«Журнал от 19.06.2026». Максим Печенкин, Ольга Богданова

Каждую пятницу ведущие, друзья и сотрудники радиостанции обсуждают темы, которые показались особенно интересными, важными или волнующими на прошедшей неделе.

В этот раз ведущие Наталия Лангаммер и Алексей Пичугин, а также редактор рубрики «Вопросы священнику» в журнале «Фома» Ольга Богданова и главный режиссер Радио ВЕРА Максим Печенкин вынесли на обсуждение темы:

— Благотворительный концерт «Времена года. Переосмысление» в поддержку подопечных Марфо-Мариинской обители;

— Отношение к мелочам в жизни, которые выводят из душевного равновесия;

— Разъяснения Апостольских посланий — проект журнала «Фома»;

— Суздаль как пример сохранения памяти о Родине.

Ведущие: Наталия Лангаммер, Алексей Пичугин

---

А. Пичугин

— Друзья, здравствуйте. Меня зовут Алексей Пичугин. Пятница, шесть часов вечера, и в эфире наш традиционный радиожурнал. Я напомню — наши постоянные слушатели, конечно же, знают, но, может быть, кто-то первый раз подключается, может, кто-то с середины всегда «Журнал» слушал и не знает, — это программа о том, где мы, ведущие Радио ВЕРА, наши друзья из журнала «Фома» каждую неделю обсуждаем то, что нам показалось важным в информационной ли повестке, в своей жизни, или, может быть, это какие-то события интересные, которые произошли и произойдут в ближайшее время — это то, о чем хотелось бы и вам рассказать и друг с другом нам здесь, в студии, обсудить. Итак, сегодня со своими темами к нам сюда, в «Журнал», пришли моя коллега Наталья Лангаммер, ведущая программ на Радио ВЕРА. Добрый вечер.

Н. Лангаммер

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Главный режиссер Радио ВЕРА Максим Печенкин. Добрый вечер.

М. Печенкин

— Добрый вечер всем, дорогие друзья.

А. Пичугин

— И редактор рубрики «Вопросы священнику» в журнале «Фома» Ольга Богданова. Здравствуйте.

О. Богданова

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Итак, я думаю, что мы перед началом программы обсудили, кто о чем будет рассказывать, мне кажется, логичнее всего начать с Максима. Максим, с чем ты пришел?

М. Печенкин

— Леша, ну что ж, давай. Через неделю, а именно, 26 июня в 19:00 в Москве — по факту, на самом деле, это Подмосковье, метро «Мякинино», — в Вегас Сити Холл, состоится благотворительный концерт, который называется «Времена года: Переосмысление». Концерт этот организовали наши друзья из Марфо-Мариинской обители совместно с камерным оркестром «Виртуозы Москвы» под руководством Владимира Спивакова. Будет представлена переработка классического произведения Вивальди, переработка современного композитора Макса Рихтера. Вести это действо будет тоже наша замечательная подруга, актриса театра и кино Екатерина Гусева. Примечательно то, что все средства, которые будут собраны от этого концерта, они будут направлены на помощь детям, подопечным Марфо-Мариинской обители в рамках сбора «Каникулы добра: Виртуозы — детям». Вот, дорогие друзья, я таким вот образом проанонсировал информацию от наших друзей и хочу перейти к следующей теме. Вот сейчас идет Петров пост — это с одной стороны. С другой стороны —концерт классической музыки и направленный на помощь своему ближнему. Вот как вам кажется, что как бы лучше нам делать, как людям православным: на концерт сходить и ближнему помочь или все-таки воздержаться, дома посидеть и милостыню оказать каким-то иным, может быть, способом? А может быть, как-то можно все вместе совместить?

А. Пичугин

— Я, может быть, непопулярное мнение выскажу: как по мне, в хождении на концерты, особенно такие, вообще ничего плохого непостного нет. Надо, может быть, еще вспомнить, что Петров пост, он достаточно нестрогий и изначально вообще рассматривался Церковью как компенсационный — то есть Петров пост постились те, кто по различным причинам не мог поститься Великим постом. Потом все немножко поменялось, и появился длинный-длинный летний пост, который включал в себя и Петровский пост, и Успенский пост, был такой длинный летний пост. Но это показывает только то, что традиция Церкви, она долгое время оставалась очень подвижной и не была вот такой замершей, законсервированной. Можно было, когда-то было так, когда-то было по-другому. Наша нынешняя традиция, она рассматривает Петровский пост как нечто среднее — то есть он, с одной стороны, считается обязательным для христиан, для православных христиан, с другой стороны, он самый нестрогий пост в году. Исходя из этого уже, мне кажется, в концертах, на которые люди приходят, во-первых, чтобы какую-то лепту внести в помощь детям — мы все знаем, что у Марфо-Мариинской обители много разных социальных проектов, мы про них здесь, на радио, не раз говорили и, если кто-то интересуется, может посмотреть у них на сайте. Но сейчас, особенно сейчас, вести эти проекты, вообще социальные проекты у нас очень тяжело, трудно и без помощи людей практически невозможно. И в данном случае, мне кажется, даже какой-то формой поста, может быть такой приход на концерт. Может, вы не любите классическую музыку, но сделаете над собой какое-то усилие, чтобы потерпеть ее — сколько там, часа-полтора, но таким образом помочь детям. И это будет в какой-то мере, может быть, и в пост вменяться.

Н. Лангаммер

— Эк ты повернул. Интересно.

М. Печенкин

— А может быть, и не потерпеть, а может быть, и наоборот вдохновиться и сделать дальше что-то еще более близкое, и прийти уже ногами в саму Марфо-Мариинскую обитель и помочь им как-то на месте, например, да?

А. Пичугин

— Может быть и так. А может быть, классическая музыка с этого момента навсегда с тобой останется.

Н. Лангаммер

— А что, в классической музыке нет Бога? Разве мы не можем так воспринимать богообщение — через создание, через прослушивание созданных по вдохновению этих произведений?

А. Пичугин

— А можно я историю расскажу? Когда я был маленький и у меня не было своих денег карманных, меня бабушка повела — а тогда только-только появлялись аудиокассеты, продавались, понятно, никто не говорил ни о какой лицензионной продаже чего бы то ни было. Просто вот что было, непонятно, где записанное, вперемешку с непонятными там полуподпольными записями разных групп. В общем, бабушка меня повела и купила мне кассету, где на одной стороне были какие-то произведения Грига, а на другой Лист, Ференц Лист. И вот, значит, кассету эту я для видимости послушал вечерок — ну, как вечерок, минут пять-десять, наверное. А на следующий день у меня какие-то деньги образовались, не знаю откуда, не помню — там завтраки какие-то школьные, не знаю. И я пошел в этот же ларек и купил там какую-то страшно попсовую танцевальную кассету. И продавец так задумчиво: «Да, не зашла классика... не зашла...».

Н. Лангаммер

— Не зашла. Ну, вообще неплохая подборка-то была. Грига можно было и подольше послушать, даже если он не в обработке современной.

А. Пичугин

— Какая обработка? Тогда не было никаких современных обработок.

Н. Лангаммер

— Я шучу. Нет, Григ— это прекрасно. Максим.

