«Кто такие православные зумеры»

Гость программы — Данила Шлапаков, магистрант кафедры философии религии и религиоведения философского факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, экскурсовод Дома А.Ф. Лосева.

Ведущий: Алексей Козырев

---

А. Козырев

— Добрый вечер, дорогие друзья! В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи» и с вами ее ведущий Алексей Козырев. Сегодня мы поговорим о православных зумерах. У нас в гостях магистрант кафедры философии религии и религиоведения философского факультета МГУ, экскурсовод Дома Лосева — Данила Шлапаков. Здравствуйте, Данила.

Д. Шлапаков

— Доброго вечера.

А. Козырев

— Помимо того, что мы с вами причастны одной корпорации Московского университета, Дом Лосева мне тоже глубоко небезразличен. Это место, в котором мы часто бываем, собираемся, устраиваем семинары. Поводом для нашей сегодняшней беседы является интересный проект, с которым вы меня познакомили, Институт развития интернета этот проект делает, проекта, который называется «Православные зумеры». Во-первых, давайте договоримся о понятиях, кто такие зумеры?

Д. Шлапаков

— Когда я обратился к авторам проекта, мне дали чёткий ответ: это люди, которые родились, начиная с 1996 года и позже. Мы руководствовались примерно таким представлением о зумерах.

А. Козырев

— То есть моя внучка, которой полгода, она тоже зумер?

Д. Шлапаков

— Нет, там уже есть поколение альфа, они, по-моему, с 2012 года.

А. Козырев

— То есть те, кто не родился с 96-го года по 12-й, радио выключают и нас не слушают, да?

Д. Шлапаков

— Зумерами не являются.

А. Козырев

— Но, с другой стороны, может быть, им интересно, что ж это за поколение такое, что это за люди и вообще, как с ними жить, как общаться, тем более, что у многих людей дети — вот эти самые зумеры, а у кого-то, может быть, прости Господи, и внуки.

Д. Шлапаков

— Вполне вероятно, да.

А. Козырев

— И им приходится с ними говорить о жизни, объяснять, как жить, а, может быть, и водить в храм, показывать красоту православного богослужения и разговаривать о вере, кому-то объяснять, что это интересно. А кто-то, может быть, сам из зумеров уже приходит из школы или из храма и говорит: «Бабушка, я вот сегодня был в церкви, на литургии — ты знаешь, так здорово, так круто!» Такое бывает?

Д. Шлапаков

— Я таких случаев не слышал, чтобы человек не из православной семьи или же не из христианской семьи приходил вот так и рассказывал о том, что он испытал интересный опыт. Было такое, что из протестантов люди в юном возрасте переходили как раз таки в православие.

А. Козырев

— Видите, у нас с вами всё-таки разные поколения, поэтому я могу сказать, что в моём поколении таких случаев было очень много, когда молодые люди, студенты приводили в храм своих родителей, приводили к Причастию, родители впервые исповедовались, причащались, потому что был вот этот бум, если можно назвать это бумом, а, по-моему, это, в общем-то, нормальная такая ситуация постсоветская.

Д. Шлапаков

— Я тоже хотел вспомнить это слово: бум, который был.

А. Козырев

— Да, когда происходило возвращение веры в общество, такое распечатывание алтарей и, действительно, молодые люди, поскольку они более активны, более мобильны, более открыты всему новому, воцерковлялись раньше своих родителей, которые оставались какое-то время в советской, в коммунистической парадигме. И было очень много случаев, когда таким образом родители воцерковлялись. Есть и какие-то абсолютные примеры, близкие к святости — вот Женя Родионов, почитание юноши, солдата, который в Чечне отказался снять крестик, был убит за это. И здесь уже мать, по сути, обращалась к своему сыну, как к такому духовному наставнику в вере. Но, наверное, времена меняются, сейчас другое поколение, и поэтому мы как раз хотим поинтересоваться и поговорить о том, как живет это поколение, тем более, что этот проект мне показался достаточно интересным. Правда, пока далеко не все ролики смотрел, но это такие фильмы небольшие, по полчаса, где показано, как живет православная молодежь, и не только православная молодежь, потому что первый фильм, вот я начал смотреть, он начинается с такой тусовки, где совсем, казалось бы, не православная молодежь, а люди с проколотыми частями тела, прости Господи, и вдруг выясняется, что кто-то из них говорит: «Я верю в Бога, я верю в Иисуса Христа, хожу в церковь», кто-то говорит, что «я верю во все, что угодно», интересное такое начало. Как вам вообще кажется, что-то меняется, этот уровень религиозности, интерес к вере, он растет, он падает? Вот как ощущает себя это поколение, нужна ли ему вера в Бога?

Д. Шлапаков

— Я должен сказать, что точно нужна (правда, не всем), но из тех, с кем мы встречались, конечно же, нужна.

А. Козырев

— Вы там участвуете как один из ведущих?

Д. Шлапаков

— Да, я один из ведущих. Всего нас четверо ведущих, классическое деление: мальчик-девочка, мальчик-девочка. И вот одна пара отправляется в одни города, другая пара отправляется в иные города. Мы побывали и во Владивостоке, наши коллеги побывали в Архангельске, во Пскове, мы побывали в Заречном и так далее, и так далее. Я бы хотел сначала сказать про сходство и различие того, что православная молодежь приводит в православие своих родителей. Среди наших героев много таких, на самом деле.

А. Козырев

— То есть это есть всё-таки сейчас, да?

Д. Шлапаков

— Есть, есть. Просто я неправильно сначала вас понял, что мало кто приходит в очень близком к детскому возрасту, а я из героев советского времени всё-таки именно вспоминаю, когда люди в детстве обращались к православию, а тут уже больше речь, наверное, идёт о возрасте 17-18 лет, такой уже поздний подростковый период.

А. Козырев

— А что этому способствует, если не родители? Школа изучение основ православной культуры в школе? Или, может быть, встречи какие-то с ровесниками, со старшими?

Д. Шлапаков

— Как правило, да. Когда среди ровесников появляются люди, это называется «молодёжки», которые есть у нас при храмах, и вот люди знакомятся с кем-то из «молодёжки», начинают ходить на посещение, может быть, это никак не связано даже с самим православием — например, обсуждение Онегина, как нам рассказывали в Питере, или же разбор фильма в каком-нибудь киноклубе.

А. Козырев

— Это в храме происходит?

Д. Шлапаков

— По-разному. Иногда это происходит в причте (в доме при храме), иногда это происходит, как я понимаю, в самом храме, и вот эти самые зумеры приходят, видят иконы, они и в доме причта, конечно же, есть, и тут оживают те вопросы, которые они обычно сохраняют при себе, начинают их задавать, и православие как раз таки даёт им некоторые ответы.

А. Козырев

— Православие в лице таких же молодых людей, да?

Д. Шлапаков

— Да, в лице таких же молодых людей, зачастую даже это могут быть именно молодые священники, их матушки, и через такие молодые примеры и развенчиваются стереотипы и мифы, которыми полно наше общество, и развиваются эти мифы в глазах молодых людей, они видят, что их не гонят из храма и то, что это не какая-то сплошная грусть и печаль, а, напротив, что это радость. Это пробуждает их сердца, и они как минимум испытывают интерес. Были примеры, когда люди долго ходят в храм, но, например, не приступают к Причастию, они готовятся к этому, для них это целый важный путь. Но большинство наших героев — люди, которые живут вместе с Церковью, которые регулярно причащаются.

А. Козырев

— То есть они готовятся в плане катехизации, есть какие-то курсы, программы катехизации, или это просто вот такая внутренняя подготовка?

Д. Шлапаков

— Где-то это действительно курсы катехизации. Вот мне запомнилось, может быть, потому что больше всего впечатлило, это как раз-таки Санкт-Петербург, там движение есть «Феомолодёжь», и вот герои оттуда как раз говорили о программе катехизации. В другом месте, это атомный городок небольшой — Заречный в Свердловской области, там была личная встреча с самим священником, бесед с отцом Вячеславом. Ну и должен сказать, что в Санкт-Петербурге более развито само молодёжное движение. Там уже очень много у них программ различных, те же самые киноклубы и читательские вечера.

А. Козырев

— А как вы оказались в этом проекте?

Д. Шлапаков

— Удивительным образом, благодаря нашему факультету. Наш преподаватель, Михаил Сергеевич Киселёв, активно следит за тем, что происходит в информационном пространстве интернета, и он обнаружил на одном из сообществ публикацию, где заявлялось, что ищут ведущих для документального сериала, желательно невоцерковленных, которые могли бы принять участие в путешествии по России в ходе исследования православной молодёжи. И мне Михаил Сергеевич сказал: «Данила, отзовитесь, может быть, у вас получится». А у нас как раз завершился новый курс кафедральный, где мы рассматривали, как делать научно-популярные проекты религиоведческие, это была инициатива Михаила Сергеевича.

А. Козырев

— А кем вы себя почувствовали, когда там оказались? Исследователем религии или всё-таки одним из? То есть одним из тех православных зумеров, которые живут этой жизнью и которые предстают в фильмах как люди, которые обращаются к Богу в поисках какого-то ответа о смысле жизни?

Д. Шлапаков

— Ваш вопрос прямо-таки ребром, потому что изначально, когда я только присоединялся к проекту, я зашёл с позиции, что я агностик, в смысле, что агнозис — это отрицание познания, то есть, что я признаю непознаваемость существования Бога.

А. Козырев

— Ну, я всегда говорю, что гностики — это еретики, поэтому агностики — это уже хорошо, потому что это люди, которые всё-таки не впали в ересь древнего христианства, поэтому у них есть шанс на выбор правильного пути.

Д. Шлапаков

— Но при этом я должен сказать, что признание непознаваемости Бога при этом не отвергает путь того, что я могу признать себя православным.

А. Козырев

— Тогда все православные — агностики: все православные признают, что сущность Божества непостижима. Мы не можем познать Бога по Его сути. «Бога невозможно видети, на него невозможно и очима ангельскими взирати», — как поётся в панихиде. То есть что же мы можем сказать? Мы — не Моисей, который даже не лицом к лицу, но Бога увидел на горе Синай, где Бог давал ему заповеди. Но в каком-то смысле мы знаем, чего мы не знаем, как говорил Сократ: «Я знаю, что я ничего не знаю». И это уже делает нас не совсем агностиками.

Д. Шлапаков

— Да, как раз на этой философской тонкости я и сыграл. В том смысле, что для тех, кто отбирал людей к проекту, я предстал агностиком, но одновременно, если вдаваться в детали, то можно говорить о том, что я — православный человек.

А. Козырев

— Я недавно обсуждал вопрос со своими родственниками: племянник 12-го года рождения, зумер он или не зумер? Ответа на этот вопрос мы так и не дали. Видимо, ему надо посмотреть вот эти ваши ролики в интернете, и если он отзовется на них, то, наверное, зумер. Если нет, значит, это уже следующее поколение и надо делать следующий проект уже для более молодых, которые успеют к тому времени подрасти. Ну, а то, что вы говорите о своем поиске духовном, я почему-то вспомнил общение с замечательным нашим дирижером, народным артистом Советского Союза Владиславом Александровичем Чернушенко, руководителем Ленинградской академической капеллы, который рассказывал мне, что первый раз он перекрестился на похоронах Георгия Васильевича Свиридова, поскольку он исполнял музыку Свиридова, я сам был на «Всенощной» Рахманинова, но и на его исполнении Свиридова тоже был в консерватории. Я думал, что если человек исполняет церковную музыку, значит, он верующий, он православный человек, но это вовсе не означало того, что это было так, и его приход к вере для советского человека был очень долг и труден, и часто бывает человеку трудно лоб перекрестить, хотя он очень симпатизирует и верующим людям, и храму, и входит в храм, а потом, на следующем этапе, ему не так просто войти в этот ритм церковной жизни, приступить к Таинствам. Видимо, Таинство Крещения многие прошли в детстве, а вот Таинство Причастия уже требует сознательного отношения, сознательного выбора. Но я думаю, что среди тех, с кем вы общались в рамках этого проекта, люди разного опыта в религии, в вере. Какое сложилось у вас впечатление об этих молодых людях? Вы подружились с кем-то из них, с кем-то вы, может быть, общаетесь вне съемочного процесса?

Д. Шлапаков

— Да, со многими удалось обменяться контактами, поддерживаем связь в соцсетях. Вот буквально второго дня, позавчера, мне написал один из наших героев, рассказал о том, как он в 27 лет пришел в Церковь, хотя до этого считал себя православным христианином, но не участвовал в ритме жизни Церкви, только вот с 27 лет, и он мне рассказал свою личную историю.

А. Козырев

— Что-то сподвигло его, что-то произошло в жизни?

Д. Шлапаков

— Да — он иначе понял роль Христа. Он воспринял Его как действительно историческую Личность, явленную не в виде какой-то легенды, но воплощение Самого Бога, что сыграло важную роль в жизни этого молодого человека.

А. Козырев

— Как говорится, «страшно впасть в руки Бога живаго», то есть вот он впал в эти руки. Ну а что-то подтолкнуло его к этому?

Д. Шлапаков

— Как я понял, никакого фатального тяжелого события не произошло.

А. Козырев

— Дело в том, что часто в сознании мы ждём пинка, вот нас нужно пнуть как следует, и таким пинком может быть болезнь, как у Константина Леонтьева, когда в сорок лет он заболел холерой, как ему показалось, он помолился и выздоровел, но помнил, что это вмешательство Божьей Матери, и он дал обет стать монахом. Но вот такой пинок был, который заставил его переосмыслить свою собственную жизнь. Но бывает и без пинка, да?

Д. Шлапаков

— Да, бывает. Это не настолько частая история, но бывает. Без пинка просто у человека была череда сомнений, разрешение которых он нашёл в Церкви. А вот по поводу пинка мой учитель истории в школе часто говорил: «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится». И при этом должен отметить, что многие пришли в Церковь после тяжёлого события, могли различного рода трагедии произойти, это известная вещь. Но очень важно, что и апостол Пётр, отрёкшись три раза, только тогда обливается слезами и просит прощения. Вот это и есть то самое покаяние и одновременно самое полное признание, но не каждому оно даётся. Тем людям, с которыми мы общались, эти замечательные православные зумеры, довелось прийти к этой встрече в ходе тех или иных событий личных, у каждого свои.

А. Козырев

— А насколько искренни они в рассказе об этих встречах? Потому что ведь можно в каком-то смысле имитировать и духовный опыт, и значимость, когда человек, испытывая какие-то ожидания взрослых, начинает говорить на том языке, на котором хотят его услышать. Насколько искренне герои ваших фильмов, ваших роликов живут?

Д. Шлапаков

— Очень по-разному, и надо помнить, что это всё происходит под камерами. Начиная с первого дня съёмок, я сразу же заметил на себе это изменение, работая перед камерой, и когда ты без камеры. Но ещё сильнее это прослеживается на героях, потому что может быть такое, что в одном из эпизодов нам молодой человек говорит о том, что вот с утра он решил пойти в церковь и пропустил первые часы своей работы, а потом выясняется, что это его отец привёз в церковь, при этом уехал, а вот паренёк остался. Это одна история.

А. Козырев

— Видимо, сильно провинился, нашкодил, да? И папа решил провести воспитательную работу.

Д. Шлапаков

— Вероятно, скорее всего, так. Но есть примеры совсем иные, когда людям трудно говорить на камеру о своём опыте, очень трудно говорить, и уже открываются люди, когда говорят «стоп-мотор», или же когда они боковым зрением видят, что камеры сошли с них, тогда люди раскрываются иначе и могут сообщить что-то. Конечно, для этого всё равно нужна беседа.

А. Козырев

— Интересное наблюдение одного героя, оператора, по-моему, где он рассказывает, что с детства вырос в храме, у него отец — священник, и только вот сегодня, снимая вход в храм человека, он как бы в первый раз вошёл в храм, потому что увидел себя со стороны. Такой опыт отстранения, как говорил Шкловский, то есть надо занять какую-то странную позицию по отношению к самому себе и посмотреть на себя, как на другого. Ты привык жить так, а сегодня ты в каком-то смысле делаешь это темой своего эстетического наблюдения, и здесь возникает вот этот зазор, да?

Д. Шлапаков

— Да, и, наверное, этим зазором больше удаётся руководствоваться мне во время съёмок, потому что он формируется в ходе нашего философского образования, и профдеформация очевидна.

А. Козырев

— То есть философия всё-таки сильно деформирует, да?

Д. Шлапаков

— Сильно, чрезмерно, я бы сказал.

А. Козырев

— А в чём это выражается?

Д. Шлапаков

— Я это часто объясняю одним примером про основной род нашей деятельности, когда мы знакомимся с историей философии. Мы берём какого-то автора и чтобы его понять, как мне кажется, мы всё-таки должны принять его позиции, принять его основные высказывания, только после этого нам откроется система в полной своей воплощённости.

А. Козырев

— То есть это как мемы в интернете: «я Платон», «я Аристотель», «я Спиноза», «я Лейбниц».

Д. Шлапаков

— В некотором роде, да. Понятное дело, что потом сразу же происходит процесс отстранения, наблюдения и о критическом подходе, до тех пор, пока ты внутри, внизан в этот текст, не может быть и речи.

А. Козырев

— Критический подход всегда возможен с какой-то позиции, то есть мы не просто критикуем, а критикуем, исходя из чего-то другого. Например, мы оцениваем философа с точки зрения нашей христианской веры или с точки зрения какой-то идеологии, которую мы усвоили (марксистко-ленинской, допустим). Просто так быть критиком непродуктивно и неинтересно. Критиковать, быть всегда против, Баба Яга — за, а я — против. Критика всегда предполагает сформированную выраженную позицию.

Д. Шлапаков

— Да, несомненно. Это, конечно же, взгляд одной системы на другую систему, но на одну систему, которая является в некотором становлении, она развивается.

А. Козырев

— В этом и проблема, что многие историки философии этой позиции не имеют, и в этом они мало отличаются от современных людей, которые часто тоже такой позиции не имеют. Вот как ты живешь? А я не задавался этим вопросом. Многие молодые люди просто на этот вопрос не знают, что ответить. Вот вас там спрашивают: зачем вы пришли на философский факультет? И вы отвечаете что-то в фильме.

Д. Шлапаков

— Да, я отвечал, зачем я на философском факультете: меня интересовало, кто такой человек? Насколько я себе мог представить этот вопрос в 17-18 лет. Другое дело, что потом ответ на этот вопрос и сама постановка вопроса сильно изменилась и продолжает меняться. Некоторые ответы я получил, исходя из той же самой профдеформации, а именно — кафедры философии религии и религиоведения. Вот год назад для меня человек — это было существо ритуальное.

А. Козырев

— Ритуальное, то есть совершающее ритуал, включённое в культ?

Д. Шлапаков

— Да. Это существо, которого отличает то, что у него есть определённый культ и воплощение его в виде ритуала. Сейчас уже, благодаря в том числе, и работе в Доме-музее Лосева, конечно же, человек — это то существо, которое руководствуется мифом, оно живёт в мифе, оно является его воплощением. Здесь надо вспомнить самого Лосева: в мифе не как сказка и выдумка какая-то, легенда, былина, а миф как подлинная реальность, миф как чудо. Дальше мы можем сказать: миф как сама жизнь. Это то, что как раз отличает человека. В том числе тут уже соединяется это с ритуальностью, через которую миф себя являет.

А. Козырев

— Это уже какой-то ответ на тот вопрос, который вы для себя поставили, придя на философский факультет. Давайте мы поговорим об этом во второй части нашей программы.

А. Козырев

— В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи», с вами ее ведущий Алексей Козырев и наш сегодняшний гость, магистрант философского факультета МГУ, экскурсовод Дома Лосева — Данила Шлапаков. Мы говорим сегодня о православных зумерах, ну просто потому, что есть такие люди — зуммеры, это те, кто родился с 96-го по 12-й год, и потому что есть такой проект, который реализуется Институтом развития интернета, в интернете нашим любимом, куда же мы без него, у нас вся жизнь там проходит уже почти. Иногда, правда, мы в храм приходим, православные люди, в храм пока в интернете нельзя приходить, и я надеюсь, что не будет никогда такого, что храм просто будет в интернете. Вот храм, все-таки он и есть храм, туда надо ножками дойти, постоять там как следует, помолиться, причаститься, если Бог даст. Но в интернете можно рассказать о храме, в интернете можно рассказать о вере, о том, как человек приходит в храм. Раньше это делали писатели, поэты, потом немножко кино этим занималось, а вот теперь ещё и интернет к этому подключился, появляются какие-то интернет-проекты, где молодёжь сама про себя что-то рассказывает и пытается ещё как-то себя анализировать. Ну вот вы сказали про то, что человек — это существо ритуальное, и человек — это существо, которое живёт в мифе, используя формулу Алексея Фёдоровича Лосева. А в реальности оно живёт, или только в мифе?

Д. Шлапаков

— Несомненно, потому что реальность и пронизана этим мифом, а точнее, миф пронизан реальностью, тут взаимооборотные эти вещи, которые трудны друг от друга отделить.

А. Козырев

— То есть, вообще говоря, миф в каком смысле: как некая чудесная история, да? История жизни, линия жизни всегда чудесна, потому что она иногда непряма, в ней есть некие повороты, некие чудесные случайности. А вот во время съёмок проекта у вас были какие-то встречи с таким, не совсем обычным, когда вы понимали, что что-то чудесное происходит?

Д. Шлапаков

— Да, это было в прекрасном городе Владивостоке, на одной из его окраин. Мы с отцом Дмитрием и с «молодёжкой» Владивостокского прихода отправились на море Охотское, там была вечерняя молитва, и мы искупались в Охотском море.

А. Козырев

— Прямо на берегу моря была молитва?

Д. Шлапаков

— Да, там кто-то уже был разутый, потому что там песок, камушки. И более того (по-моему, это попало в выпуск), я видел Крещение в море, которое проводил отец Дмитрий. Во Владивостоке это частая вещь: как только становится тепло, все Крещения, как правило, проходят в море.

А. Козырев

— Я тоже был на литургии на берегу моря, которую служил митрополит Вениамин тогда, это был алтарь, антиминс, я испытал это ощущение тоже там, во Владивостоке, поэтому представляю себе. А что же там чудесного было? Просто необычность вот этой среды, ситуации или что-то другое?

Д. Шлапаков

— Там была такая ситуация, что после того, как мы помолились, мы отправились в море купаться, я заплыл чуть дальше других, там неглубоко было, я остановился и смотрел на горизонт. Должен сказать, что моей самой любимой картиной является пейзаж «Степь» Куинджи, где как раз таки чувство бесконечности и заворожённости ею впечатляет. И то же самое произошло во Владивостоке после этой молитвы, когда я посмотрел в горизонт, вечно уходящий, и мне кажется, это было что-то похожее на встречу.

А. Козырев

— Это была «Степь» Куинджи?

Д. Шлапаков

— Это была она.

А. Козырев

— Вы же из этих мест примерно, с юга, да? Куинджи родился в Мариуполе, художник тоже юга.

Д. Шлапаков

— Да, и я южный человек во многом, наверное, поэтому мне этот образ очень был близок. Но самое главное, что в этом уходящем горизонте ты ощущаешь величие этого мира, его многогранность, его одновременно с этим неделимость в горизонте, и одновременно ты ощущаешь себя как бы представленным перед этим миром, как можно предстать перед Богом, и вот этот опыт был особенным.

А. Козырев

— То есть как у отца Сергия Булгакова в «Свете невечернем», когда он закат на Кавказе наблюдает, тоже являясь агностиком, атеистом, потерявшим веру, и вдруг этот закат ему говорит, что есть Кто, а не что, то есть этот мир имеет своего Творца, вот он это явно почувствовал, именно, переживая это ощущение солнца, природы, заката. Это сильное ощущение, такая естественная теология.

Д. Шлапаков

— Да, его трудно передать словами, потому что легко уйти в эстетизацию, легко уйти, напротив, в какой-нибудь крайне мистический опыт, а можно уйти вовсе и в пошлость, что тоже дело частое. Мне не хотелось бы уходить ни в один из этих векторов.

А. Козырев

— Но это было не в процессе записи, скорее, вне камеры, вне вот этого действа, да?

Д. Шлапаков

— Да, это было за кадром, когда мы уже встретились с отцом Дмитрием и его приходом в неформальной обстановке, просто чтобы вместе поесть, пообщаться, узнать друг друга поближе. Надо признать, что во многих местах, куда мы приезжали, к нам относились очень гостеприимно, и было интересно поговорить с нами, в первую очередь, не как с людьми с киноаппаратом, а как с людьми лично, имеющими или не имеющими отношение к Церкви, отношение к Христу, и тут мы встречали всегда очень тёплый приём. В том числе во Владивостоке, нас позвали к морю, много дней нас звали к разным местам, мы везде побывали практически, это были частые встречи вне камеры, и на одной из таких встреч была эта молитва.

А. Козырев

— А проект уже закрыт, всё снято, или ещё впереди какие-то новые вершины, новые съёмки, новые откровения?

Д. Шлапаков

— Дальнейшие планы продюсеров и авторов проекта мне не столько известны. Сейчас мы говорим о том, что проект завершён, двенадцать эпизодов документальных лежат в интернете, можно посмотреть, и на этом история закончилась.

А. Козырев

— Но воцерковились зумеры-то православные?

Д. Шлапаков

— Большинство у нас были воцерковлены. Вы имеете в виду ведущих?

А. Козырев

— И про ведущих, в том числе. Мы, скорее, говорим про поколение.

Д. Шлапаков

— Трудно говорить о целом поколении, потому что мы ездили на те места, где сформированы молодёжные сообщества уже при храмах.

А. Козырев

— А молодые люди рассказывали, как их воспринимают в школе, в быту, в институте? То есть вот приходит человек и говорит: «Я православный». Или, может быть, наоборот, мне показалось, что в одном из роликов, где девочка с каким-то изделием в носу говорит: «Я православная, в храм хожу». Ну, а что ж ты тогда так выглядишь-то странно, зачем вся эта бутафория? Ты хочешь быть как все, не отличаться от этого, немножко такого бесовского, на минуточку, окружения, и при этом ты хочешь быть православным. «У меня крестик есть, — она говорит, — давайте я вам покажу». Но вспоминается известный анекдот: «Ты или крест сними, или вот...» Нет такого ощущения, что люди под камеру говорят о вере, а потом приходят к себе в школу и говорят: «Да подумаешь, это всё ерунда, это бабушка меня заставила»?

Д. Шлапаков

— Нет, такого ощущения не было. Другое дело, что наше поколение, которое можно именовать зумерами, более свободно относится к таким элементам, как тот же самый пирсинг, татуировки, одежда. Но тоже зависит от того, что это за личность, на каком она этапе. Вот у нас были примеры, где девушка может иметь пирсинг, но для неё немыслим пирсинг в виде крестиков, она к этому очень яро отрицательно относится, невозможно такого вообразить. Одновременно с этим мы видим девушку, которая будет менее броско одета, но у неё будут серёжки с крестиками, и для неё это вполне себе приемлемый элемент. Есть примеры, когда в запавшем мне в душу в Санкт-Петербурге девочка рассказывает о том опыте, что она, с розовыми волосами, ярко и эпатажно одетая, пришла в храм и поняла, что это есть вызов: «обратите на меня внимание, полюбите меня такой», но в храме она чувствует, что и без этого всего нужна, она и так получает эту любовь. И постепенно-постепенно-постепенно она пришла к тому, что некоторые элементы этого убранства ушли. И мы уже с ней виделись, когда осталась какая-то часть пирсинга, не вся, что-то ушло, но это уже девушка в длинном платье, немного такого сарафанного типа, очень изящна, очень красива, воздушна и женственна. И вот она нам рассказала свою историю о том, что ей церковь помогла прийти к собственной женственности, а до этого было полное её отрицание.

А. Козырев

— Ну потому что мы очень много задумываемся об имидже, а имидж — это всегда что-то неподлинное, это то, что мы делаем напоказ, мы хотим выглядеть вот так, мы хотим, чтобы нас заметили, мы хотим отличиться и для этого мы прибегаем к имиджу, а надо быть самим собой, и вот здесь, видимо, обращение к Богу ей помогло выстроить вот эту внутреннюю красоту, которая у каждого человека есть, а у девушки молодой-то — тем более, если она не злоупотребляет, если она нормально живёт, вот эта внутренняя красота, она светится, просто лучится из человека. И действительно, это часто бывает, ведь в храм приходили люди, есть масса и в русской литературе описаний, и буквально засматривались на девичью красоту. Кто-то знакомился, кто-то влюблялся, кто-то потом семейные пары создавал, потому что в храме ему виделся человек красивым.

Д. Шлапаков

— Что такое девушка в то время, когда она молится? Это частый предмет наблюдения русской литературы — красота этого момента и красота девичья, в том числе.

А. Козырев

— На Пасху многие ходили похристосоваться, это был такой момент, когда можно было.

Д. Шлапаков

— Ну вот я бы хотел в контексте имиджа вспомнить фрагменты из Алексея Фёдоровича Лосева о том, насколько это действительно важная вещь. У Алексея Фёдоровича это было в «Диалектике мифа». Приводится пример священника, к которому на исповедь зачастила одна девушка. В общем, понравился он ей, она ему тоже в ходе частых исповедей, и в какой-то момент они объяснились друг другу. Но этот союз был невозможен в силу уже службы священника (нет, значит, это был монах, наверное). Но суть в чём? Когда он выбрал путь к её сердцу, снял с себя религиозное облачение и пришёл к ней, как говорится, по гражданке, он пришёл в обычном костюме, то вся любовь пропала. Он отмечает, что «она была безумно холодна». Это был какой-то из товарищей Алексея Фёдоровича Лосева. Она не приняла его, а он не принял этой нелюбви.

А. Козырев

— Вот вы вспомнили Алексея Фёдоровича Лосева, «Диалектику мифа», мифологичность одежды, костюма. Иногда говорят «дресс-код убивает личность», а всё-таки в храм ходят в определённой одежде, и некоторые священники даже говорят: «Ну, вы, конечно, можете прийти в брюках, но тогда вам придётся напялить на себя вот эту тряпку, которая у нас там на входе лежит, а это неэстетично. Лучше придите в платье нормальном, в юбке красивой, чтобы вам не пришлось потом в таком комичном наряде стоять на литургии». Действительно, одежда имеет значение, она формирует вот такой духовный облик человека. Я хотел спросить об Алексее Фёдоровиче Лосеве, вы стали участником проекта «Православные зумеры», стали отчасти случайно, потому что вам преподаватель порекомендовал поучаствовать, но в Дом Лосева вы пришли раньше, и вы там уже работаете четвёртый год. Ну, наверное, понятно, что студенту надо подработать, какие-то денежки платят небольшие, но есть ли в этом и служение ваше, что вы не просто так подрабатываете, а нашли для себя какое-то очень значимое место?

Д. Шлапаков

— Да, действительно. У нас многие работники в Доме Лосева отмечают, что есть элемент служения. Для себя я должен сказать, что к счастью или к сожалению, оно есть. К счастью — это то, что у меня есть возможность служения и самой философии в таком её воплощении популяризаторском в виде экскурсий, и одновременно служения самой фигуре Алексея Фёдоровича Лосева.

А. Козырев

— Он был в тайном постриге — монах Андроник. В советское время, это было в 20-е годы, когда по обоюдному согласию с женой, Валентиной Михайловной Лосевой, они приняли тайный постриг как Афанасия и Андроник.

Д. Шлапаков

— Да, и архимандрит Давид, которого в 13-м году с Афона разослали и других имяславцев-монахов, оказался у них в квартире, и постриг их в монашество.

А. Козырев

— А вы рассказываете о Лосеве, проводите экскурсии? Там есть музей небольшой.

Д. Шлапаков

— Да, у нас небольшой музей, три зала, где мы наиболее полно стараемся отразить личность Алексея Фёдоровича. Тут можно вспоминать разные слова: и последний философ Серебряного века, и неоплатоник, и богослов, монах, или же просто философ. Но, как говорит сам Алексей Фёдорович в 34-м году, в предисловии он это пишет: «Что мне поделать, если я не ощущаю себя ни идеалистом, ни материалистом, ни кантианцем, ни гуссерлианцем, ни мистиком, ни голым диалектиком, если даже все эти противоположения часто кажутся мне наивными. Если уж и нужен какой-то ярлык, и какая-то вывеска, то я могу сказать только одно: я — Лосев!», — говорит Алексей Фёдорович, и в этом смысле полностью соответствует своей философии, философии имени.

А. Козырев

— Есть такая сказка «Колобок»: «Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл...», но Лосев ещё Бибихину говорил: «Я православный христианин». В беседах с Бибихиным это задокументировано, записано, это для него было важно, может быть, больше, чем гуссерлианец или гегельянец, или ещё кто-то.

Д. Шлапаков

— Конечно.

А. Козырев

— А вот когда вы рассказываете о Лосеве в ваших экскурсиях, наверное, и зумерам приходится эти экскурсии иногда проводить, вот какие акценты вы делаете в его личности? Всегда ведь, когда хочешь увлечь кого-то человеком, фигурой, выбираешь какие-то, может быть, самые важные, самые яркие эпизоды или мысли, или стороны человека. На чём вы, на какой крючок вы ловите эту золотую рыбку?

Д. Шлапаков

— В ходе всей экскурсии, как правило, этим является несломленность духа Алексея Фёдоровича Лосева, который, несмотря на все исторические перипетии, оставался верен своему делу, одновременно будучи православным христианином, и символ тайного монашества был у Алексея Фёдоровича Лосева на виду — его скуфейка, эта шапочка, была доступна взору всякого. Другое дело, что не каждый понимал, что это за головной такой убор, и на этот счёт тоже было много разных быличек. Это первое. Но финальным, конечно же, словом является всё-таки речь о любви, речь о поиске вечной женственности, которую Лосев в своих дневниках, в том числе, пишет именно по-немецки, отсылаясь к философии немецкого романтизма, к вечному поиску, и для Лосева это несомненно было так. Также я вспоминаю миф об андрогине. Когда Алексей Фёдорович оказывается на Беломорканале, а Валентина Михайловна, его супруга, — в Сибири, в лагерях, на лесозаготовках, то они вспоминают этот миф. Валентина Михайловна говорит: «Как такое возможно, что человечек додумался до такой великой мысли об андрогине, когда мужчина и женщина ещё не были разделены». И это, конечно же, цепляет людей. Как и православные зумеры, которые зачастую собираются в эти самые «молодёжки», они собираются для того, чтобы найти того самого человека, с которым можно будет поделиться самым сокровенным. И в этом смысле Христос оказывается Тем, Кто объединяет этих двух, как по Писанию: «Где двое или трое соберутся во имя Моё, там Я посреди них». Многие «молодёжки» при храмах и держатся за счёт того, что люди признают этот поиск. Да, сейчас это частый модерновый лозунг, что «мне никто не нужен, есть я, мне нужна моя карьера», что-то ещё, что-то ещё. А люди, которые собираются в эти «молодёжки», признают возможность для себя этого поиска, и они не отвергают, что их карьера может состояться так же, когда они найдут того самого человека, и построение семьи, — всё это возможно, в том числе, в карьере. Многие из наших героев являются блогерами. Отец Вячеслав из города Заречного изначально по специальности маркетинга обучался. Кто-то занимается дизайном. Всё это современные роды профессии, но при этом это не мешает людям быть в Церкви и даже принимать после этого ещё и сан священника, уже изменив свой род деятельности. И в этом смысле, и в ходе экскурсии в Доме Лосева людей интересует любовь, всё очень-очень просто.

А. Козырев

— История любви.

Д. Шлапаков

— Да, в данном случае это история любви в пределах одной личности Алексея Фёдоровича Лосева. А там широкий простор для того, чтобы поведать людям о разного рода любви, в первую очередь, платонической, но и, самое главное, — о христианской любви, жертвенной любви.

А. Козырев

— Лосев, кстати, любил общаться с молодежью, он читал лекции, выступал, учил античной литературе, древним языкам, обращал внимание на молодёжь в «Студенческом меридиане» печатался, в журнале, который был обращён к студентам в советское время. А как вы думаете, вот сейчас бы Лосев, если бы он обратился к православным зумерам, что бы он им сказал? Он бы вообще понял, принял вот это? В своё время для него казалось странным, что молодёжь слушает своих бардов, своих поэтов, вот Высоцкий, Окуджава. И даже Аза Алибековна мне рассказывала, он говорил: «Ну я знаю, кто вам больше нравится — Высоцкий, потому что он злее». Ну, а сейчас слушают Высоцкого и Окуджаву уже бумеры.

Д. Шлапаков

— Если не дальше.

А. Козырев

— Да, дедушки слушают Высоцкого, Окуджаву, а вот с зумером он нашёл бы общий язык? Вот он посмотрел бы на это, и что бы он сказал?

Д. Шлапаков

— Я думаю, зависит от самого зумера, потому что так же зумеру не чуждо не только слушать современные жанры музыкальные, рэп или что-то подобное, смотреть блогеров и так далее, но и Бах доступен зумеру.

А. Козырев

— Прямо вот Бах не в современной обработке, а как он есть? Бранденбургские концерты?

Д. Шлапаков

— Да, люди приходят на концерты. Более того проводят эти концерты в своих «молодёжках», они обсуждают литературу, того же самого «Евгения Онегина», это является предметом обсуждения очень важным. Люди обсуждают Писание, они обсуждают Библию. Конечно же, я думаю, Алексею Фёдоровичу было бы о чём поговорить с современными зумерами. Но, в силу своего исторического места, как Лосев говорит, «вот почему я родился тогда, а не тогда?», и в силу того, что он родился именно тогда, какие-то вещи, конечно же, остались бы недоступными и для зумеров, и для Алексея Фёдоровича при встрече их совместной.

А. Козырев

— Да, он считал себя немножко не в то время родившимся, но в то же время есть у него текст небольшой, «Сокровище мыслящих», где он, обращаясь к молодёжи, говорит: «Вали, ребята! Вали в науку, в чистое знание! Хочешь быть здоровым — вот занимайся наукой, это омолодит твой организм».

Д. Шлапаков

— Ну, сколько таких ребят у нас на факультете есть, не сказать, что это все студенты философского факультета, но есть такие люди, и для них наука — то, что даёт наивысшую радость.

А. Козырев

— Ну, вера в науку в том числе, то есть человек, когда он во что-то верит, он отличается, наверное, от такого скептика, от человека, которому всё безразлично, всё как-то по боку.

Д. Шлапаков

— Конечно. Для меня, не знаю, насколько давно, но стало личным откровением, когда я понял, что всякое знание держится на вере, это в том числе, наверное, было частью того важного шага на пути к православию — то, когда я понял, что всякое знание строится на вере, всякий разговор выстраивается на вере, я доверяю вам, вы доверяете мне. Почему я, сказав это, я рассчитываю на то, что вы меня правильно поняли? Это возможно только посредством веры и никак иначе.

А. Козырев

— «Вера — уповаемых извещение, вещей обличение невидимых», — как говорил апостол Павел. А вас узнают на улице после этого проекта?

Д. Шлапаков

— Нет, конечно.

А. Козырев

— Я думаю, что сейчас, после нашей передачи, когда мы привлечём внимание радиослушателей к этому интересному проекту, хорошо снятому, со вкусом, без пошлости, с той проблемностью, которая действительно существует и в молодом поколении, да и во всяком поколении своих проблем хоть отбавляй, начнут узнавать, автографы будут просить.

Д. Шлапаков

— Если начнётся это, Алексей Павлович, то это будет радостно лишь потому, что мне придётся спрятаться, а спрятаться сейчас можно в библиотеке.

А. Козырев

— Вот-вот. «Вали в науку, в чистое знание!» — как говорил Алексей Фёдорович Лосев. У нас в гостях сегодня был Данила Шлапаков — магистрант философского факультета, экскурсовод Дома Лосева (то есть вы знаете, куда можно прийти, чтобы пообщаться с этим человеком). С вами была программа «Философские ночи» на Светлом радио. До новых встреч в эфире.

Д. Шлапаков

— Спасибо большое.

---

Все выпуски программы Философские ночи

• «Астрономия и вера»
• «Философия труда и заботы»
• «Вера в Бога и познание себя». Игумен Дионисий (Шлёнов)