Главная › Программы › Светлый вечер › Исторический час

«Афанасий Афанасиевич Фет». Сергей Арутюнов

(08.02.2026)

Гостем программы «Исторический час» был доцент Литературного института имени А.М. Горького Сергей Арутюнов.

Разговор шел о творчестве и удивительной судьбе поэта Афанасия Афанасьевича Фета. О том, почему до 14 лет носил фамилию отца — помещика Афанасия Шеншина, а потом вынужден был взять фамилию Фет и потерял дворянство. Как пошел на военную службу, пытаясь таким образом снова заслужить утерянное дворянское звание. Как начал пробовать себя в поэзии, о сложных поворотах на этом пути, который всё же привел его к тому, что он стал одним из ярчайших представителей Золотого века русской поэзии.

Ведущий: Дмитрий Володихин

Дмитрий Володихин
— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о поэте, которого сравнивали с Пушкиным, говоря, что, может быть, он равен ему или способен сравниться с Пушкиным. В литературе сравнение — дело очень неверное, неровное, но тем не менее этот поэт снискал всероссийскую славу. И самое любопытное, что, помимо своего поэтического призвания, он ещё и достаточно долго служил в армии, был блестящим кавалерийским офицером. Итак, сегодня предмет нашей беседы — Афанасий Афанасьевич Фет. И хорошо приглашать поэта поговорить о поэте: в студии у нас Сергей Сергеевич Арутюнов, главный редактор портала «Правчтение» и сам известный поэт, преподаёт в Литинституте. Ну что ж, здравствуйте!

Сергей Арутюнов
— Здравствуйте!

Дмитрий Володихин
— И начнём мы по традиции с визитной карточки. Буквально несколько фраз, которые должны всплывать в сознании наших уважаемых радиослушателей, когда о Фете заходит разговор или начинается сетевая дискуссия.

Сергей Арутюнов
— Слова о том, что Афанасий Афанасьевич — это тончайший лирик, я думаю, мы все слышали ещё примерно в детском саду. Тончайший лирик — это человек, посвятивший свою лиру изображению глубоких чувств, природы и не выдающийся за эту грань. Принято считать, что Фета не волновали вот эти треволнения, которые он застал в своей жизни. В свои пять лет он не мог отреагировать на декабрьское восстание 1825 года, никак не мог. Но Крымская война — это суровое испытание для огромной страны, что-то из Русско-турецких войн 70-х годов и вообще общий фон вот этого социального подъёма...

Дмитрий Володихин
— Великие реформы, терроризм...

Сергей Арутюнов — Да, терроризм начинался уже при нём. Всё-таки он жил с 1820 года до 1892 года, поэтому говорить о том, что его что-то там не могло затронуть, по крайней мере, бесчестно. Тончайший лирик, наблюдатель своих каких-то внутренних переживаний, и блестящий наблюдатель.

Дмитрий Володихин
— Ну что же, в русской литературе с середины XIX века, а может быть, со второй половины XIX века укоренилась дурная традиция: обвинять человека в том, что поэт-то он поэт, да вовсе никакой не поэт, раз не пишет о страданиях народа, о неправоте правительства, о социальных конфликтах, о политической правде и справедливости, ну и так далее. Короче говоря, не лезет на баррикады. Фет был замечательным поэтом, который ни на какие баррикады не лез, и он сам один уже опровергает это дурное правило — не считать поэта поэтом, если он не высказался на какие-то общественно-политические темы.

Сергей Арутюнов
— Но это был целый конфликт вообще с редакцией «Современника», и в конце концов родилось даже стихотворение, которое называется очень резко для Фета и вообще для русской традиции. Это стихотворение называется «Псевдопоэту», и вот две строфы я могу зачитать, это характеризует его позицию. Оно очень ядовитое, и мы привыкли Фета видеть совершенно иным, тем не менее оно звучит так:

Влача по прихоти народа

В грязи, низкопоклонный стих,

Ты слово гордого: свобода

Ни разу сердцем не постиг;

Не возносился богомольно

Ты в ту свежеющую мглу,

Где беззаветно лишь привольно

Свободной песне да орлу.

— Вот две строфы, а, казалось бы, кому они обращены? Они обращены к тем, кто треволнениями, вот этими страданиями народа смущает себя до потери всяческой адекватности и поэтичности.

Дмитрий Володихин
— Ну что ж, начнём с истоков. Афанасий Афанасьевич — дворянин, который одновременно какое-то время дворянином не был, имеет немецкую по происхождению фамилию, при этом принадлежа русскому знаменитому древнему роду и сделавшись славой русской литературы. Начинал он свою жизнь противоречиво, вёл её спокойно, окончил дни в славе.

Сергей Арутюнов
— Родившись в 1820 году, Афанасий Афанасьевич до 14 лет и не помышлял о том, что причиной его рождения была такая вспышка страсти, которая заставила его отца, в два раза превышающего по возрасту его мать, вывезти её срочным образом из Германии в Россию, не знающую русского языка, и взрастить дитя, плод этой отчасти запретной любви, потому что батюшка Шарлотты, его матушки, не дал благословения на этот брак, хотя его известили письмом и просили слёзно о том, чтобы он это благословение дал. Но нет, отец был непреклонен, потому что мать Афанасия Афанасьевича оставила законного мужа — собственно, Фета — в Германии с годовалой дочерью. Годовалой, я подчёркиваю, ради любви к русскому офицеру, отставному ротмистру, родовитому, блестящему, великолепному, она оставила начатую едва жизнь такой немецкой матери семейства. Ну и что же здесь скажешь? Мы не смеем судить, нам не завещано судить, поэтому скажем только одно: до 14 лет Афанасий Афанасьевич сознавал себя сыном родовитого батюшки, семье которого принадлежала половина Мценского уезда — это не самый маленький уезд в России. Шеншины́ — это, я вам скажу, фамилия.

Дмитрий Володихин
— Фамилия батюшки — Шеншины.

Сергей Арутюнов

— Да, да. И вот до 14 лет всё было прекрасно. Были, кстати говоря, у него почему-то только русские гувернёры. Видите, какие были взгляды в семье — не просто консервативные, а ультраконсервативные. Ведь нанять француза, немца, итальянца, швейцарца какого-нибудь такого, но иметь параллельно русского дядьку из отставных солдат — это было нормально. Нет, только русские гувернёры. В 14 лет духовная консистория говорит: «А постойте, а что это у вас за отрок Афанасий там, и что это за история?» И приходится унизительно объясняться, что заключён брак — ещё там, в Германии, видимо, по-быстренькому обвенчавшись, они уехали в Россию.

Дмитрий Володихин — Причём по протестантскому обряду.

Сергей Арутюнов — По лютеранскому.

Дмитрий Володихин
— И только здесь, в России, уже после изрядного перерыва, брак был перезаключён в рамках православного обряда. То есть жена-то законная, а вот дитя, которое появилось между этими двумя браками, формально принадлежит первому мужу матери.

Сергей Арутюнов — Естественно, и мальчик становится вдруг немцем. Это был для него, конечно, изрядный шок, потому что: как это — я не сын своего батюшки, которого я знаю с младенчества? Как это так? Как это я не Шеншин, а Фет? И в этом смысле батюшка проявил, по воспоминаниям Афанасия Афанасьевича, редкостное хладнокровие. Он махнул рукой и сказал: «Да будь ты...» — «ты лишь бы будь», вот в таком духе. И мальчика это тоже не слишком трогало — ну какие-то формальности, документы выправлены, не выправлены — пока ему не пришлось поступать в пансионы. Видимо, они хотели, чтобы и в лицей человек попал, но с такой вот помаркой в биографии, конечно, какой там Царскосельский лицей? Сначала был один пансион, потом второй. Кстати говоря, вот о втором пансионе я бы сказал: это всё-таки пансион Михаила Погодина.

Дмитрий Володихин — Это знаменитый русский историк, притом консервативно-православный.

Сергей Арутюнов
— Да, и вот здесь произошла очень важная вещь: первые юношеские вот эти опыты Фета, его желания, попали сперва к самому Михаилу Погодину с просьбой нижайшей показать вот эти младенческие опыты не кому иному, как Николаю Васильевичу Гоголю. И вот это была, конечно, спецоперация, потому что показать стихи уже совершенно с мировым именем писателю — это было да... И отзыв был устный от Михаила Погодина к Афанасию Афанасьевичу, он сказал, что «это талантливо, несомненный дар», и это приободрило. А потом пришлось поступать в университет. Ну, как обычно, два факультета: сперва юридический, а потом уже лингвистика и филология.

Дмитрий Володихин
— По-моему, история и филология, нет?

Сергей Арутюнов
— Да, да.

Дмитрий Володихин
— В общем, лиха беда начало. Афанасий Афанасьевич оказывается в детские годы русским дворянином, потом оказывается немецким не дворянином, и постепенно выслуживает русское дворянство. При этом он честно после университета поступает на военную службу. И вот такая любопытная деталь: он служит на юге России в кирасирском полку. Это очень много говорит о самом человеке. Кирасир — это здоровяк, человек, который должен был носить тяжёлый металлический нагрудник, тяжёлую металлическую каску, ворочать тяжёлым палашом, и был своего рода рыцарем, несколько запоздало воюющим на полях сражений XIX века. Значит, кирасир мог быть только очень крупным, мощным человеком. Очевидно, Афанасий Афанасьевич в молодости именно таким и был. Потом перешёл в уланский лейб-гвардии полк в Санкт-Петербург, и здесь ровно то же самое. Во-первых, в гвардию не брали замухрышек, то есть он опять должен был выглядеть как высокий, красивый человек. А во-вторых, уланы, конечно, не таскали никаких нагрудников, но в бою им приходилось работать пикой, а для того, чтобы работать пикой, надо иметь очень сильную руку. Значит, человек был физически силён. И служил на протяжении многих лет — я не помню, что-то около 15–20 лет прослужил в кавалерии человек и даже поучаствовал в войне.

Сергей Арутюнов — У него была цель: выслужить себе дворянство заново. Ну и карьера его первоначально, по крайней мере, строилась блестяще, потому что редко кто за год поступает простым унтер-офицером и буквально год — он уже корнет. Ещё три года — и он уже поручик, а в 51-м году — штаб-ротмистр. Но полковой адъютант — это человек, который заведует всей канцелярией полка. Через него проходит вообще вся документация, все отчёты, полковые журналы, в общем, все писарские команды подчинены адъютанту. Я даже сказал так: конечно, хорошо бы, чтобы это был огромный мужчина в кирасе, но это военный финансист, причём очень умелый военный финансист, поскольку никаких взысканий, а только поощрения он получает на этой должности. Что такое военный финансист? Ну, те, кто знает Ярославское, например, военно-финансовое училище — это выпускники примерно вот такие.

Дмитрий Володихин — Ну что ты скажешь, это был огромный сильный мужчина без кирасы и достаточно умный, чтобы вести полковую канцелярию. Он получал ордена — ордена святой Анны II и III степени. Ну вот на военной службе он получил Анну III степени — скажем, за выслугу лет давалась такая вещь.

Сергей Арутюнов
— Ну это уже ближе к отставке. Дело в том, что он, когда гнался за дворянством, был свято убеждён в том, что получит дворянство, как только достигнет первого штаб-офицерского чина — майор. Как только подходит это время, и он уже думает, что через несколько месяцев его получит, выходит указ о том, что дворянство выслуживается за чин полковника. И тогда он понимает, что вот эта погоня не просто бесплодна, но она кончится тем, что он, видимо, окончит дни свои на службе, так и не выслужив дворянства. И для него встаёт, конечно, огромный вопрос: а что я здесь делаю? Слава Богу, что он уже в Петербурге, там у него знакомство с цветом русской литературы, и он уже, конечно же, смотрит в сторону статского поприща.

