«Николай Евграфович Пестов». Протоиерей Николай Соколов - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Николай Евграфович Пестов». Протоиерей Николай Соколов

Николай Евграфович Пестов (28.08.2026)
Поделиться Поделиться
Вид с вечерней улицы на подсвеченные окна

У нас в гостях был протоиерей Николай Соколов, настоятель храма свт. Николая в Толмачах, внук Николая Евграфовича Пестова.

Разговор был посвящен личности Николая Евграфовича Пестова, выдающегося православного мыслителя, духовного писателя и учёного-химика, вокруг семьи которого в советские десятилетия сложился живой круг верующих людей. Беседа касается его пути от студента Императорского училища и участника революционной эпохи к церковной жизни, связей с маросейской традицией, духовного влияния общины отца Алексия и отца Сергия Мечёвых, а также домашней атмосферы, в которой вера передавалась через память, молитву, чтение и личное общение.

Этой программой мы завершаем цикл из пяти бесед, посвященных послевоенным православным общинам в советское время.

Первая беседа с Дмитрием Гасаком была посвящена общине в Фирсановке и личности отца Сергия Савельева (эфир 24.08.2026)

Вторая беседа с Анной Грушиной была посвящена Маросейской общине (эфир 25.08.2026)

Третья беседа с протоиереем Александром Борисовым был посвящена общине отца Александра Меня в Новой деревне (эфир 26.08.2026)

Четвертая беседа с Еленой Борисовной Делоне был посвящена общине храма свт. Николая в Кузнецах и личности протоиерея Всеволода Шпиллера (эфир 27.08.2026)

Ведущий: Алексей Пичугин


А. Пичугин

— Друзья, здравствуйте. Это программа «Светлый вечер». Я рад вас приветствовать. На этой неделе мы говорим про общины. Некоторые из них сложились ещё в дореволюционной Москве, некоторые в советское время — и так тоже случалось. Но в фокусе нашего внимания общины, которые существовали в Москве, и порой это географически, конечно, история была шире, чем только Москва, общины, которые существовали в послевоенное время. И сегодня у нас очень интересная история, о которой, кстати, как выясняется, сейчас немногие знают. Чуть попозже скажу, представлю нашего гостя. В нашей студии сегодня настоятель храма святителя Николая в Толмачах при Третьяковской галерее, заведующий кафедрой душепопечения и миссионерства Сретенской духовной академии, протоиерей Николай Соколов. Отец Николай, здравствуйте.

Прот. Николай Соколов

— Добрый вечер, дорогие братья и сестры. Добрый вечер, дорогие друзья.

А. Пичугин

— Мы сегодня хотели бы с вами поговорить, спросить вас про общину, с одной стороны, которая сложилась вокруг вашего деда Николая Евграфовича Пестова’. Мне как-то привычнее говорить Пе’стов, наверное, но вот отец Николай говорит, что сам Николай Евграфович всегда представлялся Песто’в. И, конечно, о его личности, потому что только биография этого человека настолько удивительна, что о ней стоит говорить подробнее. Ну и без разговора о его жизни невозможно говорить и об общине, и о людях, которые из его круга вышли. Итак, Николай Евграфович Пестов. Отец Николай, расскажите о нём, пожалуйста. Ведь это человек с хорошим дореволюционным образованием, принявший революцию, служивший ей какое-то время и полностью перешедший, как бы изменивший мировоззрение в результате разных событий своей жизни.

Прот. Николай Соколов

— Сердечно благодарю всех слушателей, которые сегодня с нами участвуют в этой передаче. И, милостью Божией, мы имеем возможность в этот вечер, светлый вечер, вспомнить дорогого мне деда моего Николая Евграфовича Пестова. Мне пришлось, с радостью вспоминая эти дни и годы, прожить более 15 лет в одной комнате с ним.

А. Пичугин

— Даже в одной комнате?

Прот. Николай Соколов

— Да, его комната была как келья. Я тогда был ещё ребёнок. Я жил там с 9 лет и примерно так лет до 24-х, когда я уже женился. Я с ним вместе жил, спал на кушеточке, а он на кровати. Поэтому вся его жизнь, ночная, духовная, молитвы, и всё, что он мог мне говорить, рассказывать, всё проходило передо мной. Очень радостно, что две недели тому назад, 17 августа, была 134-я годовщина со дня рождения Николая Евграфовича Пестова. Ничего не бывает случайного. Когда-то дедушка не любил свои такие даты вспоминать и говорить — он очень скромно жил. Я вспоминаю только один эпизод в нашей жизни, когда, придя домой после работы, он как-то с нами остался вместе уже вечером, помолившись, как всегда, по обычаю, прочтя вечернее правило. При этом правила были недлинные, он детей не заставлял читать всё, а были по сокращённому такому плану. И потом, после правила, все ложились на постель и слушали дедушкины рассказы. Иногда он вопросы поднимал библеистики, иногда истории, иногда из своей личной жизни, но всегда очень интересно, познавательно и нужно. Он попадал прямо в сердце своими рассказами. Потому, независимо от того, что хотелось или не хотелось, засыпая, мы это всё слушали. Не забудьте, что не было тогда телевизора, интернета. Ну, радио-то всегда висело в углу такое, где весёлая музыка играла и новости были.

А. Пичугин

— Ну, однопрограммник или трёхпрограммник.

