«Философский круг чтения Льва Толстого»

Гость программы — Главный научный сотрудник Института Философии РАН, доктор философских наук, Виктор Визгин.

Ведущий: Алексей Козырев

---

Алексей Козырев 
— Добрый вечер, дорогие друзья! В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи» и с вами её ведущий Алексей Козырев. Сегодня мы поговорим о Льве Николаевиче Толстом и его философском круге чтения. У нас в гостях главный научный сотрудник Института философии Российской академии наук, доктор философских наук Виктор Павлович Визги́н. Здравствуйте, Виктор Павлович.

Виктор Визгин
— Здравствуйте, Алексей Павлович.

Алексей Козырев
— Мы уже не первый раз в этой студии общаемся о разных философских проблемах, говорили и о Пришвине, и о Габриэле Марселе. Вы известный специалист по французской философии, очень много переводили, изучали, писали. Но сегодня такая необычная тема — Лев Толстой. Я знаю, что вы в последнее время увлеклись Толстым, перечитывали его, переслушивали, поскольку формат аудиокниг позволяет нам воспринимать через уши. Это ведь немножко по-другому, чем через глаза, да?

Виктор Визгин
— Да, другой ракурс. Замечаешь то, что при чтении глазами, возможно, не замечаешь.

Алексей Козырев
— Да, но ведь «в начале было слово...»

Виктор Визгин
— Да, но слово звучало, в начале было звучащее слово, речь. Речь — это как река жизни. Если перевести речь в геофизический объект, то это будет река; река всегда журчит, говорит и течёт.

Алексей Козырев
— И в одну реку нельзя войти дважды, потому что каждое слово, сказанное в следующий раз, звучит уже по-другому.

Виктор Визгин
— Совершенно по-другому.

Алексей Козырев 
— Но вот всё-таки Толстой... Как вдруг оказалось, что вы от французов и, более того, православный человек, пришли к автору, который внутри Церкви не очень почитаем? Церковь всегда видит в Толстом не покаявшегося, то есть человека, закончившего жизнь вне Церкви. Он погребён без христианских обрядов, и могила в Ясной Поляне, к сожалению, без креста, на меня она производит жутковатое впечатление.

Виктор Визгин
— Да. Я вспоминаю эту могилу — холмик, покрытый травой, связанный с преданием, что здесь мальчиком Толстой искал волшебную палочку счастья (зелёную палочку). Но что касается вашего вопроса, Алексей Павлович, я не то чтобы после французской философии перешёл к Толстому — я начал с него, когда ещё не знал французского и русским не владел как следует. Нам задали на летние каникулы в восьмом классе прочесть «Войну и мир». Прочитав, я стал другим человеком.

Алексей Козырев
— А ведь были ещё рассказы для детей?

Виктор Визгин
— Были. Рассказы для детей занимательные, нравоучительные, но это лишь штрих в необозримо богатой биографии Льва Николаевича. Он начинал не с детских рассказов, а с очерков — «Рубка леса», «Набег»; это первые его произведения, первые опыты пера. Ещё более ранний опыт пера — его дневник. Он начал писать дневник с семнадцати лет, когда поступал в Казанский университет. Вот тогда он и начинал, но не просто как писатель: он следил не только за внешним миром, но и за миром людей. Огромная семья, много детей, братья, сестра, родственники, тётушки, он рано потерял родителей. В доме постоянно толпились люди разных уровней, разных сословий. Он родился в этой семье, когда не болтали об искусственном интеллекте, а жили внутри семьи, в личных отношениях и отношениях сословных. Главное определение человека было: что он за человек? Вот молодой Николенька Иртеньев (будущий Лев Николаевич Толстой) едет в монастырь, чтобы получить духовную конфирмацию о том, что он прошёл исповедь у священника. Он едет на извозчике в новом платье, уже взрослый, и ему хочется узнать, что думает о нём извозчик — человек совершенно другого мира, и извозчик сразу узнаёт в нём барина по речи, по виду.

Алексей Козырев
— Барчонок.

Виктор Визгин
— Да, барчук!

Алексей Козырев
— Поэтому, может быть, он потом надевал крестьянскую одежду, в лаптях приходил в Оптину пустынь? Как Константин Леонтьев писал кому-то в письме: «Приехал Лев Толстой в лаптях крестьянских, но слуга при нём».