М. Печенкин

— Ты знаешь, я тебе скажу, что начало, середина 90-х — это как раз вот не то чтобы пик и бум, а так тогда как раз во многом начали обрабатывать классику. И я до сих пор помню, как нам на уроках музыкальной литературы в музыкальной школе преподавательница в качестве такого бонуса, десерта после того, как «вы, ребятки — молодцы, послушали вот классическую музыку в оригинале», ставила классическую музыку в, скажем так, более современной на тот момент обработке. Ну, понятно, там с какими-то драм-машинами оно было. Но нас, как детей, это захватывало все-таки тоже. И вот скажу по себе, что меня это дальше уже сподвигло даже немного расширить свое музыкальное образование и вот закончить колледж при Консерватории.

А. Пичугин

— Я благодаря этой кассете полюбил Ференца Листа. И где-то эта кассета до сих пор лежит, надо ее найти. Я ее начал потом слушать, но прошел не один год. Она где-то попалась, я ее поставил в магнитофон и вот долго-долго я слушал Листа. Ну, как долго? Понятно, что это перемежалось со всем, чем только могло быть тогда, в 90-е, но вот она какое-то время со мной была. А на месте ларька, где эти кассеты продавались в 89-м году, еще до.... А мы в 89-м году переехали жить к метро «Электрозаводская». И я хорошо помню, что на месте того ларька, где потом продавались кассеты, был ларек с шаурмой. Первый в Москве. Никто мне не верил, что в 89-м году я ел шаурму. И история про Радио ВЕРА, кстати, до Радио ВЕРА было еще 25 лет. И мне очень нравился, я этот вкус до сих пор помню. Я когда выхожу вечером из метро каким-нибудь зимним вечером, у меня ощущение, что я снова чувствую этот запах, той самой шаурмы в метро «Электрозаводская» из 89-го года. Я всем рассказывал, никто не верил, все говорили, что шаурма появилась там спустя много лет. И только наш замечательный коллега, Леша Дементьев, вспомнил: да, говорит, был кооперативный ларек у метро «Электрозаводская» с шаурмой, первый в Москве — мои друзья держали.

М. Печенкин

— Он там жил, действительно рядышком, недалеко совсем.

А. Пичугин

— Да-да.

Н. Лангаммер

— Да, такой у нас постный разговор. Но вообще эти ларьки были прекрасны. Мы там покупали «Ласковый май». То есть, наслушавшись классики на музыкальной литературе в музыкальной школе и наслушавшись джаза, такой классики джаза в театре, где я росла, на сцене буквально, мы слушали «Ласковый май». Такой у нас какой-то странный разговор — начали мы про благотворительность, а ушли в тяжелые воспоминания.

А. Пичугин

— Это я всегда так делаю и всех увожу. Извините, пожалуйста.

О. Богданова

— Но я могу вернуть к началу.

А. Пичугин

— Давайте.

О. Богданова

— Потому что этот вопрос, который, кстати, в нашу рубрику приходит периодически в пост, чаще в Великий: можно ли пойти на концерт в пост? Можно ли подарить билет на концерт в Великий пост? Ответ обычно очень сдержанный: ну, смотрите по себе или по человеку, которому вы хотите сделать этот подарок. Ну, то есть, если вы выбираете между всенощной под какой-то большой праздник, выбор вполне очевиден. А если для вас классика — это такой вообще рывок куда-то из быта вверх, так это, наоборот, дело, по-моему, очень хорошее. И не знаю, я вообще противоречия, честно говоря, ни между музеями и постом, ни между концертами и постом никогда не вижу, и наши отвечающие священники тоже. Но у меня тоже есть истории из 90-х или из начала двухтысячных. Тоже ходила в музыкальную школу, классика была всегда как-то вот, как часть жизни такой. Я помню, прихожу я к своей школьной подруге Свете, а она говорит: «Видишь, диск у меня классической музыки, двойной — я вот слушаю и запоминаю. Ну, непросто, но слушаю». Я говорю: «А зачем?» Ответ был, я не помню какой, но типа, чтобы человеком быть. Надо же уметь, прозвучит какая-то музыка в компании — а я не знаю, что это такое. И вот она говорит: «Ольга, я слушаю и запоминаю». Вот так вот. А у нее не было музыкальной школы.

А. Пичугин

— У нее главное, что был слух, и она могла это как-то прочувствовать. У меня-то проблема была с тем, что слуха у меня напрочь никакого не было. И я тогда точно не смог бы отличить Чайковского от Грига, Баха от Бетховена.

М. Печенкин

— Наташа, ты сказала такую фразу, что где же место Бога в классической музыке. На самом деле...

Н. Лангаммер

— Нет, я как раз сказала, что Он там есть.

М. Печенкин

— Да. И я хочу сказать, что не просто есть, а подавляющее большинство именно академической, так называемый опус музыки, оно именно посвящено так или иначе христианству, так или иначе связано с религиозными темами. По многим причинам. Начиная от того, что это огромный пласт культуры. И все-таки в Европе и в России, где в основном эти произведения писались, они были просто связаны с тем, что христианство здесь основная религия. Но тем не менее, музыка тех композиторов, которых мы слушаем, изучаем, она так или иначе Богу посвящена. Хотя касаемо вот тех же самых произведений Вивальди «Времена года» — это вполне себе светские темы, которые точно так же можно для общего образования слушать, это прекрасно.

Н. Лангаммер

— А кстати, практически все классические произведения такие значимые, наверное, они написаны по принципу золотого сечения — божественная пропорция. Если их разбирали с этой точки зрения, они абсолютно по-божьи выстроены. Вот это вот соотношение золотой пропорции, оно интуитивно композиторами там выстраивалось в произведениях.

М. Печенкин

— Ну, формы веками оттачивались. Если мы говорим о той же там сонатной форме или форме симфонии, по которой они выстроены, то тут безусловно. И тут, кстати, Леша, один из тех моментов, что даже ты как человек, который говорит, что слуха особо не было, а тем не менее прослушивание классической музыки, чем оно хорошо — оно воспитывает в человеке понимание структуры в целом как таковой.

А. Пичугин

— Да, абсолютно согласен.

М. Печенкин

— Потому что так или иначе, все равно ты слышишь какие-то повторяющиеся музыкальные фрагменты, даже, может быть, не всегда понимая, что происходит, но, как говорится, на подкорочку-то оно откладывается.

А. Пичугин

— У меня с классической музыкой и христианством была такая история. Мне кажется, я ее здесь уже когда-то рассказывал, не помню, в какой программе. Тоже в школьные годы я ходил в «Реставросъ», когда только-только начали восстанавливать в Москве храмы, разбирать завалы. У нас был на «Электрозаводской» хлебозавод номер не помню сколько, который нынче и до того был и есть храм святителя Николая в Покровском. И там был — он даже не был священником этого храма, мне кажется, он временно служащим и был диаконом вовсе, а не священником, но это вот мое такое одно из первых соприкосновений со священнослужителем. После того, как мы там разбирали вечерами завалы, у нас было чаепитие с батюшкой. И вот с этим батюшкой, он был диакон, насколько я помню, кто-то мне сказал, что он диакон — не помню ни кто он, ни как зовут. И почему-то одной из тем его разговора с нами было то, что вот Скрябин был сатанистом, и музыка вся сатанинская.

Н. Лангаммер

— Это такое распространенное.

А. Пичугин

— О Скрябине?

Н. Лангаммер

— Ну, это я часто слышала, вопросики.

А. Пичугин

— И меня это как-то засела эта опасность вот такого лжедуховного разговора. Потому что мне это на такую детскую подкорку засело. А я не был церковным человеком, но я, видно было, что шел к этому, и мне было очень интересно. И все, что говорил священник, для меня как-то неосознанно авторитетным являлось. И это я сейчас понимаю, и потом вскоре начал понимать, что эту информацию всю нужно очень сильно фильтровать. А тогда — нет.

Н. Лангаммер

— И проверять.

А. Пичугин

— А тут не проверишь, потому что у меня-то слуха нет. Я не очень понимал, о чем Скрябин. Но до сих пор, я вот недавно, у меня есть пластинка, виниловая пластинка. Мы недавно переезжали на другую квартиру, и я перевез, привезли виниловый проигрыватель и много советских пластинок было, в том числе советских. И среди них была пластинка Скрябина. Я помню, ее поставил и целый вечер слушал, вспомнив ту историю, наверное, потому что я ее как раз рассказывал в одной из наших программ, и пытался понять, что же в музыке Скрябина такого не такого. И так и не понял.

Н. Лангаммер

— Не нашел.

А. Пичугин

— Не нашел, нет.

А. Пичугин

— Это наш традиционный радиожурнал, в котором мы, ведущие Радио ВЕРА и наши друзья из журнала «Фома», встречаемся в студии, рассказываем свои истории, и то, что нас заинтересовало за эту неделю, за прошедшую. Может быть, о каких-то событиях, которые в ближайшее время должны произойти. Все, о чем хотелось бы с вами поговорить друг с другом обсудить. Здесь об этом мы сегодня, как и всегда, по пятницам в это время обсуждаем в таком сегодня составе: ведущая программ на Радио ВЕРА Наталья Лангаммер, редактор рубрики «Вопросы священнику» в журнале «Фома» Ольга Богданова, наш главный режиссер Радио ВЕРА, Максим Печенкин, я Алексей Пичугин. И мы переходим к теме Наташи Лангаммер. Кстати, по поводу классической музыки. Когда-то, лет десять назад, к нам приходил в очередной раз отец Петр Мещеринов и мы с ним говорили о Бетховене. А так как вот, я еще раз говорю, классическая музыка и я — это разные полюса... Хотя, ну как, уже, наверное, мы идем на сближение, но все-таки. И я тогда, помню, слушателям в очередной раз сказал, что у нас в гостях отец Петр Мещеринов, и мы говорим о музыке Баха. И он так разочарованно протянул: «О Бетховене». Итак, простите за это долгое вступление. Наташа.

Н. Лангаммер

— В продолжение темы Бетховена. Недавно услышала, Татьяна Черниговская, она анализировала для себя, как же мог глухой человек писать такие произведения, потом говорит: «И я поняла, что именно глухой человек мог писать, потому что они звучали внутри. Внешние шумы не мешали».

М. Печенкин

— Нет, ну ты, в принципе, представляешь, как вот в XIX веке композиторы писали музыку, да? Благо, если там рояль есть. А так просто берешь карандаш, бумагу, перо, чернила и садишься за пустой нотный лист и представляешь все в голове. В принципе, по тем же законам классические музыканты, я не побоюсь этого слова, и до сих пор так пишут.

Н. Лангаммер

— А вы знаете, что Айвазовский всегда писал, не глядя на море, а у себя в мастерской? Ну, это как бы вот то же самое. А я сегодня хочу с вами поговорить о мелочах. Вот я держу перед собой список, я тут накидала. Может быть, вы ко мне присоединитесь и дополните — такую игру я сегодня предлагаю, нашим слушателям тоже. Знаете, с какой стороны зайду, с интриги. Помните вот этот диалог с продавщицами в магазине: «А сколько это стоит? — Ценник перед вами!» И ты думаешь: «Какая она злая!» Вот с некоторых пор я стала понимать этих продавщиц, потому что, когда тебя пятисотый раз спрашивают какое-то уточнение про там — я в данном случае занимаюсь украшениями, и вот мне задают вопрос, а я понимаю, что я об этом написала. И человек мне присылает, допустим, скриншот, фотографию, с описанием самого украшения внизу, и спрашивает: «Это какой камень?»

А. Пичугин

— А на скриншоте все есть.

Н. Лангаммер

— А на скриншоте вот перед ее глазами все есть. И сначала я как бы с радостью отвечала, а через какое-то время я поняла, сколько у меня это отнимает сил и времени. Я думаю: почему люди не делают, да? Потому что нужно просто напрячься и посмотреть. Я стала анализировать: а чего же не делаю я по отношению к другим людям, да? И я вот прямо вот список составляю. Второй еще мой триггер, вторая моя провокация, которая меня мучает. Я, как редактор, получаю тексты от авторов. И многие для «Частного мнения» пробуют только писать. И они мне присылают что-то корявое в теле переписки, в мессенджере, и говорят: «Наташ, как тебе?» Я говорю: «Ну, отформатируй». Как у нас полагается документ сделать: там пробел, размер шрифта. Потому что я реально даже понять не могу, что там написано, если это не вижу в нужном формате. Ну, так, для примера, у нас почти две тысячи программ вышло. И я уже взглядом вижу, как написано, сколько согласных гласных рядом, какая мелодика текста — вот я это все вижу, когда это нормально отформатировано. А человек говорит: «Ну ты глянь сначала, а потом я отформатирую». То есть я должна потратить свои силы, продираясь сквозь мелкий шрифт и ошибки грамматические, вообще авторскую пунктуацию, но сказать ему, нравится мне или не нравится. Значит, кто-то из нас должен потратить силы: либо он отформатирует, либо я, значит, помучиться с этим текстом. И каждый раз люди пытаются переложить это на другого. И вот тут я начала задумываться. Дополните меня, где мы еще в мелочах, как бы не замечая? В большом мы можем друг другу помощь оказать, мы можем там деньгами поддержать, мы можем принять дома, угостить чаем. А вот в мелочах... Вот смотрите, моя любимая автомобильная тема.

А. Пичугин

— Ну, я только хотел сказать. Я за рулем превращаюсь в животное.

Н. Лангаммер

— Да, я тоже, простите. Когда мы паркуемся, занимая сразу два места, потому что так просторненько. Когда мы останавливаемся на проезде, потому что нам так удобно, а другая машина подождет, пока я отъеду. А это могут быть решающие несколько секунд. Что бы сразу сбоку не встать? Когда мы едем в левом ряду — перед нами огромное пространство, и нас невозможно обогнать. Так, дальше. Съесть последний кусочек с тарелки. Правда, это этикетом как-то регламентируется, но тем не менее. Не отвезенные на место тележки у торгового центра.

А. Пичугин

— Другим неудобно. Так у них 10 ₽ вставлено, кто-то отвезет — и 10 ₽.

Н. Лангаммер

— Где-то да, где-то нет. Громкие разговоры в общественных местах.

А. Пичугин

— Меня все за это ругают, но у меня профессиональная деформация — я всю жизнь у микрофона, четверть века уже, и поэтому я не могу это отрегулировать в себе.

М. Печенкин

— Ты знаешь, это вопрос менталитета. Потому что если съездить в те же азиатские страны, тем паче в Японию, то там все ровно наоборот. Если ты хоть что-то скажешь в средний голос, даже не в громкий голос, а в средний голос, тебя...

Н. Лангаммер

— Так скажем, не поймут.

А. Пичугин

— В Италии так же. В Испании.

Н. Лангаммер

— Значит, проехать и обрызгать — мы знаем, что это неправильно. А вот стряхнуть зонт на лавочку, на которую потом сядут люди? Вот я прямо про совсем мелочи. Как и в автобусе встать так, что другим неудобно входить или выходить. Дальше... Ну, дальше. Оля.

О. Богданова

— У меня, наверное, более широкие мазки, но у меня тут очень много примеров по моим обеим работам: и «Фома» — редакторская работа, и преподавательская работа, конечно. Потому что, вот в рубрике часто приходят вопросы однотипные. И мне очень нравится, когда читатель пишет: «Я изучил всю рубрику».

Н. Лангаммер

— Да.

О. Богданова

— «И вот такого вопроса, такого поворота темы там нет, какая-то заковыка». Но довольно часто присылают вопросы вот прямо одинакового характера. И мы думали, кто-то из коллег говорит: «Это просто лень. Людям лень читать, нас используют как Википедию».

Н. Лангаммер

— Таки спросить проще всегда.

О. Богданова

— Спросить проще. Но я думаю, что людям нужен личный контакт со священником — что вот мимо них не прошли, что они не к бездушной инструкции обратились, что вот лично им кто-то ответил. И я, например, сама такой человек. Ну, где-то я интроверт, а где-то нет. Вот в плане рабочей коммуникации я прямо не интроверт. И мне, чем читать инструкцию, мне лично проще пять минут поговорить с человеком и потом сделать. И я очень рада, когда есть такой же второй человек. А когда, например, вся кафедра привыкла к инструкциям — это не вопрос внимания к другому. Это вопрос просто привычного тебе способа коммуникации.

А. Пичугин

— А вы гуманитарные предметы преподаете?

О. Богданова

— Да.

А. Пичугин

— Просто обычно, по моему опыту наблюдений в высшей школе, у гуманитариев обычно: мы начнем, потом инструкцию или подвезут, или она где-нибудь найдется, а если нет, то и сами решим. А у тех, кто технические предметы и в естественнонаучных — то же самое.

О. Богданова

— Есть такое, ну да.

А. Пичугин

— Технические предметы — там нет, там инструкция.

О. Богданова

— Ну, это что-нибудь связанное с документооборотом, например.

А. Пичугин

— А, понятно.

О. Богданова

— И тут не вопрос как бы, что я к кому-то невнимательна или... Для меня, например, невнимание — это инструкция. Что это такое, мне бумажку кинули? Ты лично скажи. Это просто вот...

Н. Лангаммер

— А так лично скажи десяти, двенадцати, пятнадцати... Все же написано, структурировано и продумано.

О. Богданова

— Просто к тому, что это всегда такой выбор конкретный. Так же как вот у меня письмо. Я думаю: так, я его сейчас отправляю священнику? Либо я отвечаю кратко, либо мы даем ссылку на конкретный ответ. Но это всегда очень такой тонкий выбор. Я надеюсь, что мы выбираем правильно. А второй момент, в смысле это огромная область, там мелочей полно.

Н. Лангаммер

— Да, я записываю в свой список.

О. Богданова

— А другой момент — вот то, что вы сказали про редактуру и про то, что я как преподаватель сейчас читаю курсовые. У нас дедлайн в пятницу, конечно, все прислали... Ну, не все, в общем, кто-то прислал только что. И я вот тоже думаю: вроде, по идее, надо отформатированный текст чтобы был, а потом уже ты преподавателю отправляешь. Но, с другой стороны, я себя ставлю на место человека. Человек думает: «Отформатировать — это большой труд. Может быть, оно вообще ничего не стоит?» «Вы прочитайте, пожалуйста, Ольга Алексеевна. А потом я хоть пойму, я вообще туда двигаюсь или не туда?»

Н. Лангаммер

— Ну это ровно то же самое.

О. Богданова

— Он первые там два... И как бы я не знаю, как тут выбирать. По иерархии. Вот я здесь по иерархии: если я выше, то как по мне. Вот так.

А. Пичугин

— Ну, это здравый подход, к которому начинаешь приходить со временем и понимаешь ты его со временем. А студенты, я думаю, с ним не совсем согласны, чаще всего.

О. Богданова

— Согласны. Потому что нет вариантов.

А. Пичугин

— Вот, они согласны, потому что вы им так сказали. Вы задали эти правила игры, и у них нет возможности эти правила переделать.

О. Богданова

— Конечно.

А. Пичугин

— А потом, со временем, конечно, ты сам уже, когда начинаешь что-то делать или кем-то руководить, понимаешь, что да, конечно, там моя игровая.

О. Богданова

— А вы как выбираете в обычной жизни? Вот кто уступит?

А. Пичугин

— Уступит собеседник или... Ну, это в зависимости зависит от ситуации.

О. Богданова

— Вот Наташа привела примеры, кучу мелочей. Равноправные агенты действий. Вот вы как выбираете?

Н. Лангаммер

— По любви. Если силы есть, то уступишь.

О. Богданова

— А в реальности?

М. Печенкин

— Наташа, вот я тебе очень хотел сказать — друзья, простите, что я вклиниваюсь в беседу. Но вообще это большой-большой разговор о любви, действительно.

О. Богданова

— Да, да.

М. Печенкин

— Потому что эти мелочи, казалось бы, да? Вот ты пришел домой, снял обувь, бросил перед входом. А за тобой пришла твоя дорогая супруга, споткнулась, не дай Бог, и ей было больно. Вот эти, казалось бы, мелочи, они нас берут и догоняют. Я просто могу привести пример...

Н. Лангаммер

— Я записываю в список, давай.

М. Печенкин

— Замечательно. Который буквально на днях у меня случился. Здесь совсем недалеко, на станции «Воробьевы горы», семья иностранцев, с трудом купив билеты на метро в наших автоматах по продаже билетов — они выстроены на русском языке, не получилось у них почему-то на английский перейти. Ну, мы им помогли купить билеты. И ребята не смогли попасть на станцию просто потому, что у нее коляска, а турникеты закрываются слишком быстро. А сами пройти они в крайний правый турникет, который предназначен для прохода с колясками, с детьми, не догадались. Ну, не смогли, но и не знали. А кто бы им, собственно, подсказал — пустая абсолютно станция метро. На этой станции метро стоят два сотрудника, которые отвечают за безопасность. И люди на английском не понимают сотрудников. Сотрудники не понимают, может быть, не хотят понимать. Но, с другой стороны, видят, что происходит. Мы подходим, еще раз видим уже наших знакомых, которым мы помогли купить билеты. И просим уже сотрудников станции, говорим: «Откройте, пожалуйста, турникеты. Тем более что они уже оплатили проезд, они уже готовы». Ответ был, с моей точки зрения, может быть, по инструкциям, правилам безопасности — я не знаю, скажу прямо, может быть, он был и правильный. Но, с человеческой точки зрения, он мне показался как минимум странным: «Это не наша епархия».

А. Пичугин

— А, ну это традиционный ответ.

М. Печенкин

— Но тем не менее, это была одна сотрудница. К чести другого сотрудника, хочу сказать, что он все-таки так вот от нее немножечко отдалился, краешком — видимо, такие отношения у них. И приоткрыл большой турникет, пропустил все-таки даму с ребенком.

Н. Лангаммер

— Это про любовь. Совершенно согласна.

А. Пичугин

— Я вот как раз хотел сказать, что это не совсем про любовь. Мы часто этим словом замыливаем другие варианты отношений между людьми. В конце концов, какую любовь я испытываю к человеку, которого я не знаю, который стоит рядом со мной в вагоне метро?

О. Богданова

— А вот я вам скажу...

А. Пичугин

— Нет, секундочку...

Н. Лангаммер

— А мы сейчас поспорим, наша женская сторона.

А. Пичугин

— Нам тем более сейчас уже на перерыв надо уходить. Я просто хочу сказать, что с точки зрения христианства — да, там все любовь, и наши взаимоотношения, они в перспективе любви развиваются. Но все-таки когда мы говорим о людях, которых мы встречаем и, наверное, никогда больше не встретим в своей жизни, элементарное уважение, переводя на светский язык. Уважение, оно может быть началом любви, может не быть началом любви. Но есть все-таки вот то самое элементарное светское уважение, которое раздвигает границы, которое помогает вообще меняться людям — вот это уважение как раз то, что в себе надо воспитывать. И тогда, наверное, любовь в определенных ситуациях тоже будет приходить.

Н. Лангаммер

— Согласна. Подумай о другом, как минимум.

А. Пичугин

— Ну, это уважение. Обычное уважение. Буквально через минуту мы вернемся. В этой студии, я напомню, Наталья Лангаммер, ведущая программ на Радио ВЕРА, Максим Печенкин, главный режиссер наших программ, Ольга Богданова, редактор рубрики «Вопрос священнику» в журнале «Фома», я Алексей Пичугин. Наш традиционный пятничный радиожурнал в эфире. И мы вернемся буквально через минуту в том же составе. Никуда не уходите.

А. Пичугин

— Мы возвращаемся в студию Светлого радио. Друзья, я напомню, что здесь традиционный наш пятничный радиожурнал, в котором мы обсуждаем что-то интересное с нашей точки зрения, что за эту неделю произошло, что может еще в ближайшее время произойдет. Какие-то события, события в нашей жизни, в новостной повестке — все, о чем интересно было бы нам с вами поговорить и обсудить тесной компанией коллег. Здесь сегодня Ольга Богданова, редактор рубрики «Вопросы священнику» в журнале «Фома», Наталья Лангаммер, ведущая наших программ, Максим Печенкин, главный режиссер Радио ВЕРА, я Алексей Пичугин. Ольга, слово журналу «Фома».

О. Богданова

— Ну вот, я сказала, что я вам скажу, какую любовь вы испытываете к этому человеку. И я таки скажу, потому что тема очень интересная, и хочется ее немножко продолжить. Как раз скоро у нас будет День семьи, любви и верности, и мы в «Фоме» в том числе готовим материал, я как раз вчера его редактировала про то, какие виды любви были у греков. Тема во многом, наверное, для кого-то банальная, потому что уже это много раз обговорили. Но мы думали, значит, как можно признаться в любви разными способами, опираясь на древнегреческий язык. Ну, и ко мне, как к филологу, обратились, собственно, с просьбой материал отредактировать. И вот там как раз и получается, что есть глагол «любить» — «филео», который несколько ушел из позднейшего, скажем так, употребления, он сейчас обозначает дружбу. Но в древнегреческом контексте это была та любовь, которую мы испытываем к человеку лично. То есть я вот вижу, например, Наташу, она мне чем-то понравилась, я даже объяснить не могу, почему, но в сердце у меня что-то загорелось — и вот это вот это филео.

Н. Лангаммер

— Я тебя тоже филео.

О. Богданова

— Да-да-да. То есть оно такое личное, природное, вообще неразумное, ну, как бы очень сложно поддающееся пониманию.

Н. Лангаммер

— Симпатия.

О. Богданова

— Симпатия — тоже было слово, это другое. А было противоположное ему — это «агапао» — то самое слово, которое впоследствии, именно начиная с Нового Завета, стало основным термином для любви. Оно нас сбивает. Но если мы перейдем ко временам древнегреческого языка и будем опираться на Аристотеля, то окажется, что то чувство или то расположение, которое у нас есть к человеку, опирающееся на его оценку и на такое рассудочное представление, в том числе о моральных нормах, вот оно как раз и выражалось глаголом «агапао». То есть я оценил, какой ты человек, я как-то соотнесся с общественными нормами, которые есть вокруг, и я к тебе отнесся, скажем так, хорошо или, как вот Алексей говорил, с уважением, но это буквально значило «ценить» на самом деле в древнегреческом языке. Не потому, что у меня какая-то личная симпатия — я тебя не увижу потом никогда, ну вот так принято и так далее. И потом вот этот глагол берется в Новом Завете, и он как раз описывает отношение Бога Отца там и Бога Сына, и в том числе жертвенную любовь, которую проявил Господь к людям. И поэтому вот это вот доброе расположение, скажем так, уважение, оно как раз описывается глаголом, который на русский тоже переводится «любить».

А. Пичугин

— Спасибо, это важно. Но у меня сразу вопрос тогда к вам. А как это лингвистическое определение, если его можно так назвать, влияет на национальное? То есть, если в греческой традиции, культуре есть вот такая дифференциация, то в нашей традиции — неважно, возможно, в английской, русской, французской, турецкой, эти различия, они несколько другие. И мы, воспитанные внутри нашей традиции, оперируем теми терминами — это всегда трудности перевода. И когда мы переводим, кстати говоря, вот вы, наверное, подтвердите, евангельские тексты на современный русский язык, мы с этими проблемами сталкиваемся. Потому что действительно слово «любить», «любовь», и еще целый ряд терминов, они просто с греческого переводятся достаточно условно на наш русский язык и, соответственно, эта условность перекочевывает, кочует и в смыслы. Также и вот, когда мы говорим о любви или об уважении, значит, для нас здесь, в нашей русской традиции, любовь и уважение — ну, между ними просто вот смысловая пропасть.

О. Богданова

— Безусловно. Но так же, как между двумя глаголами «филео» и «агапао», не зря Аристотель на них сконцентрировался. Ну я вам сказала, на самом деле, немножко поиграться, потому что вот я только...

Н. Лангаммер

— Нет, ну, подождите, а остальные? Сколько, пять определений еще в греческом?

О. Богданова

— Еще два.

Н. Лангаммер

— А разве не семь? «Сторгио» — дружеское.

О. Богданова

— «Сторгио» — это родовое.

Н. Лангаммер

— А, родовое.

О. Богданова

— Чувство к роду, к семье, к городу. Ну и «эрос», конечно. Но это не только плотское влечение, можно этим словом обозначать страстное желание вернуться, например, домой.

А. Пичугин

— Ну страстное такое, пылкое желание.

О. Богданова

— Очень пылкое желание к чему угодно. Но про остальные говорить не буду, потому что я их не смотрела вот так вот близко, да, вот к нынешнему сегодняшнему эфиру, это будет нечеткий такой разговор тогда. А если говорить о трудностях перевода, это такой очень большой и интересный разговор, и он смыкается, мне кажется, с вашей темой про музыку. Вы вот когда говорили про структуру, Максим говорил, и вы говорили, Алексей, что откладывается на подкорке. Я вот что-то себя вспоминаю — у меня ничего на подкорке, мне кажется, не откладывалось. И я до сих пор очень люблю концерты, когда перед каждым номером человек выйдет и расскажет, по какому поводу это было написано. А еще то, что не делают, но я бы очень хотела, чтобы он хотя бы немного описал структуру и принципы. Почему, например, в какой-нибудь барочной музыке там каждые несколько тактов повторяются, на кой это нужно вообще? Чтобы человек запомнил, не забыл или что-то еще? А там еще несколько, там части какого-то произведения сложного, они тоже повторяются. Зачем это повторять? А мы в музыкальной школе играли, мы ничего не повторяли, кроме последнего, например, кусочка. То есть я что хочу сказать, что для понимания музыки — сложное, да, очень искусство, — вот кто-то бы объяснил принципы и раскрыл это перед тобой, и тогда тебе все понятно. Вот то, что мы в «Фоме» пытаемся делать, вот раскрыть смысл: а как служба устроена? А как что-то устроено? И вот то же самое с этими переводами. Вот я сейчас читаю курсовые работы. Основная масса курсовых работ филологов — это как мы правильно можем понимать слова. Это первая часть. А вторая часть — как их правильно перевести. И мы сравниваем разные переводы — там на английский, на немецкий. У меня вот сейчас девочка писала курсовую ни много ни мало про слово «логос». Только мы не будем про это говорить, это надо не один эфир, чтобы это сделать.

А. Пичугин

— Приходите в «Светлый вечер», мы можем там подробнее это обсудить.

О. Богданова

— С удовольствием. Но я вот что хочу сказать. Надо иногда четко себе, наверное, отдавать отчет, четко отдавать отчет в том, что что-то перевести мы не можем. Но мы можем в себе попытаться воспитать вот эту культуру мышления, честно сказать: тут все намного тоньше. Вот так вот в лоб нельзя перевести, что стакан — это стакан там, а потир — чаша, это вот так вот переводится, а храм — это храм, а дом — это дом. А есть более сложные понятия. Не надо этой сложности бояться, так же как в отношениях, да, рассматривать вот эти нюансы. А как тут: вот это мелочь — не мелочь? Вот в этих оттенках в них и есть красота, да, что в музыке, вот в скрябиновской, вот это вот хроматизмы как он использует, еще что-то — ну, это ж вообще интересно. Надо мозги настроить, чтобы его понять. Мне вот сложно Скрябина слушать, хотя я Скрябиновскую школу музыкальную окончила. Но мы Скрябина не играли. Нам это сложно, по большому счету. Поэтому в плане переводов, я думаю, что...

А. Пичугин

— Можно ссылки ставить концевые. Нет, концевые сложнее, лучше подстрочные.

О. Богданова

— Постраничные. Я бы да...

А. Пичугин

— И там бы как разницу в определениях пояснять.

О. Богданова

— Да, но это скучно обычному читателю.

А. Пичугин

— Но это навык чтения научной литературы.

О. Богданова

— Это навык чтения. Конечно. Или в предисловии, но никто не читает предисловия почти к романам вот обычно. Раньше же в советских изданиях всегда были предисловия к романам. И ты думаешь: на кой это нужно? Мелким шрифтом. Сразу — раз, перелистнула и читаешь роман. А сейчас выросла там или занимаешься литературой, думаешь: «Ой, какое хорошее предисловие! Дай я хоть пойму вообще, о чем сейчас будет речь идти». Поэтому, мне кажется, это вопрос очень важный, он, наверное, про культуру мышления и про такой тонкий подход.

М. Печенкин

— Оль, ты знаешь, мне кажется, это все проблема восприятия. Ровно так же, как в лингвистике. У тех же северных народов есть 50 или 80 наименований снега, когда мы в русском это все одним словом обозначаем. Так и, условно, у нас есть слова, которые гораздо богаче, разнообразнее, чем в других языках означают, гораздо больше понятий, которые укладываются всего в одном слове там опять же в других языковых культурах. С музыкой я хотел вот донести ту же самую историю. То, что тяжело, не то что не может, а тяжело человеку, выросшему в условиях куплетно-припевных ритмов, вслушиваться в классическую сонатную форму. Просто не столько потому, что он ее не понимает, этот человек. А потому, что у него нет навыка.

О. Богданова

— Это да.

М. Печенкин

— Навыка слушания, навыка слышания и навыка понимания. Точно так же можно сказать все, что относится к той или иной стороне человеческой жизни. Будь то переводческая деятельность, будь то там живопись, музыка, архитектура, да все, что угодно. Если у тебя нет насмотренности, то тебе просто будет труднее в этом ориентироваться.

А. Пичугин

— Ольга, но это же не та тема, о которой вы хотели рассказать?

О. Богданова

— Да, я тоже хотела...

Н. Лангаммер

— Вот я как раз: тема-то где?

О. Богданова

— Но это просто было настолько важно и интересно.

А. Пичугин

— Согласен. Поэтому мы об этом и говорим.

О. Богданова

— Вот. Ну, собственно, я вот как раз чуть-чуть, пользуясь случаем, поскольку у нас «Журнал», как раз к вопросу о чтении. Сейчас Апостольский пост. Мы все равно готовимся к праздникам апостолов Петра и Павла. И вот бывают такие рекомендации в Апостольский пост перечитать Послания святых апостолов. И, мягко говоря, Алексей, к вашему вопросу, этот текст очень непростой. Во-первых, сам по себе, во-вторых, в Синодальном переводе. Мне, например, сложно дается чтение в Синодальном переводе. Он для меня, прости, Господи, ну, не звучит.

А. Пичугин

— Согласен с вами.

О. Богданова

— Часть смысла у меня прямо мимо сразу.

А. Пичугин

— Я сразу открываю современные русские переводы. К сожалению, с моими языковыми талантами я только так могу.

О. Богданова

— И у нас сейчас в журнале «Фома» есть такой хороший проект, мы над ним много, значит, кто над ним работает — «Дневник Петровского поста». Занимается моя коллега, Настя. Там, значит, разные по дням у них задания, какие-то они записывают видео полезные, значит, с отцом Игорем Фоминым. И в рамках этого поста у нас есть эфиры с отцом Михаилом Самохиным, как раз батюшкой, который отвечает в нашей рубрике. И вот мы подробно читаем какие-то главы — одну или две главы можно прочитать за эфир из каких-то Посланий апостолов. Например, вот на второй неделе поста, это было Первое Послание к Фессалоникийцам, на других неделях будут другие послания. И это такая попытка, насколько мы можем, в наших силах, как бы рассказать, как я говорила, рассказать вообще, о чем это и как подойти к этому тексту. Потому что иногда логика самого апостола — я читаю и думаю: «Почему ты сказал это в такой последовательности? Мне непонятно». Потом я вспомню правила античной риторики, думаю: «А! То есть для тебя было понятно так». А для нас по-другому. Поэтому просто хочу поделиться, что есть у нас такие эфиры. И если у вас есть какие-то недоумения по поводу Апостольских посланий, пожалуйста, не стесняйтесь задавать вопросы, мы с радостью ответим на них. Может быть, для вас откроются эти тексты с какой-то другой, более понятной вам стороны.

А. Пичугин

— Здесь же еще и если мы посмотрим на разницу в посланиях не только апостола Павла, но и других апостолов, мы сразу увидим разницу культур. Ведь важно знать культурную среду и традицию, и общины, к которым это все было обращено. Мы привыкли видеть в тексте только сакральное. То есть часто мы целуем оклад, но не погружаемся вот в этот культурно-исторический смысл. Спасибо вам, Ольга, что вы про это говорите, потому что мы действительно в эту среду смыслов культурных, исторических очень редко туда обращаемся. И для нас просто это священно, потому что это священно, потому что Церковь так решила. А если чуть-чуть копнуть — да, это античные приемы. Это ведь из Деяний хорошо, вот Деяния — это самая для меня, может быть, из всей книги Апостол, самая такая добротная историческая книга, потому что там именно о контексте. Там и апостолы предстают живыми людьми — не просто вот стоящими где-то там на трибуне, где угодно, рассказывающими там, сидящими даже за столом, рассказывающие в своих общинах о Христе, рассуждающие о законе. Но вот именно эти путешествия. Там каждый год, когда читаешь про путешествия апостола Павла, про кораблекрушение — ты видишь живых людей, ты видишь, что это внутри. Ты открываешь карту мира и смотришь, как это Средиземное море выглядит, какие пути там. Благо сейчас есть огромное количество в интернете инструментов, которые простроили давно, там с переложением на современные карты, все эти пути, маршруты. И когда ты вот в этот контекст погружаешься, тогда для тебя вот это раннее христианство, оно начинает совершенно другими красками играть.

М. Печенкин

— Ну а я хочу закончить нашу пятнадцатиминутку простыми словами. Слушайте, дорогие наши друзья, программу «Апостольские чтения» на Радио ВЕРА.

А. Пичугин

— И то верно, правда. Слушайте и не пропускайте.

Н. Лангаммер

— Там как раз весь контекст.

А. Пичугин

— Напомню, друзья, что это программа «Журнал» на Светлом радио. И здесь, в этой студии, Наталья Лангаммер, ведущая наших программ, главный режиссер Радио ВЕРА Максим Печенкин, Ольга Богданова, редактор рубрики «Вопросы священнику» в журнале «Фома», я Алексей Пичугин. Извините, если я уже кому-то надоел своими рассказами про Суздаль. Тем более, что сейчас, открывая... Наташа улыбается.

Н. Лангаммер

— Тут рядом Максим сидит, улыбается.

А. Пичугин

— А я просто тебя вижу. Ты напротив сидишь. Максим справа.

Н. Лангаммер

— Я просто думаю, когда наконец я до Суздаля доеду, вот так вот слушая.

О. Богданова

— Я тоже не была ни разу, все время мимо.

М. Печенкин

— Ты не надоел, наоборот, ты вдохновляешь бесконечно. Потому что я несколько раз уже был в Суздале. И после твоих рассказов тем более.

А. Пичугин

— Тут смотрите, мне все чаще попадаются короткие видео в социальных сетях, которые посвящены, понятно, что Суздалю, но посвящены одной проблеме: как вот это можно так дорого? И я там, наверное, тоже в комментариях все время где-то, я думаю: «Не, я больше не буду ничего писать», и каждый раз ловлю себя на мысли, что я снова пишу очередной комментарий, что в Суздаль можно съездить очень дешево и бюджетно. Суздаль — это просто действительно сейчас самый, может быть, гламурный русский средневековый город рядом с Москвой, рядом с Нижним Новгородом. Да и от Петербурга, в общем, добраться несложно, и вообще. Но путешествовать по России, с одной стороны, дорого. И вот недавно посчитали в очередной раз, что съездить в Турцию, например, этим летом, гораздо дешевле, чем отправиться куда-то в путешествие по России. Но если вы живете где-то там в пределах досягаемости Золотого кольца, то туда можно. Да, конечно, все время будут манить вот эти вот, вот эта дорогая обертка. и кого-то она сбивает с толку, что вот там все только так. Но и в Суздаль, безусловно, можно съездить очень бюджетно. Ну, что такое бюджетно по нынешним временам? Конечно, там у всех разные возможности. Но если в целом человек может себе позволить там выехать за несколько сотен километров от дома в путешествие и таким образом отдохнуть, то Суздаль в данном случае выйдет точно совершенно не дороже, чем любой другой город Золотого кольца. Но все вот ведутся сначала на рекламу, а потом везде в комментариях пишут, что как же так? Ну это вообще безобразие, это не может быть. Для кого это, для каких людей? Кто может себе это позволить? Я не об этом. Я хотел, с одной стороны, пригласить, с другой — а я уж не знаю, смогут, не смогут наши слушатели прийти: в Москве, в шесть вечера, в Доме Телешева на Покровском бульваре, в грядущее воскресенье, 21 июня вечером, хотелось бы встретиться и поговорить — вот сколько мы на Радио ВЕРА говорим про Суздаль, хотелось бы встретиться и поговорить про Суздальское Ополье подробно, в таком культурно-историческом контексте. Как эта территория, которую населяли сначала поволжские финны, когда-то пришедшие, оставившие там невероятный след, материальный след в Суздальском Ополье, как их сменяли славяне. Как вот этот весь политический контекст на протяжении столетий сложился и привел к тому, что, с одной стороны, это сейчас до сих пор такие самые плодородные в Нечерноземье земли Центральной России, северо-восток, где рискованное земледелие, ничего не должно нормально расти, но там растет. Там эти бескрайние поля, такая лесостепная зона, которую не ожидаешь увидеть. Как все вот это повлияло на то, что сейчас, вот, в последние два столетия, там сложился совершенно уникальный, уникальный и природный, и исторический ландшафт с памятниками. Может быть, эти памятники не такие яркие. Как вот ребята из «Консервации» к нам приходят — это лекция в рамках проекта «Консервация» будет, и рассказывают про Тверскую область, и какие там росписи в храмах, какие храмы. Ну, у нас в Суздальском Ополье разные есть. Есть совершенно уникальных несколько храмов, где никто никогда не бывал. И ты рассказываешь, показываешь фотографии, и люди удивляются, что это вот рядом с Суздалем, куда многие приезжают на выходные. А вот самое интересное, что я общаюсь с людьми, которые в Суздале очень много сделали всего, там периодически — это и Вадим Дымов, и «Суздальская инициатива» — Алексей Поляков, Ермолай Солженицын, Дмитрий Разумов — вот те люди, которые Суздаль прямо сейчас делают таким уникальным совершенно городом. И многие из них действительно не были в Ополье, в таких самых знаковых местах, которые повлияли на вот этот исторический контекст. Хотелось бы про это поговорить, если у кого-то будет возможность. Для этого нужно зарегистрироваться, там даже какие-то билеты, я так понимаю, есть на сайте «Консервации». В шесть вечера, Покровский бульвар, 16–18, Дом Телешевых. В шесть часов вечера 21 июня можно прийти поговорить про Суздальское Ополье. Будет такая небольшая моя лекция, и можно будет, конечно же, еще поговорить, как помочь. Мы поговорим об отдельных памятниках, которые гибнут в Ополье, которые, наверное, как многие говорят: ну а что, для чего их восстанавливать? Кто будет ходить в эти храмы? Ну, может быть, прихода или общины, в таком привычном смысле слова, там не будет. Но вот к нам приходит Анор Тукаева, которая занимается проектом «Крохино». Там тоже, знаете ли, затопленный храм, который стоит посреди реки Шексна при входе в Белое озеро, тоже не будет прихода. Там, конечно, в этом возрождаемом храме планируется часовня, но там люди не живут. И они не будут жить там вот так, как они жили 100 лет назад и даже еще там 60 лет назад, потому что это позднее затопление, уже послевоенное. Но это памятник тем людям. Очень тяжело видеть, как люди приезжают в те места, где они родились. В Ополье исчезло за последние там четыре десятилетия несколько десятков сел с домами, с храмами, с кладбищами. И люди на это место до сих пор приезжают, чтобы погоревать, чтобы оплакать эти места. Кто-то в себе загасил все то, что они чувствовали там к этим своим родным местам. Кто-то очень недалеко переехал и постоянно мимо проезжает, у кого-то сердце болит. Я тогда встречал людей, которые за границей много лет жили, родившись в этих селах там в 30–40-е годы, как-то вот так получилось, что они за границей оказались, потом вернулись. В общем, все переживают какие-то очень разные чувства. Но пройдет какое-то время, этих людей не будет. И, знаете, в Суздальском Кремле стоит уникальная церковь, которую все приезжавшие в Суздаль видели — это Никольская церковь деревянная из села Глотово. Об этом селе очень интересно написал Владимир Солоухин в своей книге «Владимирские проселки». Уже тогда эта церковь была уникальной, потому что деревянных храмов сохранилось немного. И вот ее спустя несколько лет после выхода книги перенесли как раз в Суздальский Кремль, чтобы сохранить. И она отдельно от музея деревянного зодчества там стоит, все ее видели, кто бывал в Суздале. Я был в селе Глотово несколько раз. То, что это село Глотово известно только, когда ты вот как-то, я не знаю, по GPS — на карте вот стоишь, да, вот в распаханном поле, абсолютно бескрайнем распаханном поле, и понимаешь, что вот это то самое село Глотово. И вот о нем знают только потому, что церковь в Суздальском Кремле. А там столько сел, о которых ничего практически уже не будет известно. Важно проводить такие встречи, важно рассказывать об этом и важно поддерживать. Для меня это... Вот мы говорили о святынях не так давно в этой студии, Наташа была. Вот для меня это, безусловно, святыня. Неважно, там гибнущая усадьба или это действительно храм. Потому что, если этого не будет, связь еще больше и еще порвется, и мостиков уже не останется от нас вот к тем временам, когда эти люди жили. Это все очень хорошо ощущается именно на месте, в Ополье. Я поэтому в очередной раз хотел сказать что-то по существу, но в очередной раз получилось такое патетическое воззвание к тому, что не проходите мимо Суздальского Ополья, потому что это очень важное место. Важное не только потому, что я так чувствую, я провел там не одно десятилетие, я так ощущаю. Нет, оно важно, потому что это какие-то корни и связи, которые нас держат. Потому что русская история, она во многом из этих мест проистекала. Потому что нельзя воспринимать тот же Суздаль, как и любой другой город Золотого кольца — там, не знаю, Гороховец, Плес, Ростов, — нельзя их воспринимать как просто классное место с прикольным рестиком, куда мы приехали, отдохнули и поехали дальше. И фоточек еще наделали с озером в Переславле и в Ростове. Это надо воспринимать как часть нашей истории, как часть нашей идентичности. И только тогда вот что-то будет в нас самих меняться. Это, кстати, и к разговору о любви, об уважении, о привычках. Потому что вот эта привычка оторваться от своих корней и не чувствовать их... Неважно, где ты живешь при этом, абсолютно неважно. Ты можешь жить где угодно — в Барселоне, в Риме, в Нью-Йорке там, в Москве и не выезжать за ее пределы. Но важно, мне кажется, все равно чувствовать. Потому что, когда ты остаешься вот без этого ощущения корней, все равно многое теряется в личности.

Н. Лангаммер

— Знаешь, вспомнился мне фильм недавно, который Радио ВЕРА озвучивало на русский язык, про старца Паисия, «Из Фарасы на небеса». Вот как они уходили из этой Фарасы, отрывались от корней. И я вот смотрела и думала: ну вот я не оторвалась от своих корней. Но мне очень страшно представить, что чувствует человек, когда его переселили. Казалось бы, да, есть дома, есть земля, на которой они могут там что-то растить. Уже там родились люди в новом месте, дети, но они тоскуют по своим вот этим корням, казалось бы, ничем не примечательной вот этой вот Фарасе. И я начала так на себя это перекладывать и подумала, многие меня спрашивают: а что ты держишься там, условно, за дачу? Где я выросла. Я там не родилась, но я там с восьми лет, и я ее очень люблю. Говорят: а что ты там не продашь? Зачем? Это же там ресурс финансовый. Это не финансовый ресурс, это что-то другое. Ты туда попадаешь — и ты попадаешь в какую-то свою идентичность, ты в свой мир попадаешь. В этих стенах живут мои предки, да? Я помню, как сидели за столом. То есть это очень многое, и я понимаю, насколько больно действительно от этого оторваться.

А. Пичугин

— Я так же свою дачу воспринимаю под Подольском.

Н. Лангаммер

— Да. Я даже помню дачу, куда меня привезли, очень маленькой. Это солнечное счастье такое — поселок Перхушково, Юдино. И тоже я помню вот это солнце. И это, знаете, это часть меня, то есть это ниоткуда не вынешь. Я помню этих светлых, замечательных, добрых людей, которые меня никогда ничем не ранили. И вот это какая-то совокупность, понимаешь, вот эта память, из которой человек состоит. Из вот этих вот воспоминаний, из этого тепла и из того, что вот Господь мне являлся тогда вот так. Когда мы были еще семьей неверующей, но вот в этой любви, наверное, Он был со мной.

А. Пичугин

— Есть такой фильм греческий, «Вкус специй» называется. Он про то, как в середине XX века греков переселяли из Стамбула — это очередные вот последние греческие погромы были, и греков переселяли из Стамбула. Это как раз про оторванность корней. Тоже замечательный фильм. Все, о чем я тут патетически пытался как-то сказать, вот если собрать в один художественный фильм, это как раз в том числе и фильм «Вкус специй», посмотрите его.

О. Богданова

— Я могу еще продолжить из греческого контекста. Фильм, кстати, чудесный.

А. Пичугин

— Смотрели, да?

О. Богданова

— «Щепотка перца», да.

А. Пичугин

— А, «Щепотка перца», как-то так называется, да.

О. Богданова

— По-русски так, а забыла какое оригинальное название. Мне вспомнилось два момента. Ну, первый — у меня тоже есть личный опыт, но только, в отличие от Наташи, я там никогда не была. Мои предки из Ростовской области, южный Ростов, в смысле Ростов Великий. И я была, ехала из аэропорта в город, и я вижу указатель на город Шахты — это очень маленький шахтерский город, мои предки оттуда. Я помню, как я проезжаю, у меня аж сердце потянулось туда. А ведь я там не была никогда в жизни. Ты что-то чувствуешь, действительно. И вот, например, в «Одиссее» есть такой момент. Ну, поскольку скоро выйдет фильм Нолана, мы, как филологи, на это обращаем внимание. Значит, и там попадают они к волшебнице, и она дает его спутникам напиток, который заставляет их забыть про родину. И как только они забывают про родину, она может их превратить в свиней. А Одиссей всегда помнит про родину, и это залог его возвращения на Итаку.

А. Пичугин

— Спасибо большое. Это был наш традиционный пятничный радиожурнал. Напомню, что в гостях у нас были Наталья Лангаммер, Максим Печенкин... Ну, как в гостях? Наши коллеги. Ведущая программ Радио ВЕРА Наталья Лангаммер, главный режиссер Радио ВЕРА Максим Печенкин, редактор рубрики «Вопросы священнику» в журнале «Фома» Ольга Богданова, я Алексей Пичугин. Прощаемся. Всего доброго. Если будет возможность, приходите в воскресенье в шесть вечера в Дом Телешевых на Покровском бульваре. До свидания.

Н. Лангаммер

— До свидания.

О. Богданова

— Всего доброго.

---

Все выпуски программы Журнал

• «Журнал от 07.08.2026». Арсений Федоров, Глафира Базурина
• «Журнал от 31.07.2026». Алена Рыпова, Ольга Зайцева
• «Журнал от 24.07.2026». Максим Печенкин, Ольга Зайцева