Прот. Николай Соколов

— Да, это потом уже, позже, другие пошли приёмники. Но тогда этого не было, это были годы 50-е, начало 60-х. И вот этот вечер дедушка пришёл, рассказывал. И вдруг у него рассказ пошёл о личном. Он стал рассказывать, как он переплывал Волгу несколько раз. Он родом из Нижнего Новгорода, нижегородец. Рассказывал, как он ухаживал за девушками в своё время. Надо было переплыть Волгу, собрать фиалки, которых было масса там, и потом подарить своей избраннице. И он надевал кепку, переплывал Волгу, потом снимал кепку и доставал оттуда фиалки, и дарил девушке. Это был такой жест. Но закончилось это тем, так смешно, что у него клещ попал в голову, и он долго лечился потом. Это такой момент — нам было смешно и интересно. И потом рассказывал, как он однажды, уже служа в армии, будучи подпоручиком, ему дали объезжать какого-то коня, на котором никто не ездил. И когда он эту выездку совершал, чудом остался жив, не сломал голову, ничего, но коня обуздал, как говорится.

А. Пичугин

— А это ещё до Первой мировой войны?

Прот. Николай Соколов

— Это во время Первой мировой. Он ушёл на Первую мировую войну из нынешнего МВТУ имени Баумана, а тогда это было Высшее императорское училище. Он стал юнкером, после этого уже получил офицерский чин. И, пройдя этот путь от юнкера до поручика, он уже демобилизовался, ушёл из армии, когда армия распадалась в 1917 году полностью. И тогда он вступил в партию большевиков и активно участвовал во всех сражениях на Восточном фронте против Колчака. И он рассказывал об этом, но не говорил, что он был кавалерист хороший. И когда он закончил свой рассказ, мы говорим: «Дедушка, как это всё?» Он говорит: «Ну как не рассказать вам? Мне сегодня исполнилось 70 лет». Мы так: «Как? Сегодня?» А мы забыли, а мы не знали. У нас дома не отмечались такие юбилеи. День Ангела отмечался, а такие юбилеи, как 70-60, как-то не принято было. И так мы удивились, стали обнимать, целовать. Он говорит: «Как хорошо, что я вам рассказал. Помните, что я за 70 лет, за всё каждый день благодарю Бога». И вот такими рассказами он сформировал наши христианские молодые и неокрепшие души.

А. Пичугин

— То есть он не рассказывал вам каких-то явных подробностей в тот момент, когда вы были маленькие, своей жизни, а он рассказывал какие-то, может быть, опорные вещи, которые считал важным знать вам, 10-12-летним детям.

Прот. Николай Соколов

— Да, он именно так поступал. Он никогда не называл фамилии, которые потом мы уже узнали из его же дневников, которые мы в то время не знали, что они есть. Мы узнали после смерти уже, что, оказывается, Тухачевский, Постышев, Эйхе, Брюханов, Троцкий были с ним в близких армейских отношения, и поэтому в то время их упоминать не очень хотелось. И он нам не говорил их фамилии и имена. Потом его воспоминания уже стали известны. И всегда я поминаю, что бабушка Зоя Вениаминовна говорила: «Николай Евграфович, как Господь милостив к тебе. Если бы эти люди остались рядом с тобой, и ты был бы с ними так же близок, как был во время Гражданской войны, ты бы не остался жив». И, конечно, она была права. Он уже в 1922 году вышел из партии, и, благодаря нескольким таким своим злоключениям или приключениям, в тюремных заключениях он познакомился с лицами, которые были близки к маросейской общине, к отцу Алексею Мечёву.

А. Пичугин

— А как можно было в 1922 году безболезненно выйти из партии? Или, наоборот, в 1922 году ещё можно было безболезненно её покинуть?

Прот. Николай Соколов

— В то время, как рассказывали мне и дедушка, и бабушка, это можно было абсолютно спокойно сделать. Достаточно было не прийти на регистрацию. Регистрация проходила каждые полгода или каждый год. И приходили в партийную ячейку, которая была, где ты поступал. И если там тебя не насчитывали, ты не поставили подпись, то тебя просто вычёркивали, без всяких репрессий. Поэтому он безболезненно вышел из партии и поступил вновь опять в МВТУ имени Баумана, на тот же курс, с которого ушёл, благополучно его окончил. И там уже встретил бабушку Зою Вениаминовну, будущую Пестову, которая была активным деятелем христианского студенческого кружка, который образовал в Москве Марцинковский Владимир Филимонович. И вот в этом христианском студенческом кружке совершались чудеса. Люди, приходя совершенно из неверующей среды, атеистической, будучи настроены против религии, против всего, услышав слова Евангелия, идущие от Марцинковского, становились христианами — то, что и было с дедушкой. То, что он пришёл туда — это Господь привёл его через то, что он почувствовал, что он не может быть там, в этой, как он сказал, грязной луже, где грязь, мразь, убийства — это Гражданская война. И вот Бог вывел его оттуда. Мы об этом узнали только после его смерти, когда открылась одна страница его дневника. И он пишет, что 3 марта 1922 года, по-моему, в Екатеринбурге — а он тогда занимал пост военного комиссара Приуральского военного округа.

А. Пичугин

— То есть это высокая должность.

Прот. Николай Соколов

— Да, всё Приуралье было в его, так сказать, командовании.

А. Пичугин

— А ему только 30, даже меньше. Ну, около 30.

Прот. Николай Соколов

— Да, где-то так было, около 30. И вот он поразился, говорит: «Я не понимаю, что происходит, почему я, комиссар, ночью вижу Христа, выходящего из пещеры какой-то? Из темноты ко мне светлый-светлый образ Христа идёт. Причём тут я-то и Христос? Совершенно никакого отношения не имеет». Он не веровал, потому что те основы веры, которые закладывались в то время официальной Церковью, отторгали от Церкви, а не приближали. Всё было построено на определённых, так сказать, коммерческих делах, или связях, или так далее. Это мне много рассказывали про это всё. Надо же было получить справочку, что ты поговел, и после этого был допуск ко всем гражданским моментам. А. Пичугин

— Ну, конечно, осознанного христианства в этом было немного.

Прот. Николай Соколов

— Не было. И он говорит: «Никто меня добру не учил, а всё было показуха. Ну, яйца, куличи красили — всё». Поэтому веры у него как таковой не было. И вдруг Христос является ему ночью. Он говорит: «Я вижу Его, Он идёт ко мне и внимательно смотрит на меня». Вот этот взгляд он чувствовал всю свою жизнь. Рядом идут, — это во сне, я повторяю, было — его сёстры и дядюшка Эрвин Александрович Аллендорф. Он был немец по происхождению, а по вероисповеданию протестант. И он говорит: «Дядюшка вместе со мной идёт ко Христу, а сёстры как будто Его не замечают. Сёстры Вера и Зина стоят. Я поклонился Христу, а они стоят молча, не видя Его. И Христос проходит мимо них, Господь. И дядюшка тоже идёт за Ним и кланяется тоже Ему. Очень был благочестивый человек, честнейший, который, может быть, заложил основы такой христианской нравственности мне в душу. И всё, на этом сон заканчивается. Я проснулся, не понимая, что со мной, почему со мной». После этого события всё, что было, как говорят, наработано в период Гражданской войны, все эти вот заслуги, личная жизнь, полетело всё абсолютно. Он разводится с женой, потом там другие дела были, он об этом не хочет даже говорить. Но, видя вот этот крах той карьеры, может быть, которую он думал сделать, военной или какой-то ещё политической, он оставляет этот путь, уходит из партии и возвращается на путь студента университета. Не университета, а училища бывшего императорского.

А. Пичугин

— Фактически это университет.

Прот. Николай Соколов

— Да. И там уже он встречает бабушку. До этого, ещё до университета, он побывал в тюрьме. Потому что он возвращается после демобилизации, когда ушёл из армии, знаете, куда? А, это ещё было, до того, как он в партию вступил. Он ушёл из армии и попал... в тот период времени было покушение на Ленина. И тогда, будучи белым офицером, он был арестован в Нижнем Новгороде. И он провёл в тюрьме, по-моему, пару недель. Вместе с ним арестовали отца его первой жены. И рано утром, по-моему, через две недели, их вывели всех на плац и каждого десятого расстреляли. Это «ответим красным террором на белый террор» сказано было. И дедушка был девятым, а десятым стоял его родственник.

А. Пичугин

— Его расстреляли?

Прот. Николай Соколов

— Его расстреляли, да.

А. Пичугин

— Я напомню, что в гостях у нас сегодня протоиерей Николай Соколов. И мы говорим о жизни Николая Евграфовича Пестова и, конечно, об общине, которая сложилась вокруг Николая Евграфовича, его семьи, у них дома. Итак, Гражданская война заканчивается, заканчивается служба в армии Николая Евграфовича, он возвращается в МВТУ. И вот здесь происходит этот перелом его жизни. А кружок христианский, в который он начинает ходить, после смерти Ленина оказывается разогнанным.

Прот. Николай Соколов

— Да, к сожалению, вот все эти события, которые связаны с кружком, привели к тому, что почти все члены христианского студенческого кружка были арестованы.

А. Пичугин

— А Марцинковского выслали просто?

Прот. Николай Соколов

— Да, он был выслан.

А. Пичугин

— Он длинную жизнь прожил — в 70-е годы только умер.

Прот. Николай Соколов

— Это отдельный разговор. Могу забежать вперёд — через 50 лет, скажем так. Вот представьте себе: я сижу у дедушки в кабинете, где мы с ним жили, на столе стоит «Большой фестиваль», такой известный приёмник, который принимал западные все станции.

А. Пичугин

— Сквозь глушилки проходило?

Прот. Николай Соколов

— С трудом, но проходило. И вот говорят: «Слава Иисусу Христу» — какая-то католическая передача. И я вот слова сейчас помню эти. И там выступают наши какие-то иммигранты. Из Монако была передача, из Монте-Карло. И вдруг бабушка кричит: «Это же голос Марцинковского! Это же Владимир Филимонович говорит!»

А. Пичугин

— Это прошло 50 лет.

Прот. Николай Соколов

— И вдруг она плачет, и дед плачет. Чего плакать-то? Услышали голос чей-то. «Ты знаешь, кто это?»

А. Пичугин

— А у них никаких сведений о нём не было?

Прот. Николай Соколов

— Нет, знали, что он уехал. Он сначала был в Чехословакии, потом уехал, по-моему, был в Италии. А последние годы жизни, я уже сказал, он провёл на святой горе Фавор, где и похоронен. Вот так у него. У него сложнейшая была жизнь, непростая. «Записки верующего» есть такая книга, там всё описано. И бабушка говорит. «Ой, как я хочу закричать сегодня слова Тараса Бульбы: слышу, сынок, слышу!» Помните этот момент?

А. Пичугин

— Да, конечно.

Прот. Николай Соколов

— Но как закричишь, когда перед тобой радиоприёмник? И вдруг они услышали его голос — тот, который привёл их ко Христу в 20-х годах, когда они впервые встретились и пошли за Христом. Дедушка попал потом в тюрьму тоже, и в тюрьме как раз он познакомился с членами маросейской общины, которые в то время были там, вместе с ним в одной камере сидели. И таким образом, выйдя из тюрьмы, благодаря кому? Это, может быть, не пишет никто, но я знаю, что за них похлопотала Надежда Константиновна Крупская. Она подошла к Луначарскому, потом к Троцкому — не помню, кто там возглавлял — и сказала: «Вам делать нечего, что вы с детьми связались-то? Отпустите их. Студенты там все. Веруют, не веруют — это же свобода». В общем-то, благодаря её ходатайству... вот именно сказали: «Это Крупская договорилась, чтобы выпустили из тюрьмы вас». И дедушка вышел из тюрьмы, и таким образом стал активным деятелем маросейской общины, которую тогда возглавлял уже отец Сергий Мечёв, сын отца Алексея, теперь прославленного в лике святых. И таким образом он стал его духовным отцом. В то время очень трудно было выбрать, как он рассказывал, потому что слишком много было интересного, сложного, но и в то же время увлекательного в Церкви: обновленцы, иосифляне, те, другие, непоминающие... В общем, много было всего. И куда пойти? И там и там Литургия, и там и там служится Литургия. Напоминает мне это период 90-х годов наш ХХ века.

Так вот, дедушка, когда пришёл туда, он стал там как, примерно, староста. Потому что, во-первых, студент, грамотный, МВТУ заканчивал. И он активно стал общаться с теми людьми, которые приходили туда. Вести агитацию среди молодёжи открыто невозможно было, но, тем не менее, собирались на квартире уже, собирались, где могли, в других местах, пока ещё не выслали Владимира Филимоновича за границу. А когда уже выслали его за границу, вот там уже было опасно, потому что это уже 20-е годы заканчивались, и начались вот эти жестокие репрессии. Но тут уже началась у него семейная жизнь. Он женился на Зое Пестовой — Бездетная тогда была её фамилия. Она тоже была родом с Волги, из Углича. И они поселились в Москве, в Зоологическом переулке, рядом с зоопарком.

А. Пичугин

— Это на Пресне.

Прот. Николай Соколов

— На Пресне, да. И там у них родились дети: Николай, Сергей и Наталья, моя мама. Ну, а дальше уже, со временем, они переехали. Храм на Маросейке ещё действовал до начала 30-х годов, потом был закрыт — храм святителя Николая в Клённиках, — а отец Сергий был репрессирован. Но, тем не менее, и мама, и дедушка были его... не знаю про бабушку, по-моему, она не была духовной дочерью. Никогда дедушка не навязывал — ходи туда, куда считаешь нужным. Не нужно, чтобы муж с женой только к одному. Хорошо, если есть, но это не всегда правильно. Так что она ходила к своим духовным отцам, которых тоже очень чтила. У неё были, скорее, не отцы, а матери духовные — матушка Серафима (Демфендова), ещё ряд других, известная такая была Наталья Крылова, тоже Серафима, которая воспитала в своё время митрополита Никодима (Ротова). Он тоже был оттуда родом.

А. Пичугин

— Это всё ярославщина, это вот та линия ваша.

Прот. Николай Соколов

— Та линия, да, по бабушке. Поэтому она и духовников оттуда искала себе, и ходила туда. А дедуля, значит, был постоянным прихожанином до закрытия храма на Маросейке. А затем, после закрытия храма, он избрал себе, и уже до конца жизни был верен этому храму — пророка Илии Обыденного, который сегодня открыт. Это наш известнейший храм...

А. Пичугин

— Илии Обыденного в Обыденском переулке.

Прот. Николай Соколов

— Да. И вот там был и такой отец Александр Толгский, который меня крестил в своё время. Потом появился такой отец Николай. И община, которая там образовалась, дала такие как бы ростки почти по всей России. Вот я вспоминаю себя и говорю, что этот мечёвец и этот мечёвец, это тоже мечёвцы. Вы все, наверное, знаете, дорогие радиослушатели, что дедушка занимался последние 25 лет жизни распространением самиздатовской литературы. Он написал часть своих трудов, которые назвал «Путь совершенной радости». «Да радость Моя в вас пребудет, и радость ваша будет совершенна» — такой был девиз всего. Сегодня она по-другому называется. И вот эти свои труды он печатал наряду с другими святыми отцами, которых тогда нельзя было достать — у него была громадная библиотека. Когда он читал, я не знаю, но всё это было перечитано и подчёркнуто. И вот самое важное он выбирал и вставлял в свою, как он называл, «диссертацию».

А. Пичугин

— Но он же не оставлял и научной деятельности, обычной светской научной деятельности.

Прот. Николай Соколов

— Да, он полностью посвятил себя и духовному моменту, и научной деятельности. Вот если мы говорим про духовное, то это вот диссертация, которая «Современный путь христианина» называется сегодня. Писал её ГБР. Переводится, знаете, как? «Грешный Божий раб». Вот никто так не писал себя. И вся его жизнь была с тем, чтобы распространить духовную литературу по России. Он говорит, что люди не могут прочитать всего авву Дорофея, всех томов, скажем, того же самого Брянчанинова, но самое важное — он делал выписки.

А. Пичугин

— А как это распространялось? «Эрика» берёт четыре копии?

Прот. Николай Соколов

— Иногда пять брала при хорошем раскладе. Да, четыре копии, как правило, делалось. Дедушка брал бумагу, копирки. И утром рано мы уезжали вместе с ним на Литургию. Это был как раз период, прекрасно я помню, это конец 50-х, начало 60-х годов. Самое активное время было у него. На него работало, на Церковь фактически, 15 машинисток. Всё, что он зарабатывал, все свои деньги, как профессор, как доктор наук, как заведующий кафедрой в Менделеевском институте и так далее, он всё отдавал на это всё. И мы утром брали бумагу, копирки, и ехали к нашим машинисткам. Это были старушки или женщины среднего возраста, многие были тайные монахини, опять-таки, маросейские. И они ему печатали всё. На другую неделю или через неделю это забиралось, и новая партия бумаги давалась им. А затем это приходилось... Он иногда сам перепечатывал, переплетал. Это трудная очень была работа, но он занимался этим. У него верстак такой был...

А. Пичугин

— У него название есть какое-то. Забыл, как называется.

Прот. Николай Соколов

— Есть, да. Это трудно было, как дыроколом делать. Мы ему помогали иногда, портили, но что могли, то делали. И после этого нужно было развозить это по инстанциям, которые были одному ему известны, кто. Мы только знали, где нас встретят, кому передать. Потому что это всё-таки, не забывайте, были времена непростые — начало хрущёвской гонений. И многое нельзя было так открыто делать. Единственное, что, как он говорит, спасала его бабушка: «Тебя, Николай Евграфович, могут посадить». — «А за что? Политики никакой абсолютно, чисто духовная литература». И вот представьте, мы утром опять пришли после Литургии — он только на раннюю ходил, на позднюю никогда не ходил. И в 9 утра она заканчивалась, он обходил тех или иных женщин, брал у них работы, домой приносил. А когда всё было готово, посылал это в несколько регионов России, Советского Союза. Я сам лично возил некоторые грузы в Эстонию, в Пюхтицкий монастырь. Это, конечно, удивительное, красивое, дивное, духовное место, освящённое Богородицей и молитвами отца Иоанна Кронштадтского.

А. Пичугин

— Я один раз там был.

Прот. Николай Соколов

— Да, там, конечно, удивительное место. Сейчас очень сложно попасть туда. Но, я думаю, милостью Божию можно ещё приехать. И туда я возил его диссертацию и все книги, что можно было сделать, отпечатать, и не было политически отвергнуто, так вот скажем, не было придраться к чему. Там я садился вечером на поезд, утром был уже на Ихве, потом приезжал уже в монастырь. Там меня встречала или матушка Варвара, или матушка Силуана. И уже вечером я на таллиннский поезд садился и в Москву возвращался.

А. Пичугин

— Я напомню, что в гостях у нас сегодня протоиерей Николай Соколов, настоятель храма святителя Николая в Толмачах при Третьяковской галерее, заведующий кафедрой душепопечения и миссионерства Сретенской духовной академии. Мы говорим о жизни деда отца Николая, Николая Евграфовича Пестова. И продолжим буквально через минуту.

А. Пичугин

— Друзья, возвращаемся в студию Светлого радио. Напомню, что в гостях у нас сегодня протоиерей Николай Соколов, настоятель храма святителя Николая в Толмачах при Третьяковской галерее. И мы говорим о жизни Николая Евграфовича Пестова, деда отца Николая, о его жизни, о том, как вокруг него сформировалась, можно сказать, целая община. Вы говорите, что на Литургию он ходил всегда на раннюю. А куда ходил?

Прот. Николай Соколов

— В обычный храм свой, пророка Илии Обыденного. Рядом был храм Елоховский, но он несколько раз посещал и сказал, что там довольно сумбурно, потому что большой хор он не любил, он любил клиросное пение.

А. Пичугин

— Ну, а ранние литургии всегда обиходные, всегда левый хор.

Прот. Николай Соколов

— Мы приходили к семи утра, исповедовались, причащались.

А. Пичугин

— А вы с ним ходили?

Прот. Николай Соколов

— Обычно с ним всегда ходили. Я и Сима, брат, будущий владыка Сергий — мы обычно ходили вдвоём.

А. Пичугин

— А папа ваш уже был священник?

Прот. Николай Соколов

— Папа был священник, он служил в храме Андриана и Наталии в Бабушкине. Мы туда приходили, но редко, к каким-то большим праздникам, когда там служил или митрополит Пимен тогда, будущий Патриарх, либо кто-то ещё, либо какие-то были события, связанные с какими-то датами именин и так далее. А дедушка ходил в свой храм — это был его любимый храм. Он говорил, что больше ему ничего не надо. И вот поэтому, занимаясь распространением духовной литературы, посещая храм, часть шла в Эстонию, на Запад, часть шла в Иркутск через определённую там женщину, часть шла через Грозный, часть через Архангельск.

А. Пичугин

— Да, география очень широкая. Причём Грозный, например. Это мы сейчас знаем Грозный как такой исключительно исламский город, а тогда это всё-таки другое время было.

Прот. Николай Соколов

— Совсем другое время, да. И одновременно с этим, как мы уже заметили, он не оставлял своей научной деятельности. В его воспоминаниях он говорит, что в тот период времени, начиная с 40-х годов, он работал над методикой научно-исследовательской работы по химии, на получение магнийсодержащих удобрений и определение физико-химических свойств удобрений. Всего 160 научных работ написал.

А. Пичугин

— А это же для страны, для которой аграрная составляющая была очень важна. Естественно, его труды были максимально востребованы.

Прот. Николай Соколов

— Не забывайте, что он с осени 1933 года по 37-й год работал в Военно-химической академии, поэтому его труды имеются оборонные тоже.

А. Пичугин

— Но годы Большого террора его не коснулись. Но его исключили из института.

Прот. Николай Соколов

— Его просто за то, что он не проголосовал за одного профессора, которого обвинили невинно совершенно, исключили. Он говорил, что его работа в Менделеевском институте закончилась конфликтом с общественностью. Шел 1937 год — вот мы говорим про него сегодня. Почти ежедневно на страницах журналов и газет помещались сообщения о процессах над врагами народа, видными государственными и партийными деятелями, представителями советской науки и интеллигенции. В Москве мучительно воспринимали арест того или иного человека, в невиновности которого были убеждены", — писал в своих мемуарах Илья Эренбург. Дедушка не присутствовал ни на одном собрании, где люди выступали против, и старался избегать их. И когда в то время в Менделеевском институте профессора Юшкевича, которого ГПУ арестовало, сказали, что надо заклеймить его работу против советской власти, дедушка не проголосовал, просто вышел и не стал голосовать за это. Он говорит: «Как вы можете осуждать человека? Ну, арестовало ГПУ, но ещё же не было ни суда, ни следствия, не представлены обвинения.

Тогда одна девушка встала и сказала: «Профессор, неужели вы не понимаете, что ГПУ никогда не ошибается?» Поэтому ему пришлось выйти, не голосовать. Он говорит, что через несколько дней, придя на работу, он увидел, что люди стараются его не замечать, проходят и не здороваются все, виновато улыбаясь, пряча глаза, стараются не разговаривать. Он говорит, что было обидно. А потом он получил приказ по Менделеевскому институту, что профессор кафедры основной химии Пестов, как не получивший учебно-преподавательской нагрузки, освобождается на 1938 год, с исключением из штата с 1 июля. Основание — распоряжение товарища такого вот. Вот и всё. Но началась через год война, и всё пошло опять на круги своя — дедушку пригласили. И если мы скажем, что 40-е годы — орден Красного Знамени, орден Ленина, государственные награды.

А. Пичугин

— Я так понимаю, он достаточно спокойно уже, будучи религиозным человеком, к этому относился.

Прот. Николай Соколов

— Абсолютно. Это уже был конец военных лет, уже храмы практически не закрывались, а открывались — до хрущёвского периода времени, когда опять стали закрываться. Но уже за религиозные убеждения никого не арестовывали и не преследовали. Нет, были исключения: отец Иоанн (Крестьянкин) и другие. Но это уж как-то надо было пострадать тогда, в то время.

А. Пичугин

— При этом, может быть, не преследовали так сильно, но всё равно быть церковным человеку, занимавшему достаточно высокий пост в научном институте, было, может быть, не столь опасно, сколько нехорошо — вот не должно быть так, с точки зрения властей. Пускай даже на дворе уже и вторая половина сороковых.

Прот. Николай Соколов

— Ну вот то, что ему и сказали. Ему было 70 лет почти, его пригласил к себе директор института, где он тогда преподавал, Орджоникидзе теперь, и сказал: «Николай Евграфович, вот почему вы не провели атеистическую работу, которую надо провести по всем кафедрам, которые вы возглавляете?» Он говорит: «Я и не собираюсь проводить её». — «А вы посещали атеистические курсы?» — тогда были такие. Он говорит: «Вот у меня даже есть зачётка», Тогда надо было пройти марксистско-ленинскую литературу, всё по атеизму связанное. И дедуля всё проштудировал. Он говорит: «Нужно знать врага в лицо». И он прекрасно сдал все экзамены. Это напоминает мне мою даже историю. Я могу про себя чуть рассказать, два слова?

А. Пичугин

— Конечно.

Прот. Николай Соколов

— Вот я учусь в консерватории, и нам нужно было всем сдавать «научный атеизм» — такой был предмет. Хочешь, не хочешь, учишься — значит, сдавать нужно. Как я, человек верующий, христианин, сын священника — об этом знали при том, — буду сдавать научный атеизм? Все, конечно, улыбались... читали истории какие-то, что-то вроде дурацкой сказки «О попе и работнике Балде». Ну, посмеяться и сказать — ничего серьёзного не было, но нужно было сдать этот предмет. И так как не было определённого учебника даже по атеизму, каждый должен был написать работу про что-то. Мне говорят: «Соколов, надо отдавать работу». Я говорю: «Хорошо, я напишу работу по научному атеизму. Давайте на тему истории старообрядчества в России». Мне говорят: «О, хорошая тема». Я взял историческую книгу, известную всем вам, другие книги, и написал всю историю раскола с Никоном, старообрядчества. Немного, 3-5 страниц получилось, такое эссе небольшое — я получил «отлично». Это вот так у нас. И у дедушки тоже так. Он не стал вести ничего, сдал свои экзамены. Ему говорят: «Вы должны у нас провести сами лекции». — «Я лекцию читать не буду». — «Тогда скажу вам, что вас студенты видели в церкви». Он говорит: «А я и не скрываю, что в церковь хожу».

А. Пичугин

— Интересно: «Вас студенты видели в церкви». А студенты что делали в церкви? Сразу этот вопрос возникает.

Прот. Николай Соколов

— Он не задавал этот вопрос. Можно сказать, что некоторые студенты работали там, в определённом плане.

А. Пичугин

— Ну а некоторые посещали храм тоже.

Прот. Николай Соколов

— Посещали.

А. Пичугин

— Но при этом, видимо, могли и сообщить.

Прот. Николай Соколов

— Вы знаете, вот этот вопрос я деду не задавал. Поэтому он сказал: «Я готов, пожалуйста». — «Нет, подождите-ка, сейчас у нас январь, до конца доведите свой курс, экзамены примите. А там будет...» — так и сделали. Но когда он ушёл на каникулы и пришёл в августе, написано: «Николай Евграфович уволен», — и на пенсию, всё, точка.

А. Пичугин

— А ему 70 лет.

Прот. Николай Соколов

— 70 лет ему, да. Он говорит: «Я благодарю Бога и молюсь за этого директора, которая меня уволила, потому что мне были подарены ещё 20 лет жизни, которые я употребил на окончательное формирование моих богословских работ, распространение их. А иначе бы я не смог это совмещать. Потому что наука идёт вперёд, а мне уже стало трудно всё это осваивать». Вот он честно говорил. Вот такой был путь непростой. И вот эта мечёвская закалка: «Слава Богу за всё!» И где бы он ни находился, понимал, что с ним молитвы его духовного отца-старца. У него в кабинете висела иконочка, написанная Марией Николаевной Соколовой, была известна такая, она была духовной дочерью тоже отца Сергия Мечёва, — Спаситель Благословляющий. Он всегда эту иконочку...

А. Пичугин

— А она не родственница ваша? Я почему-то всегда думал, что родственница.

Прот. Николай Соколов

— Нет-нет, просто однофамилица.

А. Пичугин

— Я напомню, друзья, что в гостях у нас сегодня протоиерей Николай Соколов, настоятель храма святителя Николая в Толмачах при Третьяковской галерее, заведующий кафедрой душепопечения и миссионерства Сретенской духовной академии. Мы вспоминаем Николая Евграфовича Пестова, деда отца Николая. А я слышал, что и собирались, и литургии служили у вас дома.

Прот. Николай Соколов

— Да, это в тот период, когда храмы закрывались один за другим.

А. Пичугин

— Уже в хрущёвские годы?

Прот. Николай Соколов

— Нет-нет, это были 30-е годы. В хрущёвские годы можно просто было ходить, не ходить, и уже... Если, скажем, вы помните, когда я пришёл в ПСТГу. Это был 1991-й, 92-й год.

А. Пичугин

— Ну, я-то не помню, конечно...

Прот. Николай Соколов

— Я просто говорю, что тогда в Москве было где-то 50 с чем-то храмов. Теперь у нас тысяча пятьсот, по-моему. Вот разница большая.

А. Пичугин

— Я поэтому и удивился, что вроде бы храм Илии Обыденного. А зачем же тогда служить дома? А в 30-е годы — да.

Прот. Николай Соколов

— В 30-е годы это трудно было. Потом вот опять-таки: «Вас видели в храме». Чтобы не подставлять никого, ничего. А многие священники не могли даже в храм прийти, потому что их просто арестовывали, их ждали где-нибудь. Поэтому дома собирались очень рано утром, очень мало людей было, кто приходил, прихожан этого домашнего храма. И одно время-то и маросейские... я помню, отец Иакий... я фамилии их не знаю. Отец архимандрит был, ещё священник...

А. Пичугин

— Борис (Холчев) был тоже...

Прот. Николай Соколов

— Да. И они приходили в 6 часов утра, или ночевали. И мама рассказывала: «Как комарики, пищали, еле-еле, чтобы никто не слышал». И потом по одному расходились, чтобы никто ничего не знал. И где-то в 9 утра уже всё прекращалось. Но Литургия служилась регулярно, по крайней мере, раз в месяц.

А. Пичугин

— А это же не квартира, это комната. Значит, были соседи по коммуналке.

Прот. Николай Соколов

— Это чудо, что была отдельная квартира. В этом вся и суть, что Пестовы имели отдельную квартиру. И, придя туда, надо сделать три звоночка — значит, свой пришёл. Открывали и смотрели, кто, зачем, как и что.

А. Пичугин

— А вы помните, уже на вашей памяти, в 50-е, 60-е, 70-е, Николай Евграфович поддерживал отношения с маросейцами?

Прот. Николай Соколов

— Почти все, кто к нам приходили в гости, кто остался жив после репрессий, после возвращения из Воркуты, из Магадана, всегда приходили на праздники, под Пасху, на Рождество, в те дни, когда... У нас по старому расписанию, бабушкой так было заведено: «мы принимаем по четвергам». То есть в этот день вы могли прийти без звонка, не предупреждая. Вы знаете, что у вас всегда будет чашка чая, пирожок или пирожное, просто бутерброд, или просто каша — не важно, что. В другие дни — «вот мы сегодня не принимаем». Вот так вот было заведено. Люди уже знали. Поэтому маросейцы, которые были люди, пережившие страшную эпоху, вернувшиеся чудом из заключения, оставшиеся многие без зубов, без всего, по 18 лет проведя на каторге, радостными и любящими лицами говорили: «Слава Богу за всё! Слава Богу за то, что Господь нам дал такую возможность почувствовать любовь Божию и веру».

«Решётка ржавая — спасибо. Спасибо, лезвие штыка. Такую мудрость дать могли бы не только долгие века», — говорит один поэт, Александр Солодовников, дедушкин большой друг, который приходил к нам. И вот, помню, он сам приходил, садился за рояль, играл и пел свои песни и стихи. Я иногда ему подпевал или играл на скрипочке, что просили. А рядом сидели и плакали княгиня Оболенская, княгиня Шаховская, Шереметьевы — вот они приходили. И другие люди: профессор Черданцев — такой был математик известный. И, что характерно, я хочу для сегодняшнего слушателя сказать: ни одного слова осуждения советской власти не было, ни одного. Но говорили: «Спасибо, что Господь нам дал это пережить, и мы остались живы». Вот какая культура духовной жизни и в то же время сдержанность. А за этим, когда знаешь, что люди пережили, то уже ничего говорить не надо. Вот такие люди приходили. Поэтому связь с маросейской общиной и с другими общинами, которые были, вот в Фирсановке, где-то ещё, постоянно была, люди приходили. Просто если бы я знал, что сегодня буду говорить с уважаемыми служителями, я бы лучше запомнил и фамилии, и имена. Но когда я был ребёнком, мне это было, между нами говоря, без разницы.

А. Пичугин

— Тут, конечно. И наверняка это было просто таким важным опытом. А после ухода вашего деда вы сохранили связь с людьми, которые в этой общине были?

Прот. Николай Соколов

— С некоторыми — да. Ну, во-первых, уже теперь их дети, внуки, которые волей-неволей связаны с общиной. Вот, пожалуйста, Константин Ефимович Скурат, наш профессор. Это же тоже оттуда всё. Комаров, митрополит Питирим покойный — они все тоже были связаны. И с общиной был связан Святейший Патриарх Пимен, у которого я 12 лет был референтом. И тоже к нему приходили — это тоже маросеийские были.

А. Пичугин

— А Святейший Патриарх, ещё не будучи Патриархом, будучи митрополитом Крутицким, он к вам приходил, бывал в гостях у вашего деда?

Прот. Николай Соколов

— Нет. Он был в гостях в Гребнево, где наша родина, это где папа родился.

А. Пичугин

— Да, вот я хотел спросить: какая была связь с Гребнево?

Прот. Николай Соколов

— Сейчас дедушка там похоронен, там его могилка и бабушки, рядом с гребневским храмом. Это было место их отдыха. За границу тогда нельзя было выехать, они не выезжали, и на юг тоже не хотели ехать никуда. А вот под липами этого прекрасного парка Голицынского они отдыхали, у дедушки был там гамак. И он там собирал нас, детей. Был один из самых дивных моментов жизни, когда мы с радостью бежали, чтобы услышать Слово Божие, получить за это конфетку. У него была волшебная коробочка с монпансье. И он говорил «Так, блаженны нищие — что кто? Блаженны кто — плачущие?» И когда мы точно угадывали, коробочка открывалась, и монпансье попадало нам в рот. Но это был, знаете, педагогический приём, который нас сближал. И его жизнь как раз закончилась там.

А. Пичугин

— А там было что-то вроде дачи, или это при храме?

Прот. Николай Соколов

— Нет, там два храма, до сих пор они действующие. Они снимали дачу там. У нас-то дом был, но там было народу столько, что... пятеро детей, папа, мама...

А. Пичугин

— Тоже в Гребнево?

Прот. Николай Соколов

— В Гребневе. Когда меня не было там, они ещё жили, а потом просто снимали рядышком у знакомых дачку, или, как они называли, мансарду такую. Но своей дачи не было. Дом был наш гребневский, которому в этом году почти 250 лет будет, 300. Так что, вот там уже как раз свою жизнь дедушка и закончил — похоронен в деревне Гребнево. Там над его могилой небольшая часовня сооружена одним благодетелем. И люди приходят, молятся. Хочу сегодня, если у нас время ещё есть...

А. Пичугин

— Да, у нас буквально несколько минут как раз остаётся.

Прот. Николай Соколов

— Я повторяю: в конце его жизни мы обрели дневники. Он уже почти не говорил, последние годы лежал. Последние полгода очень трудно ему было, но молился, благословлял, радовался за нас, очень был рад, что один из внуков уже стал монахом, владыка Сергий, и получил сан уже иеродиакона. Я ещё был тогда гражданский.
И вот последняя страница его дневника — хочу процитировать девизы, которые там звучат: «Богу — трепет ожидания смерти, Страшного суда, непрестанная молитва. К людям — любовь, приветливость, ласковость, неосуждение, и быть всем слугой. В молитве — тщательность. Поступкам — волю Божию. Словам — большую осторожность. Мыслям — беседа с Господом, память о смерти. Телу — суровость». Он очень себя всегда соблюдал, одно время вообще такие обливания делал, спортом занимался. Заплыв сделал: ему было 72 года, он поплыл с нами по реке, как в своё время Волгу переплывал. «Пище — умеренность. Внешности — бодрость, жизнедеятельность. Душе — память и плач о грехах. Времени — бережливость. Труду — тщательность и усердие. Деньгам, материальным благам — щедрость. Просьбам — внимание, выполнение. К окружающим — терпение. К болезням — терпение, благодарение. У христианина нет слова „несчастье“, но есть воля Божия». Вот последняя его строчки.

А. Пичугин

— Замечательные слова к завершению нашей программы. Спасибо вам большое за этот разговор, за этот рассказ, в первую очередь. Рассказ отца Николая, протоиерея Николая Соколова, настоятеля храма святителя Николая в Толмачах при Третьяковской галерее, про своего деда, Николая Евграфовича Пестова, человека удивительной судьбы. Ну вот, наши слушатели, благодаря вам, вашему рассказу, я думаю, теперь будут о нём знать...

Прот. Николай Соколов

— Сердечно благодарю всех слушателей. Благослови нас всех Господь!

А. Пичугин

Я напомню также, что на этой неделе мы говорим про общины, которые возникли в советские годы, а некоторые ведут свою историю ещё и с дореволюционных времен, некоторые возникли в советские годы, но которые существовали в послевоенной Москве. Вот такая община вокруг семьи Николая Евграфовича Пестова и его супруги. Спасибо отцу Николаю за этот рассказ. Прощаемся с вами. До новых встреч, всего доброго, до свидания.


Все выпуски программы Светлый вечер

Мы в соцсетях

Также рекомендуем