутюнов
— Он признавал «Фауста» одним из лучших творений цивилизации. Вообще одним из лучших, потому что этот сюжет фаустовский включал для него лично (и для многих, я знаю) такую универсальную, скажем так, вселенную, в которой можно было бы отыскать, как в некоторых священных книгах, ответы на многие-многие вопросы. Это было ему близко ещё и генетически.

Дмитрий Володихин
— Ну, немецкая кровь. Так или иначе, Фет — поэт, Фет — переводчик — это, наверное, два равновеликих явления. Многие сейчас читают Шиллера, Шопенгауэра, Беранже, не зная того, что это на самом деле Афанасий Афанасьевич Фет. Но для нас пришло время завершать нашу передачу, время наше истекает, и мне остается, дорогие радиослушатели, буквально два слова сказать. Россия на стадии блистательного цветения. Я говорил вам об озёрах с расплавленным тёплым золотом, в которых купались тогда наши величайшие поэты и писатели, и выходили, покрытые слоем творёного золота. Естественно, и слово их так же отдавало золотым сиянием. Фет — один из них, частица, может быть, маленькая общего хора Золотого века, но драгоценная. Пожалуйста, не думайте, что поэт — человек с площади. Поэт может быть человеком с заводи речной, человек из тишины, каким и был Афанасий Афанасьевич Фет. Мне остается поблагодарить Сергея Сергеевича Арутюнова за просветительскую работу и сказать вам: спасибо за внимание, до свидания, дорогие радиослушатели!

Сергей Арутюнов — До свидания.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Соборное уложение царя Алексея Михайловича». Дмитрий Володихин
• «Святитель Нестор (Анисимов)». Григорий Елисеев
• «Воевода Григорий Валуев». Дмитрий Трапезников

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов