«Притча о неверном управителе». Священник Александр Сатомский

В программе «Светлый вечер» на Радио ВЕРА Марина Борисова беседует со священником Александром Сатомским, настоятелем Богоявленского храма в Ярославле.

Разговор посвящён евангельским притчам, их парадоксальности и тому, почему слова Христа не всегда дают человеку готовый и однозначный ответ.

Особое внимание уделяется притче о неверном управителе из Евангелия от Луки. Отец Александр объясняет, почему её важно воспринимать именно как притчу, а не как прямое нравоучение, в чём заключается её парадокс и почему в центре этой истории оказывается не обман управителя, а его предприимчивость и способность искать выход. Также речь идёт о том, как эта притча соотносится с притчами о талантах и о злых виноградарях, что значит распоряжаться тем, что человеку на самом деле не принадлежит, и как тема прощения связана со словами молитвы «Оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим».

Отдельной темой становится сам жанр притчи. Марина Борисова и отец Александр рассуждают о том, почему Христос говорит с людьми через образы, истории и неожиданные сюжетные повороты, как притчи побуждают человека размышлять о Боге и почему евангельский текст требует внутренней работы, а не только готовых ответов.

В завершение беседы разговор заходит о современных способах говорить о Евангелии — через литературу, кино, комиксы и визуальную культуру. Отец Александр размышляет о том, как меняются формы разговора о христианстве, где проходит граница допустимого и почему попытка осмыслить евангельский текст в новых культурных формах всегда связана с ответственностью.

---

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА.

Здравствуйте, дорогие друзья!

В студии — Марина Борисова и наш сегодняшний гость — настоятель Богоявленского храма в Ярославле, священник Александр Сатомский.

Добрый вечер!

О. Александр

— Добрый вечер!

М. Борисова

— Я сегодня хотела задать Вам вопрос, который меня очень давно... как-то... интересует, с одной стороны... а, с другой стороны, вроде, я и читала какие-то объяснения, но они меня почему-то не удовлетворяют. Хочется более полного раскрытия темы.

Есть в Евангелии от Луки притча, которая, на мой взгляд, не только меня приводит в состояние некоторого недоумения. Я имею в виду притчу о неверном управителе.

Напомню нашим радиослушателям, там речь идёт о том, что один... менеджер, скажем так... ну, как-то... вёл дела своего хозяина таким образом, что и себя не забывал. И, вот, хозяин решил навести ревизию, и ему очень не понравилось то, что он увидел в отчёте.

И тогда менеджер повёл себя несколько нетривиально. Он вынул все расписки должников, и начал списывать им часть долга — что совершенно непонятно. Потому, что, если его уличили в том, что он нечист на руку и хозяйское добро, отчасти, присваивает себе, то, в данном случае, он, как бы — усугубляет свою вину.

Однако, хозяин не только его не наказал, но он его похвалил. И, вот, тут — мозг современного человека закипает и отказывается понимать, что же, собственно говоря, хотел евангелист этой притчей — по крайней мере, в такой её интерпретации — нам сообщить полезного.

Вот, вся надежда на Вас!

О. Александр

— Ну... безусловно, я... каждый раз оговариваюсь, что невеликий специалист в новозаветном тексте, но... скажем так... из общего опыта чтения, не могу не заметить первый, и самый, наверное, узловой, тезис, вне которого, вообще, весь этот разговор невозможен. Мы должны понимать специфику жанра притчи и не пытаться последовательно толковать её, как какой-либо учительный тезис Христов.

Ну, то есть, вот, мы, например, видим Нагорную проповедь — и, вот, здесь, каждое конкретное предложение — это, вот, тот самый тезис. То есть, они — прямые, вполне себе недвусмысленные, друг с другом очевидно связанные — то есть, перед нами — развёрнутое последовательное учительство.

Когда Христос предлагает притчу, в общем-то — она работает, скажем так, через своё смысловое зерно. То есть, самый главный в ней — один конкретный посыл. А вся... вот, эта, вот... среда, которую рисует Христос, всё то, в чём развивается это самое повествование, до некоторой меры и степени, всё-таки, вторично.

Вот, самый, такой, как бы, радикальный пример того, как мы не понимаем этого и уходим в очень интересные толковательные дебри — это всегда, конечно, притча о богаче и Лазаре, где Христос нам рассказывает про одно, а мы, прямо-таки, последовательно читаем про совершенно другое. Его разговор про связь закона и воскресения мёртвых, что — если Моисею не верят, то если и кто из мёртвых воскрес, не поверят. И это, очевидно, не абстрактный рассказ об абстрактном Лазаре, а тезис, предваряющий Христово Воскресение... но мы, конечно, отсюда изымаем — географию ада, специфику отношений между теми, кто находится на лоне Авраамовом и страдает в геенне... далее... далее... далее... то есть, делаем акцент совершенно не на тех вещах.

Вот, поэтому, и к притче о неправедном домоуправителе — замечу, это, вообще, одна из моих самых любимых притч... вот, исключительно... она мне лично очень близка — к ней нам нужно подойти с такой же рамкой.

М. Борисова

— Но... толкований — довольно большое количество. И наиболее популярная мысль, которая в этих толкованиях встречается — это то, что речь идёт о том, что мы не понимаем изначальную задачу, которую хозяин поставил перед менеджером.

То есть, у него — в логике толкователей — была, как раз, задача правильного распределения. То есть, есть некое благо, принадлежащее хозяину, и задача менеджера — это благо, каким-то образом, разумно распределять. Вот. Но он распределял, в основном... как бы... в свою пользу, а тут — спохватился и начал делать, собственно, то, что, в принципе, от него и ожидали.

Но... я в этих толкованиях, несмотря на то, что они принадлежат очень уважаемым, авторитетным богословам разных веков... я вижу некоторую натяжку. Мне кажется, что, всё-таки, это — подгонка ответа под условия задачки.

О. Александр

— Но здесь важный момент — сама по себе, притча — она и важна парадоксальностью. Ну, то есть, это — как минимум, какая-то странная ситуация. Ну, и, больше того, Христос и, таким образом, реализует, вот, это учительство в притчах — через парадокс, через ударный финал... либо, наоборот, через настолько какую-то бытовую... вот... предельно общую, схему... какое-то предельно общее место — всё это должно достичь ума слушателя.

То есть, один разговор — когда... скажем так... человек некнижный слышит какие-то, опять же... вот, там... тезисы Нагорной проповеди «сказано древним, а Я говорю вам» — может, он не больно сведущ и в материале, чего там сказано древним. Другой разговор — когда он слышит, условно, о том, что — вот, радость об обретении Царства похожа на женщину, которая потеряла динарий, мела целый день, а, значит, перевернула весь дом, а уж когда нашла — пошла вплоть до подруг сообщить им про эту радость, хотя, те были даже и не в курсе, что она что-то теряла. Вот, такой образ — очень понятен.

Так же — и здесь. Парадоксальность — цепляет ум. Мы, действительно, до сих пор, выходим, после слышания такого текста, с ощущением — «ничего себе»! «Читал. Долго думал», — вот, это — ровно тот эффект, которого Христос хочет добиться.

И, поэтому, скруглять здесь, в общем-то, нечего — перед нами, действительно, схема махинации. То есть, рассказывать про то, какой домоправитель, в целом, молодец и честный человек — ну, в общем-то... это, конечно, очень хорошо характеризует толкователей, которые видят во всяком лучшее, чем то, чем он является на самом деле. Но, по тексту, мы видим простую совершенно вещь: человек приставлен к чужому имуществу, он до этого им распоряжался не самым корректным способом, он и в процессе распоряжается им, плюс-минус, тоже не вполне корректно.

Здесь важная деталь, пожалуй, в том, что хозяин хвалит предприимчивость домоправителя — вот, это, для нас, как бы, тоже — узловой тезис. Не то, что он лжец или казнокрад, или ещё что-то такое, а что — в любой ситуации, он приискивает какой-то спасающий его ход.

То есть, для нас, отсюда совершенно очевидный вывод: спасение — дело не только трудоёмкое, но и творчески интересное. И, более того... в общем-то, прямо внутри текста мы видим дальше последовательное толкование, Самим Христом предлагаемое.

Часто, когда мы эти стихи читаем, мы не вполне понимаем, что они идут в связке с притчей, и оставляем их, как самостоятельный тезис. А, как самостоятельный тезис, они выглядят очень странно...

«Верный в малом, и во многом верен; а неверный в малом, неверен и во многом», — ну, допустим. То есть, с этим мы ещё вполне себе можем согласиться.

«Итак, если вы в неправедном богатстве не были верны, кто поверит вам истинное? И, если в чужом не были верны, кто даст вам ваше?» Тут всегда возникает вопрос: «Не работает это так-то... вообще, в быту — ровно наоборот». То есть, вот, если я со своим как-то справляюсь, ну, наверное, мне можно и чужое доверить... кто же, соответственно, работает в обратной схеме? А это — комментарий к притче, который и рассказывает о том, как бы, к чему Христос нам её предлагает.

Она, во многом, похожа на притчу о талантах. Просто, здесь она — чуть радикальней закручена. Там же мы тоже наблюдаем, что хозяин раздаёт слугам нечто, и, по прошествии некоего времени, требует от них отчёта о распоряжении. Парадоксальность в том, что там — имущество умножается, а здесь — имущество уменьшается. Но принцип, примерно, один и тот же. То, чем распоряжаются — не принадлежит распорядителям.

И здесь мы видим: домоправитель приобретает себе друзей богатством неправедным, то есть — не своим. Он делает так, чтобы получить от них одобрение, улучшить с ними отношения — ну, вся логика текста нам об этом говорит, и, соответственно, иметь надежду на должность в их домах.

Опять же, тут тоже ведь важная деталь: люди, которым он меняет долговые расписки — не очень в контексте, что происходит. То есть, они не в курсе про конфликт у хозяина с домоправителем, и, поэтому, в целом, интерпретировать это могут, как угодно. Если бы они знали, конечно, за что хозяин домоправителя выгоняет, то тут, мы прекрасно понимаем, вряд ли бы они сильно положительно оценили это... ну, или, как минимум, приняли бы такого человека к себе на работу. Но, здесь, о ненужном — умолчано, о нужном — проговорено, и эффект, по-видимому, достигается. То есть, домоправитель распорядился не своим, друзей себе, через это, приобрёл, и Христос говорит: «Делайте так же. Всё, чем вы распоряжаетесь в жизни, всё, что вы имеете — это дар, оно не ваше. Это — неправедное богатство. Вы, в каком-то смысле, ничего не сделали для того, чтобы его иметь.»

Тут, дальше, как бы, звёздочка-сноска: притча про таланты нам рассказывает, что его можно умножать. То есть, посмотрев на свою жизнь, мы, конечно, понимаем, что какие-то усилия к нашим базовым вводным мы, в течение жизни, конечно, прилагали... но это приложение — к чему-то. К тому, что — дано. А, вот, дальше — распоряжение этим самым даёт нам какой-то соответствующий результат.

Ну... у нас ещё с вами — вся передача впереди... всё, как-то, разом раскрывать не буду.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, проводит с нами сегодня этот светлый вечер.

Мы говорим на животрепещущую тему: как распоряжаться чужим богатством? Я думаю, что, за неимением собственного, это — актуально для каждого из нас.

Но есть несколько другой ракурс, который предлагается в притче, которая изложена в разных вариантах — я предпочитаю изложение евангелиста Матфея, притча о неправедных виноградарях.

То есть... фабула — такая же. Есть хозяин, который приобрёл виноградник, нужно, чтобы за виноградником кто-то ухаживал, кто-то им занимался. Нанимаются виноградари. И, по мере того, как они занимаются этим виноградником, они проникаются мыслью, что... в общем-то... при чём тут хозяин? Вот, есть виноград... они трудятся... можно же... как-то... и без хозяина обойтись?

И дальше начинается... вот... эта притчевая фабула, когда, раз за разом, хозяин присылает каких-то своих посланцев, чтобы взять урожай, а, вместо этого, их — либо колотят, либо прогоняют, а когда хозяин присылает сына, в надежде, что хоть это пробудит их совесть, его — просто убивают.

И, в общем-то, казалось бы, логика поведения виноградарей — такая же. Но в том варианте, когда мы говорим о домоправителе, хозяин его хвалит, а здесь — целая драма разыгрывается шекспировская.

Спрашивается, почему так по-разному Господь смотрит на одно и то же?

О. Александр

— Ну... здесь, всё-таки, важные детали. Управители виноградника — всецело полагают его своим. Домоправитель — распоряжается имуществом в некотором объёме. То есть, списывая из расписок, он нигде не говорит, что «ты не должен». Более того, в каком-то смысле, это может, ведь, даже для того, кому списывают долг, немножко свидетельствовать не только о домоправителе, но и о хозяине. Мы не особенно понимаем по тексту. Хотя, логика домоправителя очевидна: чтобы ему было хорошо, чтобы к нему лучше относились. Но... может, ведь, создаться впечатление, что это — и хозяин благоволит. Вот, у него сегодня такой аттракцион неслыханной щедрости, что он начинает списывать, тут, долги направо и налево, облегчать это самое бремя... и, тем самым, выгораживая себя и помогая, в общем-то, себе, домоправитель, получается, улучшает реноме и хозяина — в каком-то объёме. Это, как бы, возможный сценарий, возможное предположение.

Виноградари — оставляют всё только за собой, не признают над собою никого... да? Это, как бы: «Мы и сына-то убиваем для того, чтобы наследство навсегда осталось нашим, чтобы не было никакого претендента». Вот, в этом, в общем-то, и разница.

Ну, и, более того. В притче о виноградарях Христос нам говорит о конкретном институте. В конкретном контексте, имеются в виду религиозные лидеры Израиля. Потому, что «виноградником» Ветхий Завет регулярно называет израильскую общину. Соответственно, виноградари — это те, кто поставлены, чтобы она разрасталась, плодоносила и давала урожай хозяину. То есть, собственно, чтобы в ней прирастали и послушание закону и заповедям, и праведность, и чтобы всё это приносилось пред лицо Божие. Соответственно, вот, он — кризис в отношениях между хозяином, виноградарями и сыном. То есть, это, в общем-то, прямая иллюстрация к истории Христа.

В данном же случае, перед нами, всё-таки, рассказ про частный случай — то есть, про одного человека. Здесь Христос это даёт, как учительство к прямому действию, к прямому подражанию. Виноградари — институт и масса людей. Домоправитель — это конкретный ты, читатель, конкретный ты, слушатель. Как те — не делай, не оставляй всё за собой, как этот — поступай, мудро распорядись не тебе принадлежащим.

Те — распорядились глупо. Те посчитали, что всё — их. И, чем больше и плотней они это себе присвоят, тем будет лучше.

Домоправитель понимает, что ничего — не его, но как-то этим попользоваться для сугубого блага всех окружающих — и хозяина, и его самого, и должников — в целом, можно. При тонком правильном внутреннем устроении.

М. Борисова

— Но если рассматривать эту притчу вместе с притчей о талантах, тогда, получается... опять не совсем понятно. Ведь, когда мы говорим — в притче о талантах — что дары Божьи — они... как бы... ну, как то же семя, в других, там, притчах... это некое целостное предназначение, которое человек получает, но не считывает, по тем или иным причинам. А, что касается расписок... там, ведь... он не получает это... вот... как талант, для того, чтобы он сам этим распоряжался. Он должен смотреть, чтобы ему должники... не ему, а хозяину... должники вернули долг. То есть, в принципе, от него мало что зависит в этом раскладе. То есть, он — менеджер, он просто следит за тем, чтобы по кредиту вовремя вносили проценты и погашали основное тело долга. Ситуация всем нам хорошо известная. А если человек, по каким-то причинам, просрочил ежемесячные выплаты, ему, там, какие-то санкции предъявляются.

Вот, задача управителя, на мой взгляд, только в этом — он... в отличие от притчи о талантах, он ничего не может. Он не может сохранить... потому, что там задача другая — нужно, просто, чтоб вернули. И он не может преумножить — потому, что сумма, взятая в долг, оговорена и... как её можно преумножить?

И, вот, эта вся ситуация — она, как раз, выбивает тем, что... если исходить из рассуждения, что это частная, личная ситуация каждого из нас, то мы себя никак не можем в неё поместить — мы не понимаем, какую роль мы в ней играем.

В притче о талантах — понятно, мы играем роль нерадивых получателей, которым, вот, дали добро — и мы носимся с ним, как курица с яйцом, и не знаем, что с ним делать. А здесь — непонятна наша функция... как управителей.

О. Александр

— Ну... во-первых, конечно — да, распоряжение и там, и там. А, как бы, типы распоряжения — разные. Но есть один угол зрения на эту ситуацию, который, мне кажется, идеально её опредмечивает.

«Оставь нам долги наши, как мы оставляем должникам нашим», — молимся мы каждый день. И, вот, этот разговор, что должники должны хозяину, а мы им можем чего-то списывать — вот, он, через эту рамку, опредмечивается идеально.

Имущество — не наше. То есть... скажем так, уходя в дебри: человек, согрешив против нас, очевидно, ведь, совершает грех против Бога, против заповеди. И, во-первых, получается — да, должен Ему. Но, оказывается, вдруг, мы — можем как-то поучаствовать в этой ситуации. Причём, поучаствовать, прям, на взаимовыгодных условиях. Мы — прощаем, и в отношениях с должником у нас становится лучше ситуация. И хозяин, как, вот, вдруг оказывается, только хвалит: ты правильно распорядился долгом. Не став его ни умножать, ни взыскивать, а, вот, так, вот, вдруг — понизив.

Опять же, да, мы имеем в виду, в этой параллели, даже притча, прямо таки, идеально работает. Мы понимаем, что, даже если мы прощаем человеку, всё-таки... ну... банально... власть оставлять грехи имеет только Бог, и человеку, всё равно, до Бога надо будет дойти. Равно, как и мы понимаем: когда мы согрешили против человека и помирились с ним, мы на исповедь-то, всё равно, идём. И, получается, буквально, вот, слово в слово — как в притче.

«Сколько у тебя, там, написано... сто? Ну, пиши — пятьдесят» — то есть, ситуацию мы можем улучшить радикально — точно. Если не — снять, то — улучшить.

Ну, и, собственно, к вопросу о том, почему, например, эта притча мне лично очень близка. Вот, потому, что мне кажется, что священническое служение, как никакое другое — это, прямо, служение неправедного домоуправителя!

Мы приставлены к бездне щедрот Господних... вот... к невероятному объёму Господних богатств. И, в общем-то, в определённом объёме, мы стражи этому богатству... да... как бы... мы — управители его, и распоряжаемся им — ну, очевидно, по-разному... и, наверняка... я, наверное, более, чем уверен, что все мои собратья согласятся с тем, что есть чего с нас взыскивать от Хозяина, по разным поводам... но... делаем мы ровно то же самое, что этот человек. Вот, мы прощаем — не наше. Долги — не против нас. Легко и безболезненно. «Да, конечно... сколько ты должен? Иди. Ничего не должен!» — и человек рад, счастлив, к нам исполнен всяческой благодарности! Как будто, мы ему от своего отдали. А я замечу — ни разу! И, причём, не только, кстати, в исповеди. Всё, что преподаёт священник, ему не принадлежит никак. Благословение ли, молитвенные ли труды, Таинства ли, ещё чего-то — это всё Хозяина нашего... это, вот, всё — «серебро Господа моего». Но, тем не менее, если правильно на это посмотреть, то оказывается, что и такой подход может быть Хозяином благословляем: «Молодец! Правильно расточаешь».

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, проводит с нами сегодня этот светлый вечер.

В студии — Марина Борисова.

Мы ненадолго прервёмся и вернёмся к вам, буквально, через минуту. Не переключайтесь!

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается.

Ещё раз, здравствуйте, дорогие друзья!

В студии — Марина Борисова.

Наш сегодняшний гость — священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле.

Вообще, в том, что мы читаем Евангелие... возможно, мы, всё время, хотим безальтернативного ответа. Ну... у нас очень много альтернатив в жизни... мы от них устаём... нам, всё время, нужно что-то решать и выбирать... очень хочется открыть книгу — и увидеть.

Вот, у евангелиста Матфея есть такая незатейливая притча — о том, как один человек послал с каким-то поручением одного своего сына, и сын сказал: «Конечно, конечно, папочка, всё! Я сейчас пойду», — и не пошёл. Тогда он послал другого сына. Другой сын сказал: «Да отстань ты от меня со своими... вечно, вот, ты пристаёшь не вовремя со своими всякими заданиями!» — но поворчал, поворчал, пошёл и сделал. Вот, очень хочется, читая Евангелие, видеть в притчах, вот, такие безальтернативные ответы. То есть, ну, маленькому ребёнку понятно, кто тут прав, а кто не прав. И — нечего голову ломать с какими-то... домоправителями... виноградарями... кому принадлежит... кому не принадлежит... мне-то что делать? Вот, тут — понятно. Можно поворчать, но пойти и сделать — и будешь молодец.

Вот, этой безальтернативности в Евангелии, практически, почти нет. И... нужен ключ. И нужно понять, почему её нет. Почему Господь... Ему же не трудно — Он мог бы, в этом стиле, наговорить апостолам ровно — всё. Всё, вот, в жанре Нагорной проповеди — некие тезисы, и всем было бы хорошо.

А тут — ломай себе голову, в чём же суть, и что Он от нас хочет. Почему это важно?

О. Александр

— Вот, ровно потому, чем важна притча, как жанр: ходи и думай... ходи и думай...

Как, собственно, в Псалтыри говорится о том, что, вот: «Слово Твоё — светильник путям моим...» — мысль о Боге является некоторой формой молитвы, на самом деле. Вот, это, вот, размышление позволяет нам, в том числе, «врасти» в Бога. И притчи — работают идеальным образом. Мы наблюдаем, насколько они жили в среде, даже через череду вторичных источников.

У нас есть пример... вот, сейчас я его корректно не процитирую, но он, вообще-то, восходит к Талмуду, где есть разговор про Рабби Акиву — одного из важнейших учителей Израиля, не только своего времени, но всех времён и народов. И, вот, на каком-то этапе, его заподозрили в христианстве, и даже немножко взяли под стражу. Потом, конечно, он оправдался: «Что вы! Таким злокозненным заблуждениям я не прилежал, отродясь!» — он был выпущен.

И, потом, в разговоре с одним из мудрецов, он услышал вопрос: «Но ты — подумай. Ведь, Бог, наверное, тебе не зря это дал! Не прилежал ли ты когда сердцем к чему-нибудь из, вот, этого, еретического?» И тот, сильно подумав, вспомнил — точно! На Дамасском рынке подошёл ко мне такой-то, сын такого-то, и сказал: «Неужели не слышал ты, что... — и, по-моему, цитата была такая — „деньги блудницы, внесённые в Храмовую сокровищницу, при этом, всё равно, не освятятся“, как говорил, собственно, вот, Иисус из Назарета. И я подумал, как справедливо это утверждение!»

Это — отголосок речения Христова, который жил в среде, давным давно не прилежавшей к оригинальному тексту. То есть, то, что внимательно, аккуратно, понятно, хранилось в первом христианском поколении и облеклось в формы текстовые, и потом, в этом уже, передавалось дальше и дальше... вот — мы видим, что в устной народной — в данном случае, вообще, в противоборствующей, — среде — оно жило и циркулировало ещё поколениями! Потому, что Рабби Акива у нас, если мне не изменяет память — это начало II века. Ну, то есть, времечко уже — попрошло.

И, вот, эти притчи — они, как раз, идеально достигают данной цели. «Что хотел сказать? А почему — так?» — мы даже видим, как апостолы ходят и рассуждают сами с собой: «Хм... это сказал Он нам потому, что мы с собой хлебов не взяли...» — рассуждают они глубокомысленно на слова Христа о закваске фарисейской и саддукейской. И нам кажется: «Ну, какая глупость!» — но, невероятно, нам кажется это глупостью только потому, что нам все ответы в тексте даны! А, взяв любую, более или менее сложную и не вполне протолкованную добуквенно в тексте, притчу — мы оказываемся все в той ситуации, в которой мы с вами пребываем сегодня... «А... почему, вот, такой поворот сюжета? А не, вот, такой... А что, вот, здесь хотел Христос сказать? А почему не, вот, это... А как это соотносится с другой Его мыслью?...» — это идеальное упражнение для ума. В том смысле, что это упражнение... ну... наверное, одно из самых ценных. Мы, здесь, корпя над словом Господним, находимся в единстве с Богом, Его вопрошаем: «Господи, а чего Ты хотел сказать? А как ко мне это относится?...» — то есть, в этом смысле, Христос идеально достигает любую аудиторию.

Пример с двумя братьями — он находит свою аудиторию, и неважно, что он прост — у Христа разные аудитории. Пример с домоправителем — даёт задачу для другой аудитории. И так, в итоге, насыщены, и, как бы, под знаком вопроса, ходят все.

М. Борисова

— Можем ли мы сказать, что притчевый жанр, который присутствует и в Ветхом Завете, что это... просто... как бы... наследие определённой культуры и определённого религиозного восприятия... именно, вот... внутрииудейской трактовки вероисповедания?

То есть, мы знаем массу вариантов притч в фольклоре — разных стран. Вот... пока росли, читали сборники «Сказки народов мира» — там россыпи притч. Но в чём близость, скажем, притч Соломоновых с притчами Спасителя?

О. Александр

— А, вот, здесь это, прям таки, идеальный методический вопрос — в том ключе, что... мы так избалованы притчами Христовыми, что нам кажется, что это, прям — общее место. На самом деле, в этом смысле, Христос — уникальный проповедник.

На весь Ветхий Завет, мы встречаем только две притчи. Это — одна притча в Книге Судей, и вторая притча — собственно, в Царствах. И та, и другая притчи — политические. Ну, или, как минимум, завязаны на политический контекст.

В Судьях — это разговор про то, как деревья выбирали себе царя, и ни одно приличное дерево в цари не пошло, потому, что у него своих дел навалом. Терновник сказал: «Что вы, конечно! Вот, я совершенно не занят! А, давайте-ка, я и поруковожу». Это — очевидно, и теологическое, и политическое высказывание, вообще, про ценность царской власти.

В, соответственно, Царствах притчу у нас предлагает Нафан Давиду — это притча о единственной овце бедняка. Это нас возвращает к ситуации с Вирсавией — то есть, к греху Давида, когда он отнял чужую жену — отправил мужа на погибель. И, соответственно, Нафан понимает, что в лоб ему ничего по этому поводу не сказать... может быть, даже и не потому, что он как-то уж совсем страшно боялся царского гнева — хотя, это, прям, сильно не исключённая ситуация, но, как минимум, потому, что Давид сам себя давным-давно оправдал. Ну, то есть, он себе рассказал, почему так вышло, почему он не злодей, а, практически, что благодетель тут всех и каждого.

Да, мы помним, Урия Хеттеянин не был убит Давидом — он, просто, оказался в тех военных действиях, в которых оказался недостаточным героем. Ну... мог бы и выйти, как Самсон, против сотен филистимлян с ослиной челюстью, и перебить их всех... а он, что-то, взял и не перебил, возьми, да и умри... ну, что же делать? Вдову — явно не надо бросать...

И, таким образом, оказывается, что притча, в таком изводе — очень редкий формат. И, более того, на периоде служения Христова, в намного даже более позднем периоде (...) мы нигде не видим такой притчи.

Мы иногда ассоциируем, да, как раз, вот, притчи, например, Соломоновы и притчи Христовы. Но это — совершенно два разных жанра. В этом смысле, мы притчу Христову больше могли бы сравнить с басней. То есть, это — развёрнутое повествование с ударным финалом. То есть, у нас, вот, рассказывается, рассказывается, рассказывается какая-то история, и потом — бац... а убийца-то дворецкий! Ничего себе... никто не ожидал. Вот, под это у нас идеально попадает ветхозаветная притча Нафана. Где-то, он тоже последовательно рассказывает, рассказывает... историю про овцу бедняка... и Давид пылает гневом: «Да, как так можно? Что такое за люди? Наказать богача, который отнял единственную овечку!» — и дальше Нафан аккуратненько вбрасывает тезис: ты — тот богач. И картинка мира Давида переворачивается в секунду времени. Вот, так часто делает Христос.

А, соответственно, машаль — как бы, притча, которую предлагает нам текст притч Соломона — это, просто, афоризм. Так мы могли бы перевести это. Это — некое мудрое высказывание. Оно может быть построено через параллель — ну, то есть, «пойди, научись от пчелы»... ага, отсылка... а может и не быть. То есть, иногда, это может быть какой-то абсолютный трюизм — что-то предельно очевидное, тривиальное, из серии... там... прутковского «нельзя объять необъятное». То есть, если мы прочитаем Притчи внимательно, то мы там увидим много таких мест... как бы, про то, что, вот...

М. Борисова

— Козырей?

О. Александр

— Да... да-да... да-да! Про то, что... условно... трудолюбивому — будет, чего есть, а глупому — не будет, чего есть. Ну, как бы... прямо, так... нельзя не согласиться! Ну, и далее, далее, далее...

То есть, в этом плане, просто, на русском, мы слышим «притчи» там, и «притчи» — тут, и нам кажется, что это, примерно, какая-то одна и та же рамка. На самом деле, жанрово — это совершенно разные вещи.

М. Борисова

— И, всё-таки, притчи Христа — они рождаются в той же самой традиции. Значит, у них... ну... какая-то культурная почва должна быть. Иначе, Его бы, просто, не поняли.

Ну, то есть, и так не очень понимали, и требовалось потом даже собственным ученикам давать толкование, но, при этом, Он, раз за разом, использовал этот приём. Значит, приём работал.

О. Александр

— Приём, безусловно, работал. Но, повторюсь — это сильно авторский приём. Потому, что сам подход, который Христос им демонстрирует — вот, этим самым приёмом — это подход инклюзивный, подход — для всех. А мы видим, что в религиозной среде — причём, замечу, не только иудаизма эпохи I века, а, в целом, в религиозной среде, как в среде... ну, скажем так... специалистов, существует определённый скепсис по отношению к менее религиозному большинству. Это мы сформулировали предельно мягко, а в Евангелии мы слышим тезис, который звучит, как раз, от «религиозных специалистов»: «Народ этот — невежда в законе, проклят он!» То есть: «С кем там разговаривать... они ничего не понимают!»

Я замечу, вот это «народ сей» — это отсылка к выражению на иврите «ам-хаарец» — «народ земли». Ну, то есть — «простые люди», которые от этой земли-то не разгибались, отродясь. Чего, там, с них спрашивать? Чего от них хотеть? Уж, характеристики этой категории... а я замечу, что это — массовая категория, то есть, это бОльшая часть народа израильского... в той же самой раввинистической литературе — они, прям, сильно мрачные. Ну, прям... даже не для эфира. И, вдруг, оказывается, что Христос — к ним обращается. И, поэтому, выбирает такую форму.

Заметим, ведь, притчи — глубоко бытовые. Даже на тех примерах, когда Христос уходит куда-то, как кажется, вдаль — Он делает это тоже для яркости восприятия. Вот, как в данной сегодняшней притче.

«Должен ты сто мер масла...» — это безумный объём! Чтобы его выработать, нужна посадка... где-то, по-моему... в 150, примерно, оливковых деревьев. А это — только один из должников хозяина! Так, что там за хозяин?! Какими площадями он располагает? Но это — как разговор Христа про должника, который был должен десять тысяч талантов — тьму талантов! В церковно-славянском ещё лучше это формулируется — то есть, это «сильно много миллионов до Неба»! Ну, то есть, это — количество денег, которым израильский бюджет не мог бы похвастаться! А там — человек задолжал.

Опять же, у слушателя должен возникнуть первый вопрос: «Что же он такое покупал на эти деньги?... В чём же были... он, что же, страну, что ли, приобретал... да неудачно?» — что он их и взять — взял, и вернуть — не вернул.

Но это — такая яркая картинка... то есть, вот... что-то такое невероятное... и, при этом, близкое... что это остаётся в сознании — тут же. И ходит человек, и ходит... и думает, и думает...

Опять же, в чём исключительное милосердие педагогики Христа в предложении, вообще, притчи, как формы? Они — не обязывающая.

Ну, то есть... услышавший Нагорную проповедь — бери и делай. Или — услышавший слова Христа в Евангелии от Иоанна после умножения хлебов. Вот, когда Христос рассказывает: «А, нет... вы пришли потому, что ели хлеб и насытились», — и дальше начинается огромное повествование о Его Теле: «Кто не вкушает Моё Тело, тот не имеет в себе жизни». Соответственно, реакция собравшихся: «Кто может это слушать?» — развернулись и ушли.

То есть, знание, очевидно, идёт, рука об руку, с ответственностью. И, вот, на эти огромные аудитории, Христос не предлагает излишней ответственности! Ты услышал разговор про, вот, этого неправедного домоправителя... ты услышал про безумного богача... про богача и Лазаря... там... про ещё чего-нибудь... ты понял или заинтересовался — ты узнаешь ответ. Мы видим, как Христос дальше толкует не только ученикам, но и — оставшимся. Ты не понял, тебя не заинтересовало — ты развернулся и ушёл. Но притча с тобой жить будет. Ты можешь взыскать этот ответ потом... или додуматься до него потом... но она не обязывает тебя ни к чему. Ты не оказываешься в ситуации, в которой ты получил знание, с которым ты не знаешь, чего делать.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, проводит сегодня с нами этот светлый вечер.

Отец Александр, мы подошли к теме, казалось бы, совершенно из другого набора, но чрезвычайно актуальной.

Смотрите... если притча такова, как Вы сформулировали, то ничто не мешает нам, на основе этих притч, создавать... комиксы. Поскольку... ну... мы не оскорбляем величие Божие — мы излагаем некие истории, которые излагал Он. Это — не заповедь, которую нужно принимать к исполнению, мы вполне можем изобразить это всё — в картинках. Или — применить какую-то ещё, более изысканную, современную форму подачи. Но, на протяжение уже десятилетий, идёт спор, пока не разрешённый — где та грань в изложении или в подаче евангельского текста, которая допустима, но за которой начинается его профанация. Вот, где надо остановиться?

О. Александр

— Здесь нужно заметить, что... ну, во-первых, у меня нет ответа на этот вопрос... очевидно, есть только понимание того, что без практики — ну, то есть, без попыток — мы и не обретём эту самую какую-то новую искомую форму.

Мы видим, как христианская культура тысячею способов на протяжение 2000 лет предлагает Евангельское учение совершенно разным людям с — очевидно, заметим — разной степенью успешности.

То есть, есть какие-то форматы, которые, будучи крайне оригинальными, и, кстати, очень высококультурными... ну, скажем так — массовым продуктом не стали.

У нас есть, к примеру, великолепное произведение, по-моему, где-то V или VI века — парафраз на Евангелие от Иоанна, написанный Нонном из Хмима. Это — классические греческие стихи. Вот, в формате: «Гнева богиня, воспой Ахиллеса, Пелеова сына...» — вот, так же, только Евангелие. Там, конечно, не без своих сбоев в процессе — то есть, там нет-нет, да и проскочат где-нибудь «златокудрые галилеяне», но тут уж, как говорится, автор — как мог.

Это гениальный текст, гениальный! Человеку удалось передать сложнейшее из Евангелий в сложном же жанре.

То есть, мы понимаем — Евангелия написаны сильно на простонародном языке. Как бы, супертезисы они доносят наиболее популярно. Здесь — для тонкого интеллектуала всё завернули в тонкую интеллектуальную обёртку. Ну, понятно, что этот продукт — и не станет массовым никогда. Я подозреваю, что, наверное, у нас сильно много читателей этого текста среди слушателей сегодня, вряд ли, найдётся. А я, кстати, вот, очень рекомендую — я думаю, что многие, прямо, по-другому на текст посмотрят.

Но... при всём при этом — пожалуйста, у нас есть огромный объём, вот, этой Библии для неграмотных — то есть, банально, фреска. Замечу по поводу, вообще, идеи изображения соответствующих сюжетов — да, мы помним, было переломано догматических копий безумное количество. Ну, то есть — просто, отсылаю всех к истории иконопочитания и иконоборчества. Вот — оно!

Потом оказалось, что Церковь, всё-таки, готова к этой форме, и она, на протяжение огромной истории бытования Православной Церкви, оказалась одной из самых востребованных.

То есть, вот — изображение способно передать, в каком-то объёме, сложнейший смысл текстов.

А. Борисова

— Но здесь у нас, получается, немножечко, подгонка ответа под условие задачки. Потому, что, если мы говорим о фреске, если мы говорим об иконе, если мы говорим об оформлении храма — это сакральное пространство. Мы же, когда говорим о переложении евангельского текста... ну, какой-то его части... в формат комикса... условно говоря, комикса — там может быть, что угодно из современной интернет-культуры, мы подразумеваем, что это в профанном пространстве всё существует. Поэтому, собственно — и опасение профанации. Потому, что из сакрального пространства это изображение, или, там, изложение — вынуто.

Поэтому... где грань, за которую опасно переступать?

О. Александр

— Здесь важный вспоминается тезис на этапе перевода Библии на русский язык. Когда один из членов Священного Синода, не облечённый саном, рассуждал: «Не предосудительно ли иметь Библию в домах?» — опять к вопросу про вынос из сакрального в профанное.

Ну, и, соответственно, в качестве ответа. Всё-таки, вот, тот же самый отец Александр Шмеман достаточно доказательно рассуждает на тему того, что — нет, христианство этим и отличается, что оно, в каком-то объёме, даже не, собственно, религия. Потому, что нет в христианстве «сакрального» и «профанного». Христос приходит в мир, освящая его. Он преподаёт Таинства — Церкви, через предельно профанные вещи — через хлеб, вино, воду, масло... то есть... ну... то, с чем человек встречается, просто, ежедневно.

Банально... в какой-нибудь, там, римской культуре, человек ел, в основном, хлеб, оливковое масло и какое-то, не сильно дорогое, вино — вот, это его база ежедневного потребления. И, вдруг, оказывается, что, через это, Бог готов преподавать тебе невероятные дары — Самого Себя.

Соответственно, про переход из, скажем так, одного формата в другой — ну, тоже простая вещь. Мы наблюдаем эту логику перехода и внутри, вот, этой долгой традиционной христианской культуры. Более того, в чём, опять же, проблема... почему у нас, в своё время, так это оказалось остро между иконопочитателями и иконоборцами?