Дмитрий Володихин
— Ну вот, что не произошло, то не произошло. Произошло то, что он, будучи военным, поучаствовал в Крымской войне, но только не на территории Крымского полуострова, а на Балтийском побережье. Конная гвардия участвовала в охране побережья, обороняла его от возможных десантов противника. Вражеская эскадра гуляла по Балтийскому морю, десанты действительно бывали. В том месте, где побережье охранял полк Фета, десантов не случилось, но в его биографии было совершенно необычное дело: он получил медаль за участие в Крымской войне — всё честно, он участвовал. Другое дело, что никаких баталий на его долю не пришлось. Дорогие радиослушатели, мы задержались на его биографии, ещё немножко поговорим о ней. Но в целом мне хотелось бы сказать: вот человек в тяжёлых обстоятельствах хочет из этих обстоятельств выскочить честно, не обманывая ни семью, ни Отечество — хорошо о нём говорить. Кстати, изначально имя его немецкое — Фёт. Но давайте сейчас мы отвлечёмся от службы. Насколько я понимаю, выйдя в отставку году в 1857-м или 1858-м, он предался не службам на статском поприще, а скорее заботам сельскохозяйственным.

Сергей Арутюнов
— Надо сказать, что литература его занимала с юношеских лет, со времени как раз двух пансионов. Первого — немецкого в провинциальном городке где-то там в Прибалтике, и вот отзыв Гоголя всё время как-то в нём, и уже в 20 лет этот человек выпускает в 1840 году первый сборничек стихотворений. На самом деле в 20 лет довольно бедному юноше выпустить сборничек стихотворений — это уже какой-то поступок, он ещё студент.

Дмитрий Володихин
— Это сейчас можно хоть десять нащёлкать.

Сергей Арутюнов — Ну, это если у тебя богатые родители такие, добрые, щедрые, понимающие твою тонкую душу.

Дмитрий Володихин
— Типография тебе издаст, лишь бы деньги давал. А те времена немного другие, тогда выход печатного слова — событие.

Сергей Арутюнов
— Да, и для 20-летнего человека, конечно же. Но когда ему исполняется 30 лет, то есть в 1850 году, только через 10 лет после первого сборника, он выпускает второй сборник. И вот здесь история. Я, собственно, что имею в виду? То, что вот этот второй сборник, который незамысловато называется «Стихотворения А.А. Фета», получает три очень знаковых положительных рецензии. В чём их знаковость? В том, что первая положительная рецензия — в журнале «Современник». Я напомню, его основал Пушкин, и этот журнал существует исправно до каких-то лет. Редакция уже такая, что формально там Панаев правит, а вообще-то главное лицо там — Некрасов. Это ультрадемократический журнал, идеологом его является не кто иной, как неистовый Виссарион Белинский. Второй отзыв он получает в журнале «Москвитянин», это ультраконсервативный журнал, вот «Москвитянин» — это практически журнал сегодняшний «Москва».

Дмитрий Володихин
— Это как бы «Знамя» и «Москва» наших дней.

Сергей Арутюнов
— Именно так, да. И уже в «Москвитянине» Аполлон Григорьев — идеолог, и это, может быть, мало вам говорит о взглядах журнала, но это ультраконсервативный журнал. И третий — это такие нейтральные, немножко дрейфующие то туда, то сюда — «Отечественные записки» Андрея Краевского. И вот то, что поэта замечают в трёх журналах с совершенно различными взглядами... А вы знаете, в нашей литературной среде, если уж один лагерь заметил поэта, то другой должен его игнорировать и замалчивать, таков обычай — так нет же, его замечают все три виднейших журнала, это удивительно. Конечно же он понимает, что это его истинная участь, и после отставки пишет много для третьего сборника. С третьим сборником выходит некоторый казус, скажем так. Редакция «Современника», восторженная такая, ультралиберальная на тот момент, и Тургенев пишет ему: «Мы полны желания отредактировать ваш сборник. Доверите ли вы нам редактуру?» Ужас, да?

Дмитрий Володихин
—Нормальный поэт отреагировал бы так: «А что, у меня ещё надо что-то редактировать? Я же гениален!»

Сергей Арутюнов
— Да, но человеку почти 37 лет, он уже зрелый и офицер, и вообще человек. Но каково же было моё удивление, когда я перечитал эту историю в который раз и понял, что характер Афанасия Афанасьевича вовсе не был ни твердокаменно-офицерским, ни каким-либо ещё, по крайней мере, в литературе — он доверил эту редактуру им. А там целая такая свора башибузуков села за его стихотворения, переделала их радикально настолько, что вывернула наизнанку и вместо спокойных созерцательных вещей, природно-пейзажных, у них получилась какая-то шекспировщина. Они изуродовали его стихи настолько, что сам он о них говорил примерно так: «Издание из-под редакции Тургенева вышло настолько же очищенным, насколько и изувеченным». И это был максимум того, что он мог себе позволить.

Дмитрий Володихин
— То есть это получилось так, что они очистили дерево до состояния бревна.

Сергей Арутюнов
— Я думаю, что они содрали кору, да ещё и корни подрубили.

Дмитрий Володихин
— Ну и ветки тоже все сняли.

Сергей Арутюнов
— И ветки, и листики. Конечно, всё это было сложено в отдельные корзины и сожжено за ненадобностью. Фет предстал революционным демократом. Он был в ужасе и расстался с этими людьми настолько, что спустя некоторое время в его имении на склоне лет у него появился ослик, имя которому он дал очень лаконичное...

Дмитрий Володихин
— Некрасов.

Сергей Арутюнов
— Некрасов. Более того, в Воробьёвке, где музей Фета сейчас благоденствует, живёт ослик Некрасов. Это традиция — давать осликам, которые ездят по Воробьёвке, имя великого русского поэта. Кстати говоря, когда он назвал этого ослика Некрасовым, в том же году Некрасов скончался.

Дмитрий Володихин
— Но это не из-за ослика.

Сергей Арутюнов
— Я думаю, что это не из-за ослика было, но какова бы ни была ирония Афанасия Афанасьевича в отношении очень близкого ему человека, конечно, увлечённого социальными страстями, он перестал писать стихи надолго: это была рана. Это серьёзно.

Дмитрий Володихин
— Но Афанасий Афанасьевич был человеком глубоко чувствующим, и здесь, пожалуй, стоит поговорить о том, до какой степени это отражалось в его стихах. Мы уже говорили, он не был человеком, который, как один мой знакомый говорит, «ведёт на борьбец», то есть: «Идите со мной, вот у меня знамя, и мы выйдем на баррикады!» Афанасий Афанасьевич — куда угодно, только не на баррикады и не на борьбец. Давайте поговорим, что он писал. Не обстоятельства его жизни важны, а то, что вышло из-под его пера. Право слово, стихи и есть истинная биография поэта.

Сергей Арутюнов — Мы с детских лет — я имею в виду, когда мы только начинаем заучивать стихотворения — сталкиваемся с Фетом радостным, искрящимся, очень летним, буколическим, то есть живописующим родную природу, светлые чувства. И так привыкаем к нему такому, что совершенно забываем о том, что он прожил долгую жизнь, полную глубочайшего внутреннего страдания. Тургенев говорил: «Я мало знал людей, настолько склонных к русской хандре, нежели он». Поэтому мы во власти стереотипов. Я хотел бы вот этим чтением своим кратким несколько поколебать этот стереотип. Вот стихотворение, прослушав которое, может быть, у вас появится несколько иное ощущение от этого человека:

Чем доле я живу, чем больше пережил,

Чем повелительней стесняю сердца пыл,

Тем для меня ясней, что не было от века

Слов, озаряющих светлее человека.

Всеобщий наш Отец, Который в Небесах,

Да свято Имя мы Твоё блюдём в сердцах,

Да приидет Царствие Твоё, да будет воля

Твоя, как в Небесах, так и в земной юдоли.

Пошли и ныне хлеб насущный от трудов,

Прости нам долг: и мы прощаем должников,

И не введи ты нас, бессильных, в искушенье,

И от лукавого избави самомненья.

— Вот такое переложение «Отче наш».

Дмитрий Володихин
— Ну, ему нравилось отходить от церковного языка, давая молитвам и сакральным текстам перевод на современный поэтический язык. До какой степени он вообще был крепко верующим христианином?

Сергей Арутюнов
— Вы знаете, есть люди, которым при глубоком, совершенном, я бы даже сказал, в отличие от себя грешного, знании христианских основ русской жизни дано вот это стыдливое чувство — не педалировать, не демонстрировать веру. В стихах многим трудно заподозрить ту глубину религиозного чувства, которое он испытывал. Но, несомненно, чувство даже пейзажиста пронизано вот этой материей, связующей времена, пространства, местности, землю и небо, при всей вот этой самой спрятанной, зашитой внутрь не декларативности того, что он испытывает. Но отдельные религиозные стихотворения Фета просто великолепны. Вот, например, одно из них:

Когда кичливый ум, измученный борьбою

С наукой вечною, забывшись, тихо спит,

И сердце бедное одно с самим собою,

Когда извне его ничто не тяготит,

Когда, безумное, но с чувствами всесильно,

Оно проведает свой собственный позор,

Бестрепетностию проникнется могильной

И глухо изречёт свой страшный приговор:

Страдать, весь век страдать бесцельно, безвозмездно,

Стараться пустоту наполнить — и взирать,

Как с каждой новою попыткой глубже бездна,

Опять безумствовать, стремиться и страдать, —

О, как мне хочется склонить тогда колени,

Как сына блудного влечёт опять к Отцу! —

Я верю вновь во всё, — и с шёпотом моленья

Слеза горячая струится по лицу.

Дмитрий Володихин — Ну вот здесь видно, конечно, то, что человек веровал без сомнений и оговорок. И для него в какой-то степени поэзия была способом подарить веру тем, кто не слышит её в традиционном виде. Может быть, это был, скажем так, перевод чувств, испытываемых под влиянием веры в Господа нашего Иисуса Христа, на язык звонкого пушкинского слова.

— Дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. И мы с замечательным поэтом, главным редактором литературного портала «Правчтение» Сергеем Сергеевичем Арутюновым обсуждаем судьбу и труды русского классического поэта Афанасия Афанасьевича Фета. Вот, ей-богу, произносить-то приятно. Их просто волею времени собрало вчетвером: Тютчев, Фет, Майков, Полонский — с хорошими фамилиями людей, которые жили в эпоху необыкновенного расцвета России как державы, необыкновенного расцвета русской культуры, Золотого века русской литературы. Они купались в золотых источниках, они в солнце купались, совершенно не понимая этого и не думая, до какой степени им всем повезло и до какой степени хуже достанется судьба следующим поколениям наших поэтов. Поэтому они и много страшного сказали о человеческих чувствах, уходили на глубину, старались сделать явной ту самую диалектику души, о которой заговорят, читая произведения Льва Николаевича Толстого. И для них чувство было в какой-то степени священно, его поэтическое описание само по себе обретало смысл, безо всяких там социальных смыслов дополнительных, оттого-то они и были лирики. Ну, пожалуй, кроме Тютчева, который, помимо этого, ещё много всего говорил и писал далеко за пределами лирики. Но Фет видел природу, видел человека, видел чувства, видел душу — для того, чтобы зажечься, ему больше ничего и не нужно было. Кстати, ему очень повезло: после отставки он приобрёл сначала одно имение — Степановку, потом другое — Воробьёвку, и предался счастью на природе. Немецкое его происхождение давало себя знать — видимо, он был рачительный хозяин, садовод, разводил скотину, конский заводик завёл, сделал своё имение прибыльным в то время как подавляющее большинство русских помещиков того времени не очень стремилось к тому, чтобы развивать своё хозяйство и вообще возиться с землей. Столько поколений судьба дворянства нашего была связана со службой, службу объявили необязательной. Предаться прекрасной неге на брегах каких-нибудь тихих сельских рек — это здорово. Но при этом работать и думать, за сколько продавать хлеб и на каких условиях устраивать аренду — ну, это было за пределами здравого смысла. А вот у Фета всё получалось.

Сергей Арутюнов
— Да, вот эта деревня, которую он купил, там, на минуточку, 210 десятин земли. И Тургенев, например, совершенно был изумлён такой тратой, потому что всё приданое своей законной супруги Марии Боткиной он потратил на вот это место, приезжая в которое Тургенев видел, что там нет леса. А земля без леса считалась им совершенно непригодной к тому, чтобы этот лес срубить и продать — дохода нет. Фет был настолько хозяйственным помещиком, что превратил это имение в имение доходное, и 5–6 тысяч в год он за него выручал. А что такое 6 тысяч в год? Не слишком огромное богатство, но это повод для достойного существования, то есть это уже повод не оглядываться — а куда же всё-таки уходят средства и когда же мы обанкротимся, обнищаем, пойдём по миру и так далее.

Дмитрий Володихин
— Но Фет не обанкротился и не обнищал, у него было всё хорошо.

Сергей Арутюнов — Нет, через 17 лет это доходное имение было им продано, за другое имение — Воробьёвку, она была куплена в счёт продажи первого имения. А там уже его ожидал полнейший рай, и все, приезжая туда, просто восхищались тем, какая это «русская Швейцария» (это уже Курская область. Первое имение было в Мценском уезде, то есть в родовых, так сказать, координатах, а это вот уже несколько в других местах. Но там он тоже завёл хозяйство и тоже весьма успешно его вёл.

Дмитрий Володихин — И хорошо ему было как поэту: ни суеты, ни копоти, ни гари, ни толп городских, совершенство южнорусской природы.

Сергей Арутюнов — Он зовёт: «Некрасов!» — и подбегает ослик, уже запряжённый в повозку, садишься на Некрасова и объезжаешь свои владения, обходишь, так сказать, дозором.

Дмитрий Володихин — Помните, дорогие радиослушатели, картину Венецианова «На пашне. Весна»? Вот такой, действительно, рай на природе был в распоряжении Фета с одной только оговоркой: для того чтобы этот рай не запустел и не разорился, ему приходилось время от времени прилагать усилия. Ну, и как природа, вдохновила его?

Сергей Арутюнов — Она, видимо, дала ему отдых от треволнений мятежной юности, когда он, гнался за дворянством, когда переживал о том, что жизнь его скудна и бедна, ведь по скудости он вынужден был оставить свою первую и, наверное, единственную настоящую любовь. Он был влюблён в девушку почти без приданого, пришёл к мысли о том, что не может быть с ней, и они расстались.

Дмитрий Володихин
— Он же не может обеспечить её.

Сергей Арутюнов
— Да, потому что офицер начинающей службы получал в год всего-навсего 300 рублей. Ну что такое 300 рублей? Вы прекрасно можете посчитать, сколько это в месяц, но не будете иметь представления о том, что же этот офицер мог покупать. А, между прочим, он должен был не просто обмундировываться и какой-то кошт иметь, но там было огромное количество трат. И он не был мотом — наоборот, был бережлив, но он понимал, что семью на вот эту зарплату он содержать не сможет. Ни в 20 лет, ни в 30, ни даже в 40. И только в 53 года ему возвращают дворянское звание.

Дмитрий Володихин
— Но, что касается вот этой его жизни после отставки, он добился дворянства, но не по службе. Вопрос в том, до какой степени такое тихое существование было стимулом к творчеству?

Сергей Арутюнов
— Я думаю, что он как раз нашёл своё счастье, потому что то, что представляло собой его имение — это, действительно, мечта. Причём мечта очень многих русских дворян, поскольку уже в первой половине XIX века, а то и в XVIII столетии очень многие свои вот эти родовые гнёзда не просто оставили, а утеряли в силу различных сложностей, это и война с Наполеоном, и последующие реформы, и вообще какой-то очень быстрый рост промышленности, которая то опережала, то отставала от общего хода жизни. И в результате помещичья жизнь вот такая, как, знаете, «Жизнь Званская» у Гавриила Державина, спокойная, размеренная, она, конечно, разрушалась. У него же в этой Воробьёвке был огромный дом на берегу реки, вековой парк в 18 десятин. Слушайте, а вообще 270 десятин леса в трёх верстах от дома — это уже кое-что!

Дмитрий Володихин
— Что же он писал-то в этом раю?

Сергей Арутюнов
— Давайте посмотрим и процитируем, что это за рай и как в нём пишется. Возьмём стихотворение тех лет, не 40-х годов, которые прекрасны, светлы и солнечны, а что-нибудь более позднее. Например, давайте возьмём стихотворение «Учись у них — у дуба, у берёзы», чтобы это точно соответствовало Воробьёвке.

Учись у них — у дуба, у берёзы.

Кругом зима. Жестокая пора!

Напрасные на них застыли слёзы,

И треснула, сжимаяся, кора.

Всё злей метель, и с каждою минутой

Сердито рвёт последние листы,

И за сердце хватает холод лютый;

Они стоят, молчат; молчи и ты!

Но верь весне. Её промчится гений,

Опять теплом и жизнию дыша.

Для ясных дней, для новых откровений

Переболит скорбящая душа.

Дмитрий Володихин
— Ну, это у него не столько о природе, сколько о людях, которые на лоне этой природы живут. И, видите, тоже ведь при мрачном настроении духа есть у него в конце выход — в свет, в весну, в тепло.

Сергей Арутюнов
— Да, переболит, переможется вот так вот. А, например, стихотворение 84-го года просто и незатейливо — «Бабочка»:

Ты прав. Одним воздушным очертаньем

Я так мила.

Весь бархат мой с его живым миганьем —

Лишь два крыла.

Не спрашивай: откуда появилась?

Куда спешу?

Здесь на цветок я лёгкий опустилась

И вот — дышу.

Надолго ли, без цели, без усилья, дышать хочу?

Вот-вот сейчас, сверкнув, раскину крылья

И улечу.

Дмитрий Володихин
— Ну, вот, очень успокоительно.

Сергей Арутюнов
— Да, я бы даже сказал, это терапевтическое нечто. Терапевтическое, да, само такое заговаривающее. Потому что терзаться было о чём?

Дмитрий Володихин — Ну, не очень весёлой вышла личная жизнь Фета. Не очень у него складывались отношения ни с его возлюбленной, ни с его супругой. За пределами скандалов, чего-то скверного, порочащего, но и за пределами постоянной тихой светлой радости. Но, тем не менее, он, если в жизни не может отыскать эту светлую радость, он находит её в поэзии.

Сергей Арутюнов — Да, причём всё это сопровождается ведь не только собственными стихотворениями. Он никак уж не был каким-то магнатом, который пишет по семь стихотворных сборников в год. Он сочетает это с занятием просто литературой, то есть огромное место в его жизни занимают переводы, причём переводы античные. Именно его переводы, кстати говоря, обращают на себя внимание вот этого самого высшего литературного света. Ну, поэт — ладно, поэт, но что он сделал для культуры с большой прописной буквы? И вот именно по переводам его принимают в Императорскую академию наук, да?

Дмитрий Володихин
— В Петербургскую академию наук, мы доберёмся до переводов позже. Может быть, маловато мы сегодня его читали, хотелось бы ещё что-то из того, что вы назвали «светлым гением Фета».

Сергей Арутюнов — Ну, конечно же, это ранние стихотворения. Все знают: «Я пришёл к тебе с приветом...» Я помню, у нас в детском саду даже была такая пантомима: «с приветом» изображалось как кручение пальцем у виска, в духе нашего смятенного двадцатого века. «На заре ты её не буди...» — все знают это стихотворение. А вот, например, стихотворение, которое мало кто знает, одно из ранних. Оно называется «Воздушный город»:

Вон там по заре растянулся

Причудливый хор облаков:

Всё будто бы кровли, да стены,

Да ряд золотых куполов.

То будто бы белый мой город,

Мой город знакомый, родной,

Высоко на розовом небе

Над тёмной, уснувшей землёй.

И весь этот город воздушный

Тихонько на север плывёт...

Там кто-то манит за собою, —

Да крыльев лететь не даёт!..

Дмитрий Володихин
— Афанасий Афанасьевич Фет — лирик из лириков. А сейчас доберёмся до переводов. И если мы добрались до этих слов, они звучат так, несколько провокационно: «что ты сделал для культуры?»

Сергей Арутюнов
— Да, в свои годы. Дело в том, что таких людей, которые бы героически себя отдавали переводам, в России было, может быть, недостаточно всегда, потому что многие заботятся о своём имени, предпочитают издавать оригинальные произведения, а всё-таки труд переводчика отдаёт какой-то жертвой, ведь понятно, что это не он, это просто русский язык так вот разговаривает с латинянами, с немцами, с англичанами и так далее.

Дмитрий Володихин
— Это тот лётчик, который всегда взлетает с чужого аэродрома на чужом самолёте.

Сергей Арутюнов
— Да. Переводчик — это подвиг. Поэтому Пушкин так трепетно относился к своему современнику, переведшему Гомера, Гне́дичу знаменитому, это один из первых совершенно профессиональных русских переводчиков, хотя его и ругали многие, якобы бо́льшие знатоки древнегреческого, но тем не менее. У Фета послужной список в переводах огромен. Это обе части «Фауста» — как вы думаете? Обе части «Фауста»! Это Ювенал, это Катулл, Тибулл, Овидий, Вергилий, Проперций, Персий, Марциал, Плавт, Овидий — это огромный массив. И ведь не по одному стихотворению из них, но это огромное собрание. А вот, собственно, почему обратил на себя внимание его перевод Горация Флакка, причём с объяснениями: это значит, что он комментировал строки, то есть как культуролог, как, в общем-то, историк литературы. Ему впервые в России дают полную Пушкинскую премию. Что значит полную: её всегда давали половину, то есть делили между кем-то и кем-то, либо назначали половину просто кому-то. Это первый в России лауреат полной Пушкинской премии.

Дмитрий Володихин
— Фет! — и слово сказано. Фет получил Пушкинскую премию уже на закате жизни, уже как признанный поэт. Но получилось так, что признание формальное пришло к нему не через его собственные стихи, а через поэзию Горация, которой он дал звонкость русской речи.

Сергей Арутюнов
— Хотелось бы сейчас какие-то скорбные слова произнести, ну уж как есть, так и есть, да?

Дмитрий Володихин — Да нет, лучше так, чем никак.

Сергей Арутюнов — Конечно, да. Но всё-таки как несправедливо всё это у нас порой, я даже вам сказать не могу.

Дмитрий Володихин
— Впоследствии столько раз Фета издавали, переиздавали, а в советской школе страшно любили представлять его стихи блистательным примером того, как красиво можно написать о природе. В общем, он не обижен судьбой.

Сергей Арутюнов
— Обижен, Дмитрий Михайлович, вот клянусь вам. Эта обида живёт, потому что именно в оригинальных стихах поэту видится его подлинное, а всё остальное выглядит как бы техническим, вторичным. И вот сам не знаешь, за что признают. Ну вот полностью Шопенгауэр переведён, это великая немецкая философия — «Мир как воля и представление», представляете, в двух частях!

Дмитрий Володихин
— Любопытно, что этот перевод впоследствии пережил Фета и многократно использовался после его смерти.

Сергей Арутюнов — Он стал каноническим, да. А кроме того, у Афанасия Афанасьевича была такая вот, я не скажу, что это завиральная идея: ему как-то не совсем нравился Синодальный перевод, страшно сказать, Библии на русский язык.

Дмитрий Володихин
— А вот здесь всё достаточно сложно. Первый перевод на русский более-менее полный — это XV век, вторая половина, архиепископ Новгородский Геннадий. Этот перевод с некоторыми исправлениями использовался очень много, и впервые первое издание Священного Писания в Москве в 1663 году при Алексее Михайловиче опять-таки с использованием тех текстов. Но для XIX века это уже речь не очень понятная. Был вариант дать в Синодальном переводе речь более понятную, и он был совершён. Это, конечно, широко используемый перевод, но для Фета, во-первых, в этом переводе не хватало поэзии, а во-вторых, не хватало простоты. И он был среди многих русских людей того времени, которые задавали вопросы ещё и по поводу точности перевода. Всё-таки это не Септуагинта, вдохновлённая Богом, отсюда вот эти вопросы, они ничуть Церковь не порочили, они просто показывали то, что огромное количество литераторов того времени и просто людей, хорошо образованных в православной среде, неравнодушно смотрели на Священное Писание.

Сергей Арутюнов
— Да, у меня есть, например, знакомая, теперь живущая в Москве, знающая очень хорошо текст, например, немецкой Библии и выросшая здесь в Советском Союзе, она знает Синодальный перевод. И она находит там отдельные моменты, которые можно было бы сегодня, уже с высоты наших знаний, выверить, может быть. Она иногда мне звонит и говорит: «Сергей, а вот вы знаете?..» — и идёт такой, я не скажу, что богословский, но довольно серьёзный разговор о значениях, о словах, которые там где-то претерпели какую-то, может быть, редукцию или, наоборот, расширение неоправданное, или вообще были переведены несколько даже, такое впечатление, что впопыхах.

Дмитрий Володихин — Ну, тот же вопрос можно задать и о целом ряде европейских средневековых переводов, о переводах раннего Нового времени. Сама немецкая Библия вызывает в этом смысле вопросы. Очень непросты некоторые варианты перевода. И относительно недавно дискутировался вопрос создания мира за шесть дней или за шесть единиц времени, очень сложно переводимых. Вот это касается вопроса о переводе Священного Писания, там всё должно быть точно, всё должно быть тонко, но идеален один Господь Бог.

Сергей Арутюнов — Афанасий Афанасьевич всё-таки, видимо, думал приступить к этой работе на склоне лет, но этому не суждено было сбыться. Зато сбылись другие его труды: и Шопенгауэр остался для нескольких, по крайней мере, десятилетий каноническим, и его переводы печатали очень охотно в журналах из античной поэзии, так что это удача.

Дмитрий Володихин
— Да, это так. Он хотел перевести Иммануила Канта, величайшую вещь, имеется в виду «Критика чистого разума», но перевод был сделан до него, он просто об этом не знал.

Сергей Арутюнов
— Ему об этом сказали, предупредив, чтобы он не тратил время на то, что уже более-менее сделано.

Дмитрий Володихин — Ну, и ещё одна вещь: конечно, Фет был романтик, его не устраивала та атмосфера, в которой он жил во второй половине XIX века — атмосфера, когда романтика ушла в роман, фельетон, а делом литературы становится критический реализм.

Сергей Арутюнов
— Революционные демократы, их безусловные требования социально справедливого общества и так далее.

Дмитрий Володихин
— Типические типы.

Сергей Арутюнов — О, да...

Дмитрий Володихин — Ну вот вопрос в том, что Фет, не находя в современной для него реальности пищи для его романтических чувств, обращался к европейским поэтам, отнюдь не средневековым и не античным, а тем, кто просто писал на несколько десятилетий или на несколько столетий раньше, чем он сам.

Сергей Арутюнов
— Я думаю, что, как ни странно, но его настроения пронизаны тем самым немецким романтизмом. Вспомним Тика, Новалиса и целую генерацию немецких поэтов рубежа XVIII столетия, начала XIX. Романтизм тогда гулял по всей Европе, он захватывал не просто Англию с её великолепным Байроном, он захватил Францию и в Италии, в Испании были романтики, действительно, такие мрачные, бледные, закутанные в плащи. Но это настроение он воспринял всего на два десятилетия позже, условно, воспринял полностью и был поздним их современником на великолепном русском языке.

Дмитрий Володихин
— Вот вы прямо слова у меня с языка хватаете, Сергей Сергеевич. Дело в том, что я сам не способен оценить качество перевода, ну не даровал мне Господь такой способности. Но слышал о том, что многие люди, хорошо понимающие стихи и переводы, говорили о том, что у Фета были классические переводы Шиллера, и Шиллер звучал с максимальной близостью к тому, что было в немецком оригинале. Вот посмотрите, до какой степени полиглот — с латыни, с французского, с немецкого, с польского (Мицкевича переводил). Но вот с французского у него удавались совершенно великолепные переводы Беранже́.

Сергей Арутюнов
— Да. Хотя, казалось бы, это поэт, которого мы привыкли считать таким, знаете, площадным шутником, таким социальным и так далее, но он-то из Беранже брал вовсе не это, вовсе не песни улиц. Посмотрите на его переводы, и вы поймёте, что там есть пейзажный Беранже, буколический Беранже, Беранже совершенно спокойной созерцательности. Нам-то его представляют с лозунгами: «Революция! Коммуна! На баррикады мы все пойдём, за свободу мы все покалечимся и умрём», но это не так. Это довольно большое явление во французской литературе. Мы же не будем представлять, что Стивенсон — это только баллада мрачная «Вересковый мёд» или вот Эдгар По, который только стихотворением «Ворон» и ограничивается. Нет, это всё узкие взгляды. На самом деле он избирал из тех, кого блестяще понимал на европейских языках, только те стихотворения, которые были близки ритму его сердца, души, разума, чего угодно, и рисовал их совершенно не теми людьми, которыми их старались представить как раз во второй половине XIX века, стараясь выдать за соратников вот этих самых властвующих во всех журналах уже почти революционных демократов.

Дмитрий Володихин
— Ну, действительно, Лонгфелло это не только «Песнь о Гайавате». Стивенсону, честно сказать, «Вересковый мёд» — это замечательная вещь, но, по-моему, больше знают «Остров Сокровищ», который только в Советском Союзе был экранизирован раз пять, наверное.

Сергей Арутюнов
— И как ещё экранизирован!

Дмитрий Володихин
— В некоторых случаях очень удачно. И, соответственно, ровно так же относился к оригиналам Фет: он отыскивал то, что не соответствовало общественным ожиданиям. Беранже — не только площадь.

Сергей Арутюнов — Конечно!

Дмитрий Володихин
— И его раскрытие других поэтов, принадлежащих совершенно другой культуре, совершенно другому времени. Гейне — это старший современник Фета, но, тем не менее, Гёте — то же самое.

Сергей Арутюнов
— Он признавал «Фауста» одним из лучших творений цивилизации. Вообще одним из лучших, потому что этот сюжет фаустовский включал для него лично (и для многих, я знаю) такую универсальную, скажем так, вселенную, в которой можно было бы отыскать, как в некоторых священных книгах, ответы на многие-многие вопросы. Это было ему близко ещё и генетически.

Дмитрий Володихин
— Ну, немецкая кровь. Так или иначе, Фет — поэт, Фет — переводчик — это, наверное, два равновеликих явления. Многие сейчас читают Шиллера, Шопенгауэра, Беранже, не зная того, что это на самом деле Афанасий Афанасьевич Фет. Но для нас пришло время завершать нашу передачу, время наше истекает, и мне остается, дорогие радиослушатели, буквально два слова сказать. Россия на стадии блистательного цветения. Я говорил вам об озёрах с расплавленным тёплым золотом, в которых купались тогда наши величайшие поэты и писатели, и выходили, покрытые слоем творёного золота. Естественно, и слово их так же отдавало золотым сиянием. Фет — один из них, частица, может быть, маленькая общего хора Золотого века, но драгоценная. Пожалуйста, не думайте, что поэт — человек с площади. Поэт может быть человеком с заводи речной, человек из тишины, каким и был Афанасий Афанасьевич Фет. Мне остается поблагодарить Сергея Сергеевича Арутюнова за просветительскую работу и сказать вам: спасибо за внимание, до свидания, дорогие радиослушатели!

Сергей Арутюнов — До свидания.

Все выпуски программы Исторический час

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Другие программы

Богослужения вечера

Тексты богослужений праздничных и воскресных дней. Всенощное Бдение. 6 сентября (вечер 5 сентября) 2026г.

Неде́ля 14-я по Пятидеся́тнице.

Перенесе́ние моще́й свт. Моско́вского Петра́. Сщмч. Евти́ха.

Глас 5

ВСЕНО́ЩНОЕ БДЕ́НИЕ

Вели́кая Вече́рня

Диакон: Воста́ните!

Хор: Благослови́.

Иерей: Сла́ва Святе́й и Единосу́щней и Животворя́щей и Неразде́льней Тро́ице всегда́, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Священнослужители в алтаре:

Прииди́те, поклони́мся Царе́ви на́шему Бо́гу.

Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Христу́ Царе́ви на́шему Бо́гу.

Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Самому́ Христу́, Царе́ви и Бо́гу на́шему.

Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Ему́.

Псало́м 103, предначина́тельный:

Хор: Благослови́, душе́ моя́, Го́спода./ Благослове́н еси́, Го́споди./ Го́споди, Бо́же мой, возвели́чился еси́ зело́./ Благослове́н еси́, Го́споди./ ... / Вся прему́дростию сотвори́л еси́./ Сла́ва Ти, Го́споди, сотвори́вшему вся.

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)

Вели́кая ектения́:

Диакон: Ми́ром Го́споду помо́лимся.

Хор: Го́споди, поми́луй. (На каждое прошение)

Диакон: О Свы́шнем ми́ре и спасе́нии душ на́ших, Го́споду помо́лимся.

О ми́ре всего́ ми́ра, благостоя́нии Святы́х Бо́жиих Церкве́й и соедине́нии всех, Го́споду помо́лимся.

О святе́м хра́ме сем и с ве́рою, благогове́нием и стра́хом Бо́жиим входя́щих в онь, Го́споду помо́лимся.

О вели́ком Господи́не и Отце́ на́шем Святе́йшем Патриа́рхе Кири́лле, и о Господи́не на́шем, Высокопреосвяще́ннейшем митрополи́те (или: архиепи́скопе, или: Преосвяще́ннейшем епи́скопе) имяре́к, честне́м пресви́терстве, во Христе́ диа́констве, о всем при́чте и лю́дех, Го́споду помо́лимся.

О Богохрани́мей стране́ на́шей, власте́х и во́инстве ея́, Го́споду помо́лимся.

О гра́де сем (или: О ве́си сей), вся́ком гра́де, стране́ и ве́рою живу́щих в них, Го́споду помо́лимся.

О благорастворе́нии возду́хов, о изоби́лии плодо́в земны́х и вре́менех ми́рных, Го́споду помо́лимся.

О пла́вающих, путеше́ствующих, неду́гующих, стра́ждущих, плене́нных и о спасе́нии их. Го́споду помо́лимся.

О изба́витися нам от вся́кия ско́рби, гне́ва и ну́жды, Го́споду помо́лимся.

Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.

Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́ и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Я́ко подоба́ет Тебе́ вся́кая сла́ва честь и поклоне́ние, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Блаже́н муж:

Хор: Блаже́н муж, и́же не и́де на сове́т нечести́вых.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Я́ко весть Госпо́дь путь пра́ведных, и путь нечести́вых поги́бнет.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Рабо́тайте Го́сподеви со стра́хом и ра́дуйтеся Ему́ с тре́петом.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Блаже́ни вси наде́ющиися Нань.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Воскресни́, Го́споди, спаси́ мя, Бо́же мой.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Госпо́дне есть спасе́ние, и на лю́дех Твои́х благослове́ние Твое́.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)

Ектения́ ма́лая:

Диакон: Па́ки и па́ки ми́ром Го́споду помо́лимся.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́ и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Я́ко Твоя́ держа́ва, и Твое́ есть Ца́рство и си́ла и сла́ва, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Го́споди, воззва́х, глас 5:

Хор: Го́споди, воззва́х к Тебе́, услы́ши мя./ Услы́ши мя, Го́споди./ Го́споди, воззва́х к Тебе́, услы́ши мя:/ вонми́ гла́су моле́ния моего́,/ внегда́ воззва́ти ми к Тебе́.// Услы́ши мя, Го́споди.

Да испра́вится моли́тва моя́,/ я́ко кади́ло пред Тобо́ю,/ воздея́ние руку́ мое́ю/ — же́ртва вече́рняя.// Услы́ши мя, Го́споди.

Стихиры воскресные, глас 5:

На 10. Стих: Изведи́ из темни́цы ду́шу мою́,// испове́датися и́мени Твоему́.

Стихира: Честны́м Твои́м Кресто́м, Христе́,/ диа́вола посрами́л еси́,/ и Воскресе́нием Твои́м жа́ло грехо́вное притупи́л еси́,/ и спасл еси́ ны от врат сме́ртных:// сла́вим Тя, Единоро́дне.

Стих: Мене́ ждут пра́ведницы,// до́ндеже возда́си мне.

Стихира: Воскресе́ние дая́й ро́ду челове́ческому,/ я́ко овча́ на заколе́ние веде́ся,/ устраши́шася сего́ кня́зи а́дстии,/ и взя́шася врата́ плаче́вная./ Вни́де бо Царь сла́вы Христо́с,/ глаго́ля су́щим во у́зах, изыди́те:// и су́щим во тьме, откры́йтеся.

На 8. Стих: Из глубины́ воззва́х к Тебе́, Го́споди,// Го́споди, услы́ши глас мой.

Стихира: Ве́лие чу́до,/ неви́димых Соде́тель, за человеколю́бие пло́тию пострада́в,/ воскре́се Безсме́ртный./ Прииди́те оте́чествия язы́к, Тому́ поклони́мся:/ благоутро́бием бо Его́ от пре́лести изба́вльшеся,// в Трие́х Ипоста́сех Еди́наго Бо́га пе́ти навыко́хом.

Стих: Да бу́дут у́ши Твои́// вне́млюще гла́су моле́ния моего́.

Стихира: Вече́рнее поклоне́ние/ прино́сим Тебе́, Невече́рнему Све́ту,/ на коне́ц веко́в, я́ко в зерца́ле пло́тию возсия́вшему ми́рови,/ и да́же до а́да низше́дшему,/ и та́мо су́щую тьму разруши́вшему,/ и свет Воскресе́ния язы́ком показа́вшему:// Светода́вче Го́споди, сла́ва Тебе́.

Стихиры свт. Петра, глас 1, подобен: «О, ди́внаго чудесе́...»

На 6. Стих: А́ще беззако́ния на́зриши, Го́споди, Го́споди, кто постои́т?// Я́ко у Тебе́ очище́ние есть.

Стихира: О, ди́внаго чудесе́!/ Исто́чник чуде́с, под земле́ю сокрове́нный,/ днесь пресла́вно всем явля́ется,/ и самоде́ржца ку́пно со архиере́йскими свяще́нными рука́ми/ пресла́вно в це́рковь но́сится,/ и́же от нас ду́хом не разлуча́яся,/ и свои́м пренесе́нием всех освяща́ет./ Ему́же, ве́рнии, возопие́м:/ святи́телю Пе́тре, ра́дуйся/ и Христу́ моли́ся// дарова́ти моли́твами твои́ми ми́рови ве́лию ми́лость.

Стих: И́мене ра́ди Твоего́ потерпе́х Тя, Го́споди, потерпе́ душа́ моя́ в сло́во Твое́,// упова́ душа́ моя́ на Го́спода.

Стихира: О, ди́внаго чудесе́!/ И́же иногда́ земле́ю покрове́ный,/ днесь пресла́вно, я́ко на херуви́мском носи́ле,/ на плещу́ архиере́йску и самоде́ржца но́сится,/ всенаро́дное же мно́жество,/ свяще́нники и лю́дие, че́стно после́дствующе,/ ра́достная глаго́лют:/ архиере́ю Пе́тре, ра́дуйся/ и моли́ дарова́ти твои́м пренесе́нием// ми́рови ве́лию ми́лость.

На 4. Стих: От стра́жи у́тренния до но́щи, от стра́жи у́тренния,// да упова́ет Изра́иль на Го́спода.

Стихира: Твое́ пресла́вное пренесе́ние/ сла́вят архиере́и/ ку́пно со свяще́нных собо́ры/ и всенаро́дным мно́жеством,/ в пресла́внем твое́м пренесе́нии крася́щеся,/ пра́зднственная ликова́ния тебе́ воспева́юще, глаго́лют:/ пресла́вне Пе́тре, ра́дуйся/ и моли́ дарова́ти моли́твами твои́ми ми́рови// ве́лию ми́лость.

Стихиры сщмч. Евтиха, глас 8, подобен: «О, пресла́внаго чудесе́...»

Стих: Я́ко у Го́спода ми́лость, и мно́гое у Него́ избавле́ние,// и Той изба́вит Изра́иля от всех беззако́ний его́.

Стихира: Му́чениче Евти́хе, блаже́нне,/ учи́вся свяще́нно Сло́ва у честна́го ученика́,/ богослове́снаго пропове́дника,/ от него́ вся́каго уче́ния свяще́ннаго научи́лся еси́/ и свет яви́лся еси́,/ освеща́я благода́тию вся́кую мысль,/ богосло́вии твои́ми свяще́нными.// Те́мже святу́ю твою́ па́мять почита́ем.

На 2. Стих: Хвали́те Го́спода вси язы́цы,// похвали́те Его́ вси лю́дие.

Стихира: Пре́лести низложи́л еси́ утвержде́ние/ по́двигом тве́рдым терпе́ния, пребога́те,/ и у́зами, и ра́нами,/ и сла́вною сме́ртию,/ те́мже безсме́ртие получи́л еси́,/ с ли́ки му́ченик/ и со а́нгельскими чи́ны водворя́яся,/ прича́стием лу́чшим боголе́пно,// до́бре обожа́емь и соверше́нне.

Стих: Я́ко утверди́ся ми́лость Его́ на нас,// и и́стина Госпо́дня пребыва́ет во век.

Стихира: В темни́це затворя́емь,/ хлеб прия́л еси́ жи́зни с Небесе́, сла́вне,/ вве́ржен же быв в пла́мень,/ неопале́н пребы́л еси́./ ра́ны подъя́т, лю́те стру́жемь,/ стремле́ния звере́й моли́твами укроти́л еси́./ Мече́м глава́ твоя́ отсе́чена бысть,/ кровьми́ к Небеси́ облегча́емь,// я́ко Боже́ственною колесни́цею.

Стихира свт. Петра, глас 6:

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.

Стихира: Архиере́ов похвалу́, и свяще́нных всех украше́ние,/ и к Бо́гу моли́твенника непрестае́ма,/ и исто́чника чуде́с преизоби́льна,/ днесь любо́вию соше́дшеся,/ святи́теля Петра́ восхва́лим/ и, честны́я его́ мо́щи обстоя́ще,/ благода́рная тому́ прино́сим, глаго́люще:/ ра́дуйся, святи́телю Пе́тре,/ свети́льниче пресве́тлый,/ озаря́я изря́дно твое́ достоя́ние,/ оте́чество же и лю́ди,/ о ни́хже непреста́нно Христу́ моли́ся,/ ми́рно житие́ дарова́ти,/ да вси честно́е твое́ пренесе́ние любо́вию ублажа́ем и мо́лимся:// моли́ спасти́ся душа́м на́шим.

Догматик, глас 5:

И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Догматик: В Чермне́м мо́ри,/ Неискусобра́чныя Неве́сты о́браз написа́ся иногда́./ Та́мо Моисе́й, раздели́тель воды́:/ зде же Гаврии́л, служи́тель чудесе́./ Тогда́ глубину́ ше́ствова немо́кренно Изра́иль;/ ны́не же Христа́ роди́ безсе́менно Де́ва./ Мо́ре по проше́ствии Изра́илеве пребы́сть непрохо́дно;/ Непоро́чная по Рождестве́ Эмману́илеве пребы́сть Нетле́нна./ Сый, и пре́жде Сый,/ явле́йся, я́ко Челове́к,// Бо́же поми́луй нас.

Вход с кади́лом:

Диакон: Прему́дрость, про́сти.

Све́те Ти́хий:

Хор: Све́те Ти́хий святы́я сла́вы Безсме́ртнаго Отца́ Небе́снаго, Свята́го, Блаже́ннаго, Иису́се Христе́! Прише́дше на за́пад со́лнца, ви́девше свет вече́рний, пое́м Отца́, Сы́на и Свята́го Ду́ха, Бо́га. Досто́ин еси́ во вся времена́ пет бы́ти гла́сы преподо́бными, Сы́не Бо́жий, живо́т дая́й; те́мже мир Тя сла́вит.

Диакон: Во́нмем.

Иерей: Мир всем.

Хор: И ду́хови твоему́.

Проки́мен воскре́сный, глас 6:

Диакон: Прему́дрость во́нмем. Проки́мен, глас шесты́й: Госпо́дь воцари́ся, в ле́поту облече́ся.

Хор: Госпо́дь воцари́ся, в ле́поту облече́ся. (На каждый стих)

Диакон: Облече́ся Госпо́дь в си́лу, и препоя́сася.

Стих 2: И́бо утверди́ вселе́нную, я́же не подви́жится.

Стих 3: До́му Твоему́ подоба́ет святы́ня, Го́споди, в долготу́ дний.

Диакон: Госпо́дь воцари́ся.

Хор: В ле́поту облече́ся.

Ектения́ сугу́бая:

Диакон: Рцем вси от всея́ души́, и от всего́ помышле́ния на́шего рцем.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Го́споди Вседержи́телю, Бо́же оте́ц на́ших, мо́лим Ти ся, услы́ши и поми́луй.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Поми́луй нас, Бо́же, по вели́цей ми́лости Твое́й, мо́лим Ти ся, услы́ши и поми́луй.

Хор: Го́споди, поми́луй. (Трижды, на каждое прошение)

Диакон: Еще́ мо́лимся о Вели́ком Господи́не и Отце́ на́шем Святе́йшем Патриа́рхе Кири́лле, и о Господи́не на́шем Высокопреосвяще́ннейшем митрополи́те (или: архиепи́скопе, или: Преосвяще́ннейшем епи́скопе) имяре́к, и всей во Христе́ бра́тии на́шей.

Еще́ мо́лимся о Богохрани́мей стране́ на́шей, власте́х и во́инстве ея́, да ти́хое и безмо́лвное житие́ поживе́м во вся́ком благоче́стии и чистоте́.

Еще́ мо́лимся о блаже́нных и приснопа́мятных созда́телех свята́го хра́ма сего́, и о всех преждепочи́вших отце́х и бра́тиях, зде лежа́щих и повсю́ду, правосла́вных.

Еще́ мо́лимся о ми́лости, жи́зни, ми́ре, здра́вии, спасе́нии, посеще́нии, проще́нии и оставле́нии грехо́в рабо́в Бо́жиих настоя́теля, бра́тии и прихо́жан свята́го хра́ма сего́.

Еще́ мо́лимся о плодонося́щих и доброде́ющих во святе́м и всечестне́м хра́ме сем, тружда́ющихся, пою́щих и предстоя́щих лю́дех, ожида́ющих от Тебе́ вели́кия и бога́тыя ми́лости.

Иерей: Я́ко Ми́лостив и Человеколю́бец Бог еси́ и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Сподо́би, Го́споди:

Хор: Сподо́би, Го́споди, в ве́чер сей без греха́ сохрани́тися нам. Благослове́н еси́, Го́споди, Бо́же оте́ц на́ших, и хва́льно и просла́влено и́мя Твое́ во ве́ки. Ами́нь.

Бу́ди, Го́споди, ми́лость Твоя́ на нас, я́коже упова́хом на Тя. Благослове́н еси́, Го́споди, научи́ мя оправда́нием Твои́м. Благослове́н еси́, Влады́ко, вразуми́ мя оправда́нием Твои́м. Благослове́н еси́, Святы́й, просвети́ мя оправда́нии Твои́ми.

Го́споди, ми́лость Твоя́ во век, дел руку́ Твое́ю не пре́зри. Тебе́ подоба́ет хвала́, Тебе́ подоба́ет пе́ние, Тебе́ сла́ва подоба́ет. Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Ектения́ проси́тельная:

Диакон: Испо́лним вече́рнюю моли́тву на́шу Го́сподеви.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Диакон: Ве́чера всего́ соверше́нна, свя́та, ми́рна и безгре́шна у Го́спода про́сим.

Хор: Пода́й, Го́споди. (На каждое прошение)

Диакон: А́нгела ми́рна, ве́рна наста́вника, храни́теля душ и теле́с на́ших, у Го́спода про́сим.

Проще́ния и оставле́ния грехо́в и прегреше́ний на́ших у Го́спода про́сим.

До́брых и поле́зных душа́м на́шим и ми́ра ми́рови у Го́спода про́сим.

Про́чее вре́мя живота́ на́шего в ми́ре и покая́нии сконча́ти у Го́спода про́сим.

Христиа́нския кончи́ны живота́ на́шего, безболе́знены, непосты́дны, ми́рны и до́браго отве́та на Стра́шнем Суди́щи Христо́ве про́сим.

Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́, и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Я́ко Благ и Человеколю́бец Бог еси́ и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Иерей: Мир всем.

Хор: И ду́хови твоему́.

Диакон: Главы́ на́ша Го́сподеви прикло́ним.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Бу́ди держа́ва Ца́рствия Твоего́ благослове́на и препросла́влена. Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Лития́: (В приходской традиции может опускаться)

Поется стихира храма ^[1] , затем:

Стихиры свт. Петра, глас 2, подобен: «До́ме Евфра́фов...»:

Стихира: От Вы́шняго про́мысла/ прему́дрости навы́к,/ лю́ди твоя́/ твои́м уче́нием просвети́л еси́,// о ни́хже не преста́й, святи́телю, моля́ся.

Стихира: Дом Ду́ха Пресвята́го/ от ю́ности, святи́телю, был еси́,/ те́мже и нас Тому́ жили́ще/ моли́твами твои́ми покажи́,// да вси честно́е твое́ пренесе́ние почита́ем.

Стихира: Всех архиере́ов Росси́йских/ похвалу́ тя све́мы, святи́телю,/ и свяще́нников благоле́пие,/ спаса́й всех, честно́е твое́ пренесе́ние// пе́сньми сла́вящих.

Стихира свт. Петра, глас 6:

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.

Стихира: Еще́ от ю́наго во́зраста/ Бо́гу освяще́н быв, святи́телю,/ и прему́дрости рачи́тель был еси́,/ сего́ ра́ди и потща́лся еси́/ тле́нными ве́чнующая стяжа́ти,/ воздержа́ния брозда́ми себе́ обложи́в,/ плоть ду́ху повину́л еси́./ Те́мже и по честне́м твое́м преставле́нии/ с Небе́сными совокупля́ешися ликостоя́нии,/ и́хже и житию́ во пло́ти поревнова́л еси́./ Христу́, Ему́же от ю́ности послужи́л еси́,/ моли́ся спасти́ся всем,// честно́е пренесе́ние твое́ пе́сньми при́сно сла́вящим.

Богородичен воскресный, глас 6:

И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Богородичен: Творе́ц и Изба́витель мой, Пречи́стая,/ Христо́с Госпо́дь из Твои́х ложе́сн проше́д,/ в мя оболки́йся,/ пе́рвыя кля́твы Ада́ма свободи́./ Те́мже Ти, Всечи́стая,/ я́ко Бо́жии Ма́тери же и Де́ве, вои́стинну/ вопие́м немо́лчно:/ ра́дуйся а́нгельски, ра́дуйся, Влады́чице,/ предста́тельство и покро́ве,// и спасе́ние душ на́ших.

Диакон: Спаси́, Бо́же, лю́ди Твоя́ и благослови́ достоя́ние Твое́, посети́ мир Твой ми́лостию и щедро́тами, возвы́си рог христиа́н правосла́вных и низпосли́ на ны ми́лости Твоя́ бога́тыя, моли́твами всепречи́стыя Влады́чицы на́шея Богоро́дицы и Присноде́вы Мари́и; си́лою Честна́го и Животворя́щаго Креста́; предста́тельствы честны́х Небе́сных Сил безпло́тных; честна́го, сла́внаго проро́ка, Предте́чи и Крести́теля Иоа́нна; святы́х сла́вных и всехва́льных апо́стол; и́же во святы́х оте́ц на́ших, и вселе́нских вели́ких учи́телей и святи́телей: Васи́лия Вели́каго, Григо́рия Богосло́ва и Иоа́нна Златоу́стаго; и́же во святы́х отца́ на́шего Никола́я, архиепи́скопа Мир Лики́йских и чудотво́рца; святы́х равноапо́стольных Мефо́дия и Кири́лла, учи́телей Слове́нских; святы́х равноапо́стольных вели́каго кня́зя Влади́мира и вели́кия княги́ни О́льги; и́же во святы́х оте́ц на́ших: святи́теля Михаи́ла, пе́рваго митрополи́та Ки́евскаго, первосвяти́телей Моско́вских и всея́ Руси́: Петра́, Алекси́я, Ио́ны, Мака́рия, Фили́ппа, патриа́рхов: И́ова, Ермоге́на и Ти́хона, святи́теля Филаре́та Моско́вскаго, святи́телей (имяре́к святи́телей ме́стных); святы́х великому́чеников: Гео́ргия Победоно́сца, Дими́трия Солу́нскаго, цели́теля Пантелеи́мона и всех сла́вных и добропобе́дных му́чеников, новому́чеников и испове́дников Це́ркве Ру́сския: Влади́мира, митрополи́та Ки́евскаго, Вениами́на, митрополи́та Петрогра́дскаго, Петра́, митрополи́та Крути́цкаго, святы́х ца́рственных страстоте́рпцев царя́ Никола́я и цари́цы Алекса́ндры со ча́ды их, преподобному́чениц вели́кия княги́ни Елисаве́ты и и́нокини Варва́ры, святы́х (имяре́к новому́чеников и испове́дников ме́стных); преподо́бных и богоно́сных оте́ц на́ших: Анто́ния и Феодо́сия Ки́ево-Пече́рских, Варлаа́ма Ху́тынскаго, Се́ргия Ра́донежскаго, Серафи́ма Саро́вскаго, ста́рцев О́птинских, (имяре́к преподо́бных ме́стных); святы́х благове́рных князе́й: Бори́са и Гле́ба страстоте́рпцев, Андре́я Боголю́бскаго, Алекса́ндра Не́вскаго, Дании́ла Моско́вскаго, Дими́трия Донска́го, (имяре́к благове́рных князе́й ме́стных); свята́го пра́веднаго Иоа́нна Кроншта́дтскаго; святы́х блаже́нных Ксе́нии Петербу́ржския и Матро́ны Моско́вския; святы́х (имяре́к ины́х чти́мых ме́стных); святы́х и пра́ведных богооте́ц Иоаки́ма и А́нны; и святы́х (имяре́к его́же есть храм, и его́же есть день), и всех святы́х; мо́лим Тя, Многоми́лостиве Го́споди, услы́ши нас, гре́шных, моля́щихся Тебе́, и поми́луй нас.

Хор: Го́споди, поми́луй. (40 раз)

Диакон: Еще́ мо́лимся о Вели́ком Господи́не и отце́ на́шем Святе́йшем Патриа́рхе Кири́лле, и о господи́не на́шем высокопреосвяще́ннейшем митрополи́те (или: архиепи́скопе, или: Преосвяще́ннейшем епи́скопе) имяре́к и о всем во Христе́ бра́тстве на́шем, и о вся́кой души́ христиа́нстей, скорбя́щей же и озло́бленней, ми́лости Бо́жия и по́мощи тре́бующей; о покрове́нии гра́да сего́, и живу́щих в нем, о ми́ре, и состоя́нии всего́ ми́ра; о благостоя́нии святы́х Бо́жиих церкве́й; о спасе́нии и по́мощи со тща́нием и стра́хом Бо́жиим тружда́ющихся и служа́щих оте́ц и бра́тий на́ших; о оста́вльшихся и во отше́ствии су́щих; о исцеле́нии в не́мощех лежа́щих; о успе́нии, осла́бе, блаже́нней па́мяти и о оставле́нии грехо́в всех преждеотше́дших оте́ц и бра́тий на́ших, зде лежа́щих и повсю́ду правосла́вных; о избавле́нии плене́нных, и о бра́тиях на́ших во слу́жбах су́щих, и о всех служа́щих и служи́вших во святе́м хра́ме сем рцем.

Хор: Го́споди, поми́луй. (50 раз)

Диакон: Еще́ мо́лимся о е́же сохрани́тися гра́ду сему́, и свято́му хра́му сему́, и вся́кому гра́ду и стране́, от гла́да, губи́тельства, тру́са, пото́па, огня́, меча́, наше́ствия иноплеме́нников и междоусо́бныя бра́ни; о е́же ми́лостиву и благоуве́тливу бы́ти благо́му и человеколюби́вому Бо́гу на́шему, отврати́ти вся́кий гнев на ны дви́жимый, и изба́вити ны от належа́щаго и пра́веднаго Своего́ преще́ния и поми́ловати ны.

Хор: Го́споди, поми́луй. (Трижды)

Диакон: Еще́ мо́лимся и о е́же услы́шати Го́споду Бо́гу глас моле́ния нас, гре́шных, и поми́ловати нас.

Хор: Го́споди, поми́луй. (Трижды)

Иерей: Услы́ши ны, Бо́же, Спаси́телю наш, упова́ние всех конце́в земли́ и су́щих в мо́ри дале́че, и ми́лостив, ми́лостив бу́ди, Влады́ко, о гресе́х на́ших, и поми́луй ны. Ми́лостив бо и человеколю́бец Бог еси́, и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́, и Сы́ну, и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Иерей: Мир всем.

Хор: И ду́хови твоему́.

Диакон: Главы́ на́ша Го́сподеви прикло́ним.

Хор: Тебе́, Го́споди.

Иерей: Влады́ко многоми́лостиве, Го́споди Иису́се Христе́, Бо́же наш, моли́твами всепречи́стыя Влады́чицы на́шея Богоро́дицы и Присноде́вы Мари́и; си́лою Честна́го и Животворя́щаго Креста́; предста́тельствы честны́х Небе́сных Сил безпло́тных; честна́го, сла́внаго проро́ка, Предте́чи и Крести́теля Иоа́нна; святы́х сла́вных и всехва́льных апо́стол; и́же во святы́х оте́ц на́ших, и вселе́нских вели́ких учи́телей и святи́телей: Васи́лия Вели́каго, Григо́рия Богосло́ва и Иоа́нна Златоу́стаго; и́же во святы́х отца́ на́шего Никола́я, архиепи́скопа Мир Лики́йских и чудотво́рца; святы́х равноапо́стольных Мефо́дия и Кири́лла, учи́телей Слове́нских; святы́х равноапо́стольных вели́каго кня́зя Влади́мира и вели́кия княги́ни О́льги; и́же во святы́х оте́ц на́ших: святи́теля Михаи́ла, пе́рваго митрополи́та Ки́евскаго, первосвяти́телей Моско́вских и всея́ Руси́: Петра́, Алекси́я, Ио́ны, Мака́рия, Фили́ппа, патриа́рхов: И́ова, Ермоге́на и Ти́хона, святи́теля Филаре́та Моско́вскаго, святи́телей (имяре́к святи́телей ме́стных); святы́х великому́чеников: Гео́ргия Победоно́сца, Дими́трия Солу́нскаго, цели́теля Пантелеи́мона и всех сла́вных и добропобе́дных му́чеников, новому́чеников и испове́дников Це́ркве Ру́сския: Влади́мира, митрополи́та Ки́евскаго, Вениами́на, митрополи́та Петрогра́дскаго, Петра́, митрополи́та Крути́цкаго, святы́х ца́рственных страстоте́рпцев царя́ Никола́я и цари́цы Алекса́ндры со ча́ды их, преподобному́чениц вели́кия княги́ни Елисаве́ты и и́нокини Варва́ры, святы́х (имяре́к новому́чеников и испове́дников ме́стных); преподо́бных и богоно́сных оте́ц на́ших: Анто́ния и Феодо́сия Ки́ево-Пече́рских, Варлаа́ма Ху́тынскаго, Се́ргия Ра́донежскаго, Серафи́ма Саро́вскаго, ста́рцев О́птинских, (имяре́к преподо́бных ме́стных); святы́х благове́рных князе́й: Бори́са и Гле́ба страстоте́рпцев, Андре́я Боголю́бскаго, Алекса́ндра Не́вскаго, Дании́ла Моско́вскаго, Дими́трия Донска́го, (имяре́к благове́рных князе́й ме́стных); свята́го пра́веднаго Иоа́нна Кроншта́дтскаго; святы́х блаже́нных Ксе́нии Петербу́ржския и Матро́ны Моско́вския; святы́х (имяре́к ины́х чти́мых ме́стных); святы́х и пра́ведных богооте́ц Иоаки́ма и А́нны; и святы́х (имяре́к его́же есть храм, и его́же есть день), и всех святы́х Твои́х, благоприя́тну сотвори́ моли́тву на́шу, да́руй нам оставле́ние прегреше́ний на́ших, покры́й нас кро́вом крилу́ Твое́ю, отжени́ от нас вся́каго врага́ и супоста́та, умири́ на́шу жизнь. Го́споди, поми́луй нас и мир Твой, и спаси́ ду́ши на́ша, я́ко благ и человеколю́бец.

Хор: Ами́нь.

Стихи́ры на стихо́вне:

Стихиры воскресные, глас 5:

Стихира: Тебе́, Воплоще́ннаго Спа́са Христа́,/ и Небе́с неразлучи́вшася,/ во гла́сех пе́ний велича́ем,/ я́ко Крест и смерть прия́л еси́ за род наш,/ я́ко Человеколю́бец Госпо́дь,/ испрове́ргий а́дова врата́,/ тридне́вно воскре́сл еси́,// спаса́я ду́ши на́ша.

Стих: Госпо́дь воцари́ся,// в ле́поту облече́ся.

Стихира: Прободе́ным Твои́м ре́бром, Жизнода́вче,/ то́ки оставле́ния всем источи́л еси́,/ жи́зни и спасе́ния:/ пло́тию же смерть восприя́л еси́,/ безсме́ртие нам да́руя./ Всели́в же ся во гроб нас свободи́л еси́,/ совоскреси́в с Собо́ю сла́вно, я́ко Бог./ Сего́ ра́ди вопие́м:// Человеколю́бче Го́споди, сла́ва Тебе́.

Стих: И́бо утверди́ вселе́нную,// я́же не подви́жится.

Стихира: Стра́нно Твое́ распя́тие,/ и е́же во ад соше́ствие, Человеколю́бче, есть:/ плени́в бо его́, и дре́вния ю́зники совоскреси́в с Собо́ю сла́вно, я́ко Бог,/ рай отве́рз, восприя́ти сего́ сподо́бил еси́./ Те́мже и нам, сла́вящим Твое́ тридне́вное Воста́ние,/ да́руй очище́ние грехо́в:/ рая́ жи́тели сподобля́я,// я́ко Еди́н Благоутро́бен.

Стих: До́му Твоему́ подоба́ет святы́ня,// Го́споди, в долготу́ дний.

Стихира: Нас ра́ди пло́тию страсть прии́мый,/ и тридне́вен из ме́ртвых воскресы́й,/ плотски́я на́ша стра́сти исцели́,/ и возста́ви от прегреше́ний лю́тых,// Человеколю́бче, и спаси́ нас.

Стихира свт. Петра, глас 2, самогласен:

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.

Стихира: Ви́ден бысть, такова́я могу́щим ви́дети,/ на угото́ваннем тебе́, о́тче, ме́сте/ пресла́вно го́лубь паря́щ:/ я́ве бо всем назна́менав показа́,/ я́ко и по честне́м преставле́нии твое́м/ Дух Пресвяты́й де́йствует всегда́ тобо́ю./ Его́же моли́ спребыва́ти лю́бящим тя/ и честно́е твое́ пренесе́ние духо́вне пра́зднующим,/ да вси тебе́ дерзнове́нно,// я́ко чадолюби́ва отца́, пе́сньми почита́ем.

Богородичен воскресный, глас 2:

И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Богородичен: О чудесе́ но́ваго всех дре́вних чуде́с!/ Кто бо позна́ Ма́терь без му́жа ро́ждшую,/ и на руку́ нося́щую, всю тварь Содержа́щаго?/ Бо́жие есть изволе́ние Ро́ждшееся./ Его́же, я́ко Младе́нца, Пречи́стая,/ Твои́ма рука́ма носи́вшая,/ и ма́терне дерзнове́ние к Нему́ иму́щая,/ не преста́й моля́щи о чту́щих Тя,// уще́дрити и спасти́ ду́ши на́ша.

Моли́тва свято́го Симео́на Богоприи́мца:

Хор: Ны́не отпуща́еши раба́ Твоего́, Влады́ко,/ по глаго́лу Твоему́, с ми́ром;/ я́ко ви́деста о́чи мои́ спасе́ние Твое́,/ е́же еси́ угото́вал пред лице́м всех люде́й,/ свет во открове́ние язы́ков,// и сла́ву люде́й Твои́х Изра́иля.

Трисвято́е по О́тче наш:

Чтец: Святы́й Бо́же, Святы́й Кре́пкий, Святы́й Безсме́ртный, поми́луй нас. (Трижды)

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Пресвята́я Тро́ице, поми́луй нас; Го́споди, очи́сти грехи́ на́ша; Влады́ко, прости́ беззако́ния на́ша; Святы́й, посети́ и исцели́ не́мощи на́ша, и́мене Твоего́ ра́ди.

Го́споди, поми́луй. (Трижды)

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

О́тче наш, И́же еси́ на Небесе́х, да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на Небеси́ и на земли́. Хлеб наш насу́щный даждь нам днесь; и оста́ви нам до́лги на́ша, я́коже и мы оставля́ем должнико́м на́шим; и не введи́ нас во искуше́ние, но изба́ви нас от лука́ваго.

Иерей: Я́ко Твое́ есть Ца́рство и си́ла и сла́ва, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

Тропа́рь, глас 4:

Хор: Богоро́дице Де́во, ра́дуйся,/ Благода́тная Мари́е, Госпо́дь с Тобо́ю:/ благослове́на Ты в жена́х/ и благослове́н Плод чре́ва Твоего́,// я́ко Спа́са родила́ еси́ душ на́ших. (Трижды)

Благослове́ние хле́бов:

Диакон: Го́споду помо́лимся.

Хор: Го́споди, поми́луй.

Иерей: Го́споди Иису́се Христе́ Бо́же наш, благослови́вый пять хле́бов и пять ты́сящ насы́тивый, Сам благослови́ и хле́бы сия́, пшени́цу, вино́ и еле́й; и умно́жи сия́ во гра́де сем и во всем ми́ре Твое́м; и вкуша́ющия от них ве́рныя освяти́. Я́ко Ты еси́ благословля́яй и освяща́яй вся́ческая, Христе́ Бо́же наш, и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, со Безнача́льным Твои́м Отце́м, и Всесвяты́м, и Благи́м, и Животворя́щим Твои́м Ду́хом, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь. Бу́ди И́мя Госпо́дне благослове́но от ны́не и до ве́ка. (Трижды)

Псало́м 33:

Иерей: Благослове́ние Госпо́дне на вас, Того́ благода́тию и человеколю́бием, всегда́, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.

Хор: Ами́нь.

У́треня

Шестопса́лмие:

Хор: Сла́ва в вы́шних Бо́гу, и на земли́ мир, в челове́цех благоволе́ние. (Трижды)

Го́споди, устне́ мои́ отве́рзеши, и уста́ моя́ возвестя́т хвалу́ Твою́. (Дважды)

Псало́м 3:

Чтец: Го́споди, что ся умно́жиша стужа́ющии ми? Мно́зи востаю́т на мя, мно́зи глаго́лют души́ мое́й: несть спасе́ния ему́ в Бо́зе его́. Ты же, Го́споди, Засту́пник мой еси́, сла́ва моя́ и вознося́й главу́ мою́. Гла́сом мои́м ко Го́споду воззва́х, и услы́ша мя от горы́ святы́я Своея́. Аз усну́х, и спах, воста́х, я́ко Госпо́дь засту́пит мя. Не убою́ся от тем люде́й, о́крест напа́дающих на мя. Воскресни́, Го́споди, спаси́ мя, Бо́же мой, я́ко Ты порази́л еси́ вся вражду́ющия ми всу́е: зу́бы гре́шников сокруши́л еси́. Госпо́дне есть спасе́ние, и на лю́дех Твои́х благослове́ние Твое́.

Аз усну́х, и спах, воста́х, я́ко Госпо́дь засту́пит мя.

Псало́м 37:

Го́споди, да не я́ростию Твое́ю обличи́ши мене́, ниже́ гне́вом Твои́м нака́жеши мене́. Я́ко стре́лы Твоя́ унзо́ша во мне, и утверди́л еси́ на мне ру́ку Твою́. Несть исцеле́ния в пло́ти мое́й от лица́ гне́ва Твоего́, несть ми́ра в косте́х мои́х от лица́ грех мои́х. Я́ко беззако́ния моя́ превзыдо́ша главу́ мою́, я́ко бре́мя тя́жкое отяготе́ша на мне. Возсмерде́ша и согни́ша ра́ны моя́ от лица́ безу́мия моего́. Пострада́х и сляко́хся до конца́, весь день се́туя хожда́х. Я́ко ля́двия моя́ напо́лнишася поруга́ний, и несть исцеле́ния в пло́ти мое́й. Озло́блен бых и смири́хся до зела́, рыка́х от воздыха́ния се́рдца моего́. Го́споди, пред Тобо́ю все жела́ние мое́ и воздыха́ние мое́ от Тебе́ не утаи́ся. Се́рдце мое́ смяте́ся, оста́ви мя си́ла моя́, и свет о́чию мое́ю, и той несть со мно́ю. Дру́зи мои́ и и́скреннии мои́ пря́мо мне прибли́жишася и ста́ша, и бли́жнии мои́ отдале́че мене́ ста́ша и нужда́хуся и́щущии ду́шу мою́, и и́щущии зла́я мне глаго́лаху су́етная и льсти́вным весь день поуча́хуся. Аз же я́ко глух не слы́шах и я́ко нем не отверза́яй уст свои́х. И бых я́ко челове́к не слы́шай и не имы́й во усте́х свои́х обличе́ния. Я́ко на Тя, Го́споди, упова́х, Ты услы́шиши, Го́споди Бо́же мой. Я́ко рех: да не когда́ пора́дуют ми ся врази́ мои́: и внегда́ подвижа́тися нога́м мои́м, на мя велере́чеваша. Я́ко аз на ра́ны гото́в, и боле́знь моя́ предо мно́ю есть вы́ну. Я́ко беззако́ние мое́ аз возвещу́ и попеку́ся о гресе́ мое́м. Врази́ же мои́ живу́т и укрепи́шася па́че мене́, и умно́жишася ненави́дящии мя без пра́вды. Воздаю́щии ми зла́я возблага́я оболга́ху мя, зане́ гоня́х благосты́ню. Не оста́ви мене́, Го́споди Бо́же мой, не отступи́ от мене́. Вонми́ в по́мощь мою́, Го́споди спасе́ния моего́.

Не оста́ви мене́, Го́споди Бо́же мой, не отступи́ от мене́. Вонми́ в по́мощь мою́, Го́споди спасе́ния моего́.

Псало́м 62:

Бо́же, Бо́же мой, к Тебе́ у́тренюю, возжада́ Тебе́ душа́ моя́, коль мно́жицею Тебе́ плоть моя́, в земли́ пу́сте и непрохо́дне, и безво́дне. Та́ко во святе́м яви́хся Тебе́, ви́дети си́лу Твою́ и сла́ву Твою́. Я́ко лу́чши ми́лость Твоя́ па́че живо́т, устне́ мои́ похвали́те Тя. Та́ко благословлю́ Тя в животе́ мое́м, о и́мени Твое́м воздежу́ ру́це мои́. Я́ко от ту́ка и ма́сти да испо́лнится душа́ моя́, и устна́ма ра́дости восхва́лят Тя уста́ моя́. А́ще помина́х Тя на посте́ли мое́й, на у́тренних поуча́хся в Тя. Я́ко был еси́ Помо́щник мой, и в кро́ве крилу́ Твое́ю возра́дуюся. Прильпе́ душа́ моя́ по Тебе́, мене́ же прия́т десни́ца Твоя́. Ти́и же всу́е иска́ша ду́шу мою́, вни́дут в преиспо́дняя земли́, предадя́тся в ру́ки ору́жия, ча́сти ли́совом бу́дут. Царь же возвесели́тся о Бо́зе, похва́лится всяк клены́йся Им, я́ко загради́шася уста́ глаго́лющих непра́ведная.

На у́тренних поуча́хся в Тя. Я́ко был еси́ Помо́щник мой, и в кро́ве крилу́ Твое́ю возра́дуюся. Прильпе́ душа́ моя́ по Тебе́, мене́ же прия́т десни́ца Твоя́.

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)

Го́споди поми́луй. (Трижды)

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Псало́м 87:

Го́споди Бо́же спасе́ния моего́, во дни воззва́х, и в нощи́ пред Тобо́ю. Да вни́дет пред Тя моли́тва моя́: приклони́ у́хо Твое́ к моле́нию моему́, я́ко испо́лнися зол душа́ моя́, и живо́т мой а́ду прибли́жися. Привмене́н бых с низходя́щими в ров, бых я́ко челове́к без по́мощи, в ме́ртвых свобо́дь, я́ко я́звеннии спя́щии во гро́бе, и́хже не помяну́л еси́ ктому́, и ти́и от руки́ Твоея́ отринове́ни бы́ша. Положи́ша мя в ро́ве преиспо́днем, в те́мных и се́ни сме́ртней. На мне утверди́ся я́рость Твоя́, и вся во́лны Твоя́ наве́л еси́ на мя. Уда́лил еси́ зна́емых мои́х от мене́, положи́ша мя ме́рзость себе́: пре́дан бых и не исхожда́х. О́чи мои́ изнемого́сте от нищеты́, воззва́х к Тебе́, Го́споди, весь день, возде́х к Тебе́ ру́це мои́. Еда́ ме́ртвыми твори́ши чудеса́? Или́ вра́чеве воскреся́т, и испове́дятся Тебе́? Еда́ пове́сть кто во гро́бе ми́лость Твою́, и и́стину Твою́ в поги́бели? Еда́ позна́на бу́дут во тьме чудеса́ Твоя́, и пра́вда Твоя́ в земли́ забве́нней? И аз к Тебе́, Го́споди, воззва́х и у́тро моли́тва моя́ предвари́т Тя. Вску́ю, Го́споди, отре́еши ду́шу мою́, отвраща́еши лице́ Твое́ от мене́? Нищ есмь аз, и в труде́х от ю́ности моея́; возне́с же ся, смири́хся, и изнемого́х. На мне преидо́ша гне́ви Твои́, устраше́ния Твоя́ возмути́ша мя, обыдо́ша мя я́ко вода́, весь день одержа́ша мя вку́пе. Уда́лил еси́ от мене́ дру́га и и́скренняго, и зна́емых мои́х от страсте́й.

Го́споди Бо́же спасе́ния моего́, во дни воззва́х, и в нощи́ пред Тобо́ю. Да вни́дет пред Тя моли́тва моя́: приклони́ у́хо Твое́ к моле́нию моему́.

Псало́м 102:

Благослови́, душе́ моя́, Го́спода, и вся вну́тренняя моя́ и́мя свя́тое Его́. Благослови́, душе́ моя́, Го́спода, и не забыва́й всех воздая́ний Его́, очища́ющаго вся беззако́ния твоя́, исцеля́ющаго вся неду́ги твоя́, избавля́ющаго от истле́ния живо́т твой, венча́ющаго тя ми́лостию и щедро́тами, исполня́ющаго во благи́х жела́ние твое́: обнови́тся я́ко о́рля ю́ность твоя́. Творя́й ми́лостыни Госпо́дь, и судьбу́ всем оби́димым. Сказа́ пути́ Своя́ Моисе́ови, сыново́м Изра́илевым хоте́ния Своя́: Щедр и Ми́лостив Госпо́дь, Долготерпели́в и Многоми́лостив. Не до конца́ прогне́вается, ниже́ во век вражду́ет, не по беззако́нием на́шим сотвори́л есть нам, ниже́ по грехо́м на́шим возда́л есть нам. Я́ко по высоте́ небе́сней от земли́, утверди́л есть Госпо́дь ми́лость Свою́ на боя́щихся Его́. Ели́ко отстоя́т восто́цы от за́пад, уда́лил есть от нас беззако́ния на́ша. Я́коже ще́дрит оте́ц сы́ны, уще́дри Госпо́дь боя́щихся Его́. Я́ко Той позна́ созда́ние на́ше, помяну́, я́ко персть есмы́. Челове́к, я́ко трава́ дни́е его́, я́ко цвет се́льный, та́ко оцвете́т, я́ко дух про́йде в нем, и не бу́дет, и не позна́ет ктому́ ме́ста своего́. Ми́лость же Госпо́дня от ве́ка и до ве́ка на боя́щихся Его́, и пра́вда Его́ на сыне́х сыно́в, храня́щих заве́т Его́, и по́мнящих за́поведи Его́ твори́ти я́. Госпо́дь на Небеси́ угото́ва Престо́л Свой, и Ца́рство Его́ все́ми облада́ет. Благослови́те Го́спода вси А́нгели Его́, си́льнии кре́постию, творя́щии сло́во Его́, услы́шати глас слове́с Его́. Благослови́те Го́спода вся Си́лы Его́, слуги́ Его́, творя́щии во́лю Его́. Благослови́те Го́спода вся дела́ Его́, на вся́ком ме́сте влады́чествия Его́, благослови́, душе́ моя́, Го́спода.

На вся́ком ме́сте влады́чествия Его́, благослови́, душе́ моя́, Го́спода.

Псало́м 142:

Го́споди, услы́ши моли́тву мою́, внуши́ моле́ние мое́ во и́стине Твое́й, услы́ши мя в пра́вде Твое́й и не вни́ди в суд с рабо́м Твои́м, я́ко не оправди́тся пред Тобо́ю всяк живы́й. Я́ко погна́ враг ду́шу мою́, смири́л есть в зе́млю живо́т мой, посади́л мя есть в те́мных, я́ко ме́ртвыя ве́ка. И уны́ во мне дух мой, во мне смяте́ся се́рдце мое́. Помяну́х дни дре́вния, поучи́хся во всех де́лех Твои́х, в творе́ниих руку́ Твое́ю поуча́хся. Возде́х к Тебе́ ру́це мои́, душа́ моя́, я́ко земля́ безво́дная Тебе́. Ско́ро услы́ши мя, Го́споди, исчезе́ дух мой, не отврати́ лица́ Твоего́ от мене́, и уподо́блюся низходя́щим в ров. Слы́шану сотвори́ мне зау́тра ми́лость Твою́, я́ко на Тя упова́х. Скажи́ мне, Го́споди, путь во́ньже пойду́, я́ко к Тебе́ взях ду́шу мою́. Изми́ мя от враг мои́х, Го́споди, к Тебе́ прибего́х. Научи́ мя твори́ти во́лю Твою́, я́ко Ты еси́ Бог мой. Дух Твой Благи́й наста́вит мя на зе́млю пра́ву. И́мене Твоего́ ра́ди, Го́споди, живи́ши мя, пра́вдою Твое́ю изведе́ши от печа́ли ду́шу мою́. И ми́лостию Твое́ю потреби́ши враги́ моя́ и погуби́ши вся стужа́ющия души́ мое́й, я́ко аз раб Твой есмь.

Услы́ши мя, Го́споди, в пра́вде Твое́й и не вни́ди в суд с рабо́м Твои́м.

Дух Твой Благи́й наста́вит мя на зе́млю пра́ву.

Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)

После Шестопсалмия