Виктор Визгин
— Да, эти приметы замечали его собеседники и спутники. Толстой в дневнике написал, что видел Леонтьева, но ничего о нём не сказал, он как бы прошёл мимо. А Леонтьев не мог пройти мимо Толстого. Толстой, как сказал молодой Маяковский, «это эталон величия». У него в поэму «Облако в штанах есть: «Величественен, как Лев Толстой». То есть Толстой — абсолютный образец величия, а когда есть такой образец, то и приступиться к нему страшно, при нём по струнке вытягивайся.

Алексей Козырев 
— Такой человек, наверное, студентом быть не может, поэтому в Казанском университете он не окончил второй курс и был отчислен. До сих пор там показывают парту, за которой сидел Лев Толстой. Университет можно было бы назвать даже его именем, но почему-то назвали именем Ульянова, ещё одного недоучившегося студента.

Виктор Визгин
— Но Толстому трудно дать своё имя Казанскому университету, поскольку он проучился полгода на восточном, татаро-арабском отделении, не выучив татаро-арабского. И губернатор казанский был его родственником, то есть в статусе графов Толстых ему был открыт путь во многие заведения. Он был абсолютно привилегирован в социальном плане. А что касается университетских лет, то его задел только преподаватель Мейер, который дал ему интересное задание: «Наказ» Екатерины сравнить с трактатом Монтескьё «О духе законов». Вот Монтескьё — французское имя, которое для него много значило. Это трактат примерно середины XVIII века...

Алексей Козырев
— ... из которого Екатерина много черпала.

Виктор Визгин
— Много черпала, поскольку там дана система законов для просвещённой монархии. Такая подробная теория государства, о том, что влияет на государство, роль географической среды. В общем, в духе передовых идей того столетия.

Алексей Козырев
— То есть Толстой получил эту прививку просвещения с антиклерикализмом, с «раздавите гадину» Вольтера?

Виктор Визгин
— Да. Он прочёл всего Вольтера, почти как Пушкин, и потом эти вольтеровские сюжеты использовал. Для его менталитета характерен прежде всего французский XVIII век, но и в целом XVIII век, включая таких литературных мастеров, как Свифт и Стерн. Вот «Сентиментальное путешествие» Стерна — книга, по которой он учился писать, помимо русских источников.

Алексей Козырев
— А откуда эта любовь к Вольтеру? Жена Киреевского, Наталья Петровна, говорила ему: «Что ты читаешь эту гадость?» Киреевский до своего обращения был склонен к философии, но супруга, исповедовавшаяся у Оптинских старцев, отговаривала его читать Вольтера. Но ведь всё общество тогда читало Вольтера, какой-то был восторг. Он, наверное, глубокий мыслитель, философ истории, но его романы несут в себе даже пошлость какую-то скабрезную.

Виктор Визгин
— Вольтер, конечно, умелый писатель, мастер. Он с юмором осваивал новые темы, типичные для романтиков: открытие новых континентов, индейцев, и вот перенос этой матрицы на европейскую почву. У него сатирический ум, едкий. А его идейное наследие — английское, он последователь Локка и ньютоновской науки. «Английские письма» принесли ему известность и произвели впечатление во Франции. Английская жизнь тогда рассматривалась как передовая для всей Европы, он её втянул в середине XVIII века во Францию и дал там рывок идеям Просвещения. Франция получила материализм из Англии. Но влияние Вольтера на Толстого не было таким грандиозным и сильным, как влияние Жан-Жака Руссо, даже близко поставить невозможно. Руссо для Толстого — это просто новый мессия. Он же прочитал все двадцать пять томов Руссо, включая его музыкальный словарь. Руссо серьёзно занимался музыкой.

Алексей Козырев
— Даже «Исповедь» Толстого повторяет название «Исповеди» Руссо.

Виктор Визгин
— Да. «Исповедь», «Прогулки одинокого мечтателя», «Новая Элоиза» — это те сочинения, к которым Толстой возвращался. Его потом выбрали членом Общества Руссо во Франции в начале XX века; он носил медальон Руссо, для него это было священным. Теперь перейду к другому французскому писателю, связанному с Руссо, — Анри-Фредерику Амьелю, о нём стоит сказать.

Алексей Козырев
— Об Амьеле мы знаем меньше, имя Руссо у всех на слуху.

Виктор Визгин
— Абсолютно меньше. Вот что писал Амьель о Руссо: «Мировая демократия открыта до Конвента, до Французской революции 1789 года; культ природы открыт до Бернардена де Сен-Пьера, написавшего „Поля и Виргинию“; цивилизация идёт к упадку, и главное в человеке — это чувство свободы». Всё это сказал и Руссо ещё до разных пророков свободы Французской революции. Получается, всё уже было сказано Руссо в XIX веке. Толстой выписывает эту цитату и переводит с помощью дочери Марии Львовны, которая переводила дневник Амьеля. Толстой его редактировал, был цензором, включал в издание отрывки из дневника Амьеля. Амьель — французский философ, живший в Женеве.

Алексей Козырев
— Дневник Толстого содержал переводы Амьеля, так?

Виктор Визгин 
— Не дневник Толстого, а дневник Амьеля захватил Толстого. Он попал к нему через Николая Николаевича Страхова. Скажу два слова об этих двух именах. Наш Николай Николаевич Страхов — человек известный, до сих пор мало оценённый как писатель. Он был оценён Розановым как литературный изгнанник наряду с Леонтьевым, но изгнанник — это всё-таки какая-то маргинальность, и это не совсем так. Страхов — умнейший образованный человек. Так вот, для Страхова Амьель был настольной книгой.

Алексей Козырев 
— А Страхов переписывался с Толстым много лет, есть двухтомная его переписка.

Виктор Визгин 
— Да, он переписывался и с Толстым, и с Софьей Андреевной. В начале 1870-х годов они начали переписываться, и в эти же годы Страхов прислал Толстому книгу Амьеля «Задушевный дневник» («Le Journal Intime»), вышедший в Женеве, — фрагменты этого дневника, поскольку полный дневник состоит из двенадцати томов: Амьель записывал свои мысли каждый день. У Толстого тогда были другие замыслы, он заканчивал «Анну Каренину», были проблемы с изданием последней главы, которая не пошла у Каткова, начался личный религиозный поворот, ему было не до Амьеля. Только в 1892 или 1893 году он берёт эту книгу, пролежавшую в его библиотеке лет десять-пятнадцать, и перед ним открывается чудесный мыслитель, тонкая душа и удивительно близкая личность. Он захвачен Амьелем, записывает: «Снова читал Амьеля, ужасно интересно», «я им захвачен», отдельные записи. А потом приходит к мысли сделать выдержки из этого дневника и издать. Тогда уже общество «Посредник» издавало его сочинения, были знакомые редакторы, и он поместил их в «Северный вестник», а потом выдержки вышли отдельной книгой в «Посреднике». Дочь Мария Львовна очень ему помогала. И что он там нашёл? Сравнив этот дневник-оригинал и выдержки, сделанные Толстым, видно, что самое близкое — это протестантская душа в поисках абсолюта, идеала. Весь XIX век вершился в духовной и интеллектуальной сфере под знаком идеализма в смысле поисков идеала. Вот у Бальзака есть сочинение «В поисках абсолюта», а это — «В поисках идеала». Все спорят об идеале, как соотносятся любовь, красота, справедливость, Бог и человек между собой, что менее важно, а что в приоритете. Раскрытием смыслов в архитектонике заняты лучшие умы.

Алексей Козырев
— Это то, что мы называем ценностным подходом: как соотносятся ценности, какова иерархия, да?

Виктор Визгин
— Да, высшие ценности, последние, абсолютные, дальше которых некуда идти.

Алексей Козырев
— Это религиозная по природе мысль или светская мораль?

Виктор Визгин
— И то и другое в некотором смысле. Этот порыв обозначает себя как религиозность. А Лев Николаевич всегда считал себя религиозным мыслителем, даже когда редуцировал православие до простого, до рациональной формулы, до общего знаменателя, объединяющего всех людей в определении высшей ценности или Бога. И Толстой приходит к тому, что эта высшая ценность — добро. Добро как псевдоним Бога, к этому сводится реформа христианства Толстым. Протестантизм ему близок, потому что он лишил мир католической визуально-эстетической пышности, упростил, как бы уничтожил грань между мирянами и священнослужителями.

Алексей Козырев
— Можно сказать, что Толстой — это такой протестант, что это протестантизм по-русски?

Виктор Визгин
— Да, это некое приближение. Протестантизм — это первая ступень к пониманию этой личности. И кальвинистский протестантизм, который был в Женеве, проявился в Амьеле, в Шарле Секретане, который также связан с Толстым. Это некий рационализм в трактовке религии, религия чистой духовности. Одно из любимых философских сочинений Толстого — Кант, кантовская мораль, особенно «Религия в пределах только разума».

Алексей Козырев
— Это удивительно, ведь Кант тоже не был атеистом, это была по-своему религиозная личность.

Виктор Визгин
— Совершенно религиозная. Александр Кожев назвал его стопроцентным христианским философом.

Алексей Козырев 
— Он не был секулярным, говорил даже, что нравственное существование долга есть для него своего рода доказательство бытия Божия. И для Толстого что-то похожее: этот голос совести в человеке, «Не могу молчать» — один из его знаменитых текстов. Его бунт против каких-то изъянов в правовой и судебной системе ярко выразился в последнем его романе «Воскресение», про который Ленин сказал, что это «зеркало русской революции».

Виктор Визгин
— Алексей Павлович, вы понимаете, вот два человека, о которых мы говорим — Толстой и Страхов — приходится признать, что, как философ, Страхов выше Льва Николаевича, и я скажу, почему. Толстой отвергал все догматы христианства, в том числе и догмат троичности. Антитринитарии любого толка — социниане, квакеры, моравские братья, кто угодно, — были ему ближе; или молокане, духоборы, за которых он ходатайствовал, а почему, собственно? Его рационализм иногда выглядит так, будто он учитель математики XVIII века. Математические формулы, к которым он сводит христианство, не могут овладеть диалектикой. Он читал Платона, но очень избранно, только то, что относится к проблеме смерти, к Сократу: «Апологию Сократа», «Федон», «Пир». Но я не думаю, что он читал диалектические диалоги Платона «Парменид». Что касается европейской диалектики, то он прошёл мимо неё, а величайший диалектик в этом смысле был Гегель.

Алексей Козырев
— Он терпеть не мог Гегеля.

Виктор Визгин
— Да, не мог; считал его схоластиком. Он был слишком практическим человеком. Вы упомянули Канта, его концепцию практического разума, понятия царства свободы — вот здесь были мысли Толстого, он был очень деятельный и прагматичный в этом смысле человек, он не терпел того, что считал лишним, не относящимся к сфере практики.

Алексей Козырев
— Мы пытаемся сегодня с Виктором Павловичем Визгиным разгадать секрет, тайну личности Льва Николаевича Толстого через его круг чтения. Интересный вопрос: есть ли человек сумма им прочитанного, или в нём есть ещё что-то — какая-то загадка, тайна, замысел? Через небольшое время мы вернёмся в студию Светлого радио и продолжим наш разговор.

Алексей Козырев (после перерыва)
— В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи», с вами её ведущий Алексей Козырев и наш сегодняшний гость — главный научный сотрудник Института философии Российской академии наук, доктор философских наук Виктор Павлович Визгин. Мы говорим о философском круге чтения Льва Николаевича Толстого. И вот этот вопрос, который я попытался сформулировать в конце первой части: сводится ли человек к сумме прочитанного, или в нём есть ещё что-то, что заставляет его выбирать одно и отбрасывать другое? Например, какой-то характер, темперамент, родовая память, наследие предков? Вот это люблю, а это нет. Вот Амьеля читаю, или Паскаля... Как он относился к Паскалю — по-моему, очень положительно, да?

Виктор Визгин
— Конечно. Паскаль был яркой религиозной личностью, янсенистом — такое направление в католицизме, отчасти полупротестантизм; течение, оппонирующее некоторым моментам в католицизме, строгое, аскетическое, такой гностический дуализм, то есть отталкивание людей духа от плотских, разделение разрядов людей. Человек от веры, человек сердца у Паскаля стоит выше всех в этой иерархии. Это привлекало Толстого, привлекало и протестантов к нему. Католические мыслители (например, Габриэль Марсель) относились к Паскалю с критицизмом. Но могучий религиозный дух был близок Толстому, он не мог его не приветствовать. У Толстого есть мощный, захватывающий и его читателей духостремительный поток — то, что у католиков называется «sursum» («вознесём сердца»). У него большое пренебрежение «к материальному низу», если говорить языком Бахтина. Разрыв верха и низа колоссальный.

Алексей Козырев
— Но пренебрежение идейное, в жизни-то он был совершенно не чужд страстным увлечениям.

Виктор Визгин
— Да, это фактическая жизнь. Но вы спросили, можно ли свести человека к кругу его чтения, и тут, скорее, круг общения, круг переживаний, родовых связей, привычек — в Толстом это прощупывается во всём облике. Остановлюсь на одном моменте. Его воспитывала тётка, Татьяна Александровна Ергольская, бездетная, она вся ушла в воспитание. Она воплощала религию долга. Она говорила ему: «Делай, что должно, и будь что будет» (во французском переводе), это максима такая, и это поразило Толстого на всю жизнь. Он усвоил это не из книг, а из разговоров с тётушкой, переписывался с ней всю жизнь, до самой её смерти. Он был обязан ей ядром своей души. Потом на этом ядре развивался его дневник, самоанализ, то, что французы называли «examen de conscience» — «испытание совести»: что ты сделал за день? Толстой редко говорил «хорошо», чаще говорил «дурно». И вот этот самоанализ потрясающий совершенно.

Алексей Козырев — — А христианская литература входила в его круг чтения? Я знаю, что он переводил, например, «Дидахе» — «Учение двенадцати апостолов», но переводил своеобразно: выкинул оттуда всё, что относится к таинствам, к Причастию, к агапе ранних христиан, к воскресению праведников — вот этот кусок Толстой просто не переводит. А вот как по-братски живёт христианская община, как люди помогают друг другу, это переводил, потому что ему близко. То есть он избирателен: это люблю, а это нет; это мне нравится, а это, извините, не включу. Было какое-то его отношение к христианскому опыту или он старался черпать это где-то в других традициях — в буддизме, в индуизме? Ведь мы знаем, что в круг чтения входит много цитат из китайских мыслителей, из Лао Цзы, например.

Виктор Визгин
— Это да, но начну немного с другого. Вспомним уваровскую формулу «Православие, самодержавие, народность». Вот Толстому ближе всего была вера в народность, которую он понимал как крестьянство, а крестьянство он понимал как земледельчество, деятельность землепашца на земле. Эти категории были для него фундаментальнее всех метафизических, ему не надо было других категорий. Он был практик, пахарь в прямом и переносном смысле, принципиально против всяких метафизик, учений, догматов, постулатов. Но он понял, что жить и переносить жизнь достойно умеют почему-то именно земледельцы, земледельческое крестьянское сословие — значит, у них надо искать мудрость жизни и верное понимание религии христианства. Но когда он пришёл к этому, уже после того как написал «Анну Каренину», он же поехал в Оптину и пошёл к Причастию, но священник сказал: «Вот Кровь Христова, вот Тело Христово», но для Толстого нет ни Крови, ни Тела, он не мог солгать, быть искусственным. Для него быть естественным — это сама основа жизни. У Толстого, может быть, не было понятия «истина», как у философа и учёного; у него было понятие «правда» и «жизнь». Искать надо правду в жизни и жизнь в правде, жить по правде, по справедливости. Как у Ярослава Мудрого была «Русская Правда», не «Русская истина», а «правда».

Алексей Козырев
— Как Михайловский говорил: «Есть правда-истина и правда-справедливость; вот правда-справедливость гораздо важнее».

Виктор Визгин
— Да! Поэтому Толстой стал анархистом, поэтому так полюбил социалистов, поэтому молчал, когда убили Александра II, сочувствовал его убийцам. У него растёт колоссальная волна отрицания, но положительного нет. Растёт отрицание делания вообще, и он пишет статьи о неделании, они делают фурор. Здесь он смыкается с буддизмом, непротивлением злу силой, и приводит чисто землепашеский пример. На землю землепашца выбегает конь, некий холстомер, и начинает топтать рожь или пшеницу. Мужик может начать его гонять с оглоблей, но лучше не трогать, он потопчет и уйдёт. Он полагал, что зло душит само себя, а когда мы боремся со злом таким же насилием, то приносим ещё больше зла, и возникает прогрессия злого в мире. И только Иван Ильин прекрасно ему возразил, высказал противоположную позицию, что вполне обоснованно, вообще говоря.

Алексей Козырев
— Да, но работа «О сопротивлении злу силой» — другая крайность, которая может вести к апологии насилия, и Бердяев возражал Ильину в критике, такой слишком жёсткой, приводящей к апологии, может быть, даже смертной казни с христианской точки зрения у Ивана Ильина. Но всё-таки Владимир Соловьёв изобразил Толстого в «Трёх разговорах» в виде князя, который уходит, когда завели разговор об антихристе, князе мира сего. Для Соловьёва Толстой — в каком-то смысле предтеча антихриста, так?

Виктор Визгин
— Вообще, контакты с Владимиром Соловьёвым были скорее контактами непонимания. Информантом о всех философских новинках в России, в основном, был Николай Николаевич Страхов, переписка с ним была очень плотной. Они встречались с Соловьёвым в публичной библиотеке, говорили много часов подряд. Когда начались лекции о Богочеловечестве, Москва туда съезжалась, поехал и Лев Николаевич, но что он увидел? Он увидел духоту, столпотворение. Как писали на мюнхенских лекциях Фёдора Степуна: «висели и раскачивались на люстрах». Что-то такое было и там: какой-то экзальтированный профессор вещает с кафедры, дамочки охают. Толстому стало душно. Он говорил: «Жить в столице — всё равно что жить в вагоне поезда. Надо жить там, где живёт землепашец, в Ясной Поляне». И всё соловьёвское представление о Софии свелось для Толстого к головной философии, негодной.

Алексей Козырев — Толстой запишет потом: «Словно как пророк, он говорил о каких-то ангелах, архангелах, херувимах, как будто сам их видел». Для Толстого там не было опытного подтверждения жизни, 24-летний мальчишка рассказывает о вещах, которые казались ему абсолютно фантастическими. Итак, мы видим, что в философский круг чтения Льва Николаевича Толстого входили и французы: Паскаль, Руссо и современники Толстого, тот же Владимир Соловьёв, которого он читал; читал Страхова, я смею надеяться, не только переписывался с ним, но и как-то откликался на те же «Заметки о Пушкине» или другие работы такого достаточно национального характера, Страхов был славянофильствующий литературный критик. И мне хочется спросить: а в больших романах — «Война и мир», «Анна Каренина» — этот философский круг чтения как-то являл себя? Можно ли сказать, что романы Толстого тоже навеяны какими-то философскими работами — например, идеей мировой воли Шопенгауэра? Он же откликнулся на неё как-то в «Войне и мире».

Виктор Визгин
— В «Войне и мире» есть следы чтения, но о философских — тогда, в 1860-е годы, Европа начинает читать Шопенгауэра. Его книга «Мир как воля и представление» вышла в 1818 году и пролежала почти полвека без отклика. Я снова вспоминаю Амьеля: он читает Лотце, который писал о микрокосме, такие большие тома. Причём, как пишет Амьель: «нелюбитель абзацев», то есть большие периоды, без абзацев...

Алексей Козырев
— Ну как Толстой — предложение на страницу.

Виктор Визгин
— Всё-таки Толстой по сравнению с Лотце — это просто нет слов, Алексей Павлович, это прекрасная литература. Немец так сидит в кобуре своей мысли, что из неё не выходит. А Толстой всё время выходил из черепной коробки, ему нужны были документы, факты. Когда он писал «Войну и мир» или «Хаджи-Мурата», то искал свидетелей происшествий, о которых он писал. В течение всей жизни он собирался писать роман о декабристах, интересовался архивными делами, у него родственники были связаны с декабристами. Он искал фактуру, документы, а немец ищет фактуру только в своей головной мысли — как в некотором смысле, увы, и Соловьёв, в чём-то он был прав. Но я скажу простую вещь о Соловьёве, которую знаю из его жизнеописания: он набивал карманы деньгами и раздавал, пока они не кончались. Толстой не знал об этом.

Алексей Козырев
— Набивал, когда получал гонорар, у него не всегда были деньги. В отличие от Толстого, он не зарабатывал так.

Виктор Визгин
— Это да. Но Толстой в «Исповеди» не скрывает, что писал «Анну Каренину», «Войну и мир» и другие сочинения, чтобы заработать побольше для семьи. Но Соловьёв был для него отвлечённым теоретиком, Толстой уже с порога перестал его воспринимать. По подсказке Страхова он делил философию на три раздела: популярная (разъяснение каких-то общих вещей), профессорская (к ней он, видимо, относил большую часть философии, а немецкую, скорее всего, всю) и истинная (самая труднодиагностируемая область). И Шопенгауэр, несомненно, попадал в истинную философию, как и Паскаль, Руссо, Кант. Толстой обсуждал его со Страховым и с Афанасием Фетом. Фет — вообще человек странный, ортогональный по отношению к Толстому. Толстой имел все социальные преимущества от рождения, а Фет был лишён дворянских прав, хотя его отец был дворянином, и в четырнадцать лет ему сообщили, что он простой мещанин иностранного происхождения. Он потерял всё. В тогдашней России главное было — кто ты в этой сословной иерархии, многоплановой социальной системе, а Фет стал ничем, ему нужно было всего этого добиться. Толстой при этом имел всё, кошелёк был набит серебром и золотом, но носил крестьянский зипун.

Алексей Козырев
— Но Шопенгауэра Толстой полюбил через Фета, да?

Виктор Визгин
— Да. Фет был эмоциональный, страстный в разговорном общении, его можно было заслушаться. Страхову, может быть, надоедал этот Фет, который носился со своими каким-то идеями, навязчивый был, но искренний, задушевный человек; как философ, интересная и самобытная личность, поэтому Толстому он был близок.

Алексей Козырев — И потом, Шопенгауэр всё-таки был писателем, это же стилист, Толстого, конечно, это привлекало.

Виктор Визгин — Абсолютно верно. Толстой находил гармонию с теми философами, которые были писателями, а Руссо — гениальный писатель, одна «Исповедь» чего стоит. Там же идёт заявка на искренность как основа оценки вот этого исповедального стиля, и Толстой подхватывает эту эстафету, хочет превзойти Руссо, стать ещё более искренним, задушевным, выворачиваться наизнанку. Искренность, любовь к природе, подозрение к прогрессу и цивилизации, отвращение от книжности, любовь к музыке, одиноким прогулкам — весь руссоизм был усвоен Толстым. И Шопенгауэр был прекрасным писателем, совершенно изумительным. Но немцы больше ценят мысли, а не искусство; они считают, что мысль независима, а искусство — это так, прически, французское фанфаронство. Однако женевские кальвинисты вроде Амьеля, они блестящие стилисты: они французы по культуре, но по уму они — немцы, поскольку учились в Берлине и Гейдельберге (Секретан, Амьель и многие другие). Они всё же дети французской культуры, поэтому у них прекрасный слог, они пишут стихи, не чужды музыке.

Алексей Козырев
— Шопенгауэр даёт замечательный набросок о философии музыки — «Мир как воля и представление». И Толстой тоже человек музыкальный, один из его рассказов называется «Крейцерова соната», где он говорит очень сомнительные вещи о природе любви, о природе человеческих отношений, но, тем не менее, этот лейтмотив Крейцера. Подводя итог, Виктор Павлович: христианину читать Толстого грешно или можно что-то почерпнуть? Был такой священник Георгий Ореханов (я бы его с удовольствием пригласил, но, к сожалению, мы не успели записать с ним программу — он ушёл из жизни), который всю свою творческую жизнь разгадывал эту тайну ухода, тайну бегства Толстого. Конечно, его книга во многом обличительна, но в то же время полна христианского сочувствия к Толстому, попытки понять его. Как вы воспринимаете себе Толстого: он, скорее, приносит пользу христианской душе или искушает, как Ницше, допустим?

Виктор Визгин
— Я считаю, что у Толстого много гениальных вещей, но скажу об одной повести, которую считаю вершиной творчества Толстого, — это «Казаки». Там нет догматических споров, не спорят об обрядах, но когда отправляются на смертный бой, в отражение набега через реку Терек, казак Лукашка говорит просто: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа — за Русь Святую!». И когда читаешь это, русская православная душа соединяется поверх всех религиозных споров, всех отрицаний и отлучений, всего! Толстой схватил русского человека за самую сердцевину его души и сделал это просто как художник. Поэтому Толстого-художника нужно читать всем, и верующим, и неверующим, и всем будет хорошо. Он передаёт жизнь как она есть, как была тогда, и хорошо бы, чтобы так было и сейчас. Это вершина. Его вершина — когда он не порывает с эстетикой, с художественным словом, с задушевностью, которая не просто категоризирует мысли, а как бы цветёт. «Цветущая сложность», как говорил Леонтьева. Вот эта цветущая сложность исторической России, и этого много в «Войне и мире». Николай Ростов бросается, он же был гусаром, и так же про себя: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа» — и бросается на полчища великой гвардии Наполеона, понимаете?

Алексей Козырев
— Уходя из Ясной Поляны, Толстой читал «Братьев Карамазовых». Он оставил недочитанную книгу Достоевского, с которым у него не было личной приязни, была ревность какая-то. Если я не ошибаюсь, он остановился на эпизоде с камнем Илюши и пошёл в Оптину пустынь. Он ведь хотел зайти к старцу, но что-то не пустило его, гордыня или какая-то личная обида. Он так и не переступил порог кельи, ушёл из Оптиной. Пришёл в Шамордино, где монахиней была его сестра Мария. Он бывал там, не один раз приезжал. Даже есть такое, что он сказал: «Вы, наверное, знаете, кто я, и меня не примете». А священник в сторожке ответил: «Мы всех принимаем». Он переночевал в Оптиной, продолжил свой путь, и смерть настигла его на станции Астапово: Толстой вынужден был сойти с поезда и умирать в домике станционного смотрителя. То есть путь к Богу, возможно, под влиянием христианского духа Достоевского у него был.

Виктор Визгин
— Да, он читал этот роман в конце жизни. К Достоевскому Толстой шёл трудно и долго. Сначала принимал только его «Записки из Мёртвого дома», что можно понять, а в других романах натыкался на «неестественные разговоры и неряшливость прозы», как он говорил.

Алексей Козырев
— В чём, кстати, и Набоков потом обвинял Достоевского.

Виктор Визгин
— Да, некоторые такие суперэстеты вроде Набокова обвиняют его, но это говорит о том, что эстетика не самого высокого сорта. Толстой не переставал хранить эстетическое начало в душе, это видно и по «Хаджи-Мурату», хотя он исказил содержательный компонент рассказа. Это же старая история 1851 года, когда он жил на Кавказе с братом Николаем в станице Старогладовской. В своём художественном даре Толстой достигает самых больших высот, особенно в понимании веры. Это метущаяся душа. Он подхватил из русской литературы лермонтовское начало, некий ангелизм. У Амьеля есть такое выражение: «Человек — это хризалида ангела». Толстой выписывает это, когда переводит Амьеля с помощью дочери. Вот «хризалида ангела», что это такое? А это как бы куколка ангела. В человеке обязательно будет что-то ангельское, божественное. В позднем рассказе Толстого «Божеское и человеческое» ангел спускается в виде человека. Воплощение Бога в Иисусе Христе он не принимает, а воплощение Бога в виде ангела, который оказывается человеком, сидящим у часовни, голодным, раздетым, — принимает. Там идёт купец с ярмарки срывает с себя кацавейку, бросает, приводит к жене, вся эта история. В рассказе «Отец Сергий» он даже допускает чудеса, творимые святыми угодниками. Он всё это может допустить, но как художник. Как художник, он доходит до христианства, до его метафизики, догматики. И только как рационалист и редукционист, он приводит это к общему знаменателю, как и Декарт: в этом рассудке все люди равны, дважды два — четыре и для буддиста, и для индуиста, и так далее.

Алексей Козырев
— Не самый утешительный вывод для философии: что рационалист губит художника и отвращает от веры, но тем не менее я очень признателен вам, дорогой Виктор Павлович, за этот разговор. Мы говорили сегодня о круге чтения Толстого, но на самом деле — о вашем круге чтения, потому что вы вспомнили и Амьеля, и Паскаля, и Руссо, и Толстого, и мы вдруг очутились в удивительном мире идей, который, конечно, приближает нас к тому ангельскому миру, где все противоречия и наши своемыслия человеческие упразднятся, и мы увидим истину лицом к лицу, как говорил апостол Павел: «Тогда познаю, как я познан». Спасибо вам большое, надеюсь на новые встречи в эфире Светлого радио в программе «Философские ночи».

Виктор Визгин
— Спасибо.

---

Все выпуски программы Философские ночи

• «Что такое сознание?»
• «Японская культура и русская философия»
• «Есть ли в Библии ирония?»