Это мы сейчас привыкли видеть икону в формате каких-нибудь поздних Комнинов и Палеологов... что-то, вот, такое... Владимирская икона Божией Матери. Но, посмотрите, как выглядит Никейский Ангел, так называемый — это очень классическое античное изображение. Посмотрите на какие-нибудь фрески в раскопанных помпеях и на раннюю иконографию в том же самом Риме — и мы увидим, что они идентичны. Во всём. То есть, христианству понадобилось время, чтобы переварить, переговорить, передумать эти формы, чтобы они наиболее тонко соответствовали подаваемым смыслам. Но, если их не переговаривать, не передумывать и не переваривать, то с ними ничего и не произойдёт — они так и не станут готовы к передаче этих смыслов.

Поэтому, очевидно, — повторюсь — на протяжение всей своей истории, христианство продолжает говорить о Евангельской вести всеми доступными, технически и культурно, ему средствами.

Но, вот, я подозреваю, что если Нонна из Хмима не так, чтобы все массово почитали, то «Страсти Христовы», наверное, посмотрели почти все и каждый. И для огромного объёма людей — это грандиозное свидетельство о Евангельских событиях. Опять же, многие, вообще, перед собой поставили эти вопросы — вот, только после такого просмотра.

Во время оно, мы как-то с Вами вспоминали мюзикл «Иисус Христос — суперзвезда»...

М. Борисова

— О, да...

О. Александр

— ... ещё более, как кажется, неочевидное произведение, которое тоже для многих, вообще, открыло глаза на факт существования Евангельского мира! И на личность Христа, как такового.

Не вопрос — про то, как Он там изображён, а вопрос — про то, что это, вдруг, стало «точкой входа»! То есть: «А, вот, Тот, о Ком здесь говорится... так, Он, на самом деле — каков?» И таких разговоров — точно должно быть много. Не все из них будут успешны. Не все из них будут корректно догматичны, корректно традиционны, и далее, далее, далее... но если их не будет... то есть, как бы — новые формы выковываются только в процессе ковки. Там будет, явно, точно много шлака... но это... неизбежно.

М. Борисова

— То есть... если представить себя в толпе апостолов, которые слушают притчи и, прям, скажем, довольно оригинально их понимают, то мы вправе сказать, что... скажем... классическая художественная литература, которая ставила себе задачу неких интерпретаций евангельских сюжетов, с целью, всё-таки, попробовать дать своё толкование, не богословское... вот — проблема небогословских толкований.

Вот, есть такие... опасные, что ли... предметы — такие, как бритва...

Например, «Иуда Искариот» Леонида Андреева. Сейчас, возможно, в нашей аудитории не много найдётся людей, которые читали и размышляли над этой книгой, но... скажем... несколько десятилетий назад, когда её открывали для себя интеллигентные молодые люди конца 60-х — начала 70-х годов прошлого века, она вызывала в них целую бурю — и мыслей, и эмоций, и возражений, и принятий... и... я знаю людей, которые, через призму этого художественного вымысла, и частного восприятия писателя, воспринимать начинали Евангельское повествование. Потому, что, чем талантливее изложение, тем сильнее оно может сдвинуть ракурс.

Вот... когда мы говорим о каких-то новых формах подачи евангельского текста, всегда я вспоминаю, вот, эту историю. Потому, что многих моих знакомых, в своё время, смутила эта книга. Хотя, книга, на мой взгляд, великолепная, и ход мысли автора — очень близок современному человеку, которому очень хочется допридумывать аз Христа ещё очень много, чего.

О. Александр

— Ну... здесь важная вещь — мы можем, в этом смысле, даже не ходить за примерами, типа Андреева или, соответственно, там, булгаковского «Мастера и Маргариты»... а пойти и даже по значительно, как кажется, более далёким сюжетам. Ну, то есть... условно... взять и вспомнить какого-нибудь всего Достоевского, который, в этом смысле, всё равно, идёт по евангельской логике!

Вот, его какой-нибудь... там... и блудный сын... и множество других евангельских образов, к которым он регулярно возвращается — и они никак не артикулированы в тексте. То есть, перед нами, вот, этот гниющий, разлагающийся Петербург... какие-то его эти социальные низы... какие-то самые неприглядные и отвратительные, как кажется, вещи, где разыгрывается евангельский притчевый сюжет — абсолютно, от начала до конца.

То есть... здесь, просто, важная мысль, что... в принципе, всё, что хочешь, может стать и мостом, и искушением. Вот, любой, абсолютно — и текст, и форма, и тип подачи...

Опять же, ещё раз возвращаясь к иконопочитателям и, соответственно, к иконоборцам — за иконоборцами стояла своя часть правды. Они видели, насколько, для огромной части аудитории, это — не мост, а искушение. Насколько, для многих, на этом и заканчивается Богопочитание. То есть, иконопочитание = Богопочитание... поэтому, значит, этот узел надо рубить.

Вопрос — сложнее. Как бы... формы — существуют, ориентируясь, конечно, под корректное восприятие. Ну, и, более того — под то, что, в общем-то, они не существуют в вакууме. Всякая форма сопровождается — человеком. Всякий текст, всякая форма — сопровождается интерпретацией, подсказкой, направлением, определённой наводкой... да? Как бы... собственно, евангельский текст у нас почти не существует без комментариев!

М. Борисова

— Ну, одним словом... не зря Спаситель так часто повторял Своим ученикам: «Не бойтесь!» — по-видимому, нужно припомнить, что это, наверное, относится и к нам.

Спасибо огромное за эту беседу!

Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, был сегодня с нами в программе «Светлый вечер».

С вами была Марина Борисова.

До свидания! До новых встреч!

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «4-е воскресенье по Пятидесятнице». Священник Стахий Колотвин
• «Погода» в семье». Священник Дмитрий и Ника Кузьмичевы
• «Златоустовский монастырь». Анастасия Хондзинская, Мария Коробова

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов