«Маросейская община в рассеянии». Анна Грушина

У нас в гостях была Анна Филипповна Грушина — кандидат исторических наук, главный редактор Московского журнала.

Разговор охватывает историю Маросейской общины в рассеянии после закрытия храма святителя Николая в Клённиках — от расстрела священномученика Сергия Мечёва в рождественский сочельник 1942 года и подвига монахини Иулиании (Марии Соколовой), сохранявшей связь между разбросанными по стране прихожанами, до мучительного выбора архимандрита Бориса Холчева и протоиерея Феодора Семененко между тайным и открытым служением в конце 1940-х годов и их отъезда в Ташкентскую епархию к епископу Гурию (Егорову). Гостья рассказывает о духовном костяке общины — учёных, реставраторах, иконописцах и мирянах, которые десятилетиями хранили верность заветам маросейских пастырей, помогали друг другу в лагерях и ссылках и передавали живую традицию через личную переписку и редкие встречи.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных послевоенным православным общинам в советское время.

Первая беседа с Дмитрием Гасаком была посвящена общине в Фирсановке и личности отца Сергия Савельева (эфир 24.08.2026)

Ведущий: Алексей Пичугин

---

Алексей Пичугин

— Дорогие друзья, здравствуйте. Это программа Светлый вечер на Светлом радио. Меня зовут Алексей Пичугин. Рад вас приветствовать. Я напомню, что на этой неделе мы говорим... вот эти наши традиционные пять программ на одну тему посвящены христианским православным общинам, некоторые из них сформировались в довоенные, даже в дореволюционные годы, как наша сегодняшняя история, некоторые общины появились в 30-40-е, и об этом мы еще будем говорить. Но мы говорим про те общины, которые сохранились в послевоенное время в разном виде. Некоторые возникли в послевоенное время, некоторые как община одного храма, некоторые в рассеянии, это опять же как наша сегодняшняя история. Итак, сегодня мы про Маросейку будем говорить. У нас по Маросейской общине было сделано достаточно много программ, и почти каждый раз мы про Маросейскую общину говорили с Анной Филипповной Грушиной. Анна Филипповна кандидат исторических наук, главный редактор Московского журнала, и сегодня она в нашей студии. Здравствуйте.

Анна Грушина

— Добрый вечер.

Алексей Пичугин

— Получается, что у нас продолжение нашего долгого разговора. Вы у нас последний раз, я посмотрел, были давно, в 23-м году. Мы с вами общались про отца Сергия Мечёва. Чтобы нам фактурно говорить о послевоенном времени, я наших слушателей призываю, кто заинтересуется, найти множество программ с Анной Филипповной у нас на сайте radiovera.ru, всё это про Маросейскую общину. Это и про отца Алексея Мечёва, и про отца Сергия, и про его детей, там очень много всего. Но я предлагаю начать разговор наш сегодняшний, наверное, с кончины, с расстрела отца Сергия. В 42-м году это было, да?

Анна Грушина

— Да, в 42-м году в Рождественский сочельник, 6 января он был расстрелян. В том числе и я, может быть, и еще кто-то, просто я этого не знаю, пыталась найти, где он может покоиться. Он причислен к лику святых одновременно с отцом Алексеем в один день одним решением соборным. Мощи отца Алексея были обретены на немецком Введенском кладбище, а отца Сергия мы не знаем, где он был расстрелян и куда потом они вывозили тела. То ли он во внутренней тюрьме НКВД в Ярославле был расстрелян, то ли на полигоне, там было два полигона.

Алексей Пичугин

— И всё рядом с Ярославлем?

Анна Грушина

— Да, всё связано с Ярославлем. Я пыталась даже делать запрос в Ярославское отделение...

Алексей Пичугин

— Управление.

Анна Грушина

— Управление КГБ, но внятного ответа я не получила, поэтому где он захоронен мы не знаем. Но расстрелян он был, это по документам, по его следственному делу, 6 января приговор был приведен в исполнение.

Алексей Пичугин

— Его семья об этом узнала только спустя много-много лет.

Анна Грушина

— Не просто спустя много-много лет, уже в 50-х годах семья об этом узнала. Но на Маросейке существовало две даты точно, которые считали днем его кончины. Одна в ноябре, 6-го или 7-го ноября, считали, что в этот день его не стало. Вторая дата была в конце декабря 41-го года. Я говорю сейчас о 41-м. А когда получилось в 91-м году получить его следственное дело, он был приговорен к расстрелу 22 ноября 41-года, а приговор привели в исполнение 6 января 42-го.

Алексей Пичугин

— Я до сих пор вспоминаю ваш рассказ о том, как его супруга ждала, он обещал ей вернуться. И она говорила: он первый раз в жизни не сдержал обещания, он не вернулся.

Анна Грушина

— Да, она сказала, первый раз, я всегда это помню. До сих пор, когда я это вспоминаю, у меня боль, огромная, женская, человеческая, когда она сказала, первый раз меня Сережа обманул, обещал вернуться и не вернулся. Когда он был арестован, община узнала сразу, что он был арестован. Дальнейшую его судьбу не знали. Если говорить о послевоенной Маросейке...

Алексей Пичугин

— Тут, может быть, надо начать с войны. Вообще, в каком состоянии община была на момент его ареста. А арест произошел летом 41-го.

Анна Грушина

— Последний арест в 41-м году.

Алексей Пичугин

— Да, последний арест.

Анна Грушина

— Он после своего первого ареста монахиню Иулианию... Она монахиней станет позднее, Мария Николаевна Соколова, иконописец известнейший, она после возвращения Троице-Сергиевой лавры Русской Православной Церкви там возглавила иконописное направление. Отец Сергий посылал ее в свое время, еще в 20-е годы, в Вологду, на Русский север, чтобы она там изучала русскую северную икону. Когда лавру вернули, то она там расписывала и Серапионову палатку, она там начинала и реставрацию, и писали иконы заново. Еще после своего первого ареста отец Сергий Марии Николаевне поручил, чтобы она взяла на себя хлопоты по сохранению общины, по сохранению отношений, кто хотел естественно. Чтобы никто не потерялись, чтобы продолжалось общение. Она всегда где-то узнавала, и не только она, кто приезжает из священников в Москву, чтобы где-то на какой-то квартире послужилась литургия. Оповещали маросейцев о том, где, когда будет служиться литургия. Вы, наверное, помните, был такой Владимир Владимирович Быков, прихожанин маросейский, я его помню прекрасно. Маросейку вернули в 90-м году, и он еще долго приходил на службу, жил он в Текстильщиках, я ездила к нему домой, он оставил свои воспоминания об отце Сергии, в основном.

Алексей Пичугин

— А он еще отца Алексея помнил?

Анна Грушина

— Он помнил, конечно. Он ушел, ему было за 90. Он помнил, да. У него, в том числе, как он говорил, по его свидетельству, на квартире бывали литургии тайные, на которых присутствовали маросейцы. А в целом же, когда в 31-м году храм закрыли, 31-й или 32-й, я что-то сейчас сама в цифре заблудилась, последняя служба была на Благовещенье, 31-го, наверное, года.

Алексей Пичугин

— Я вот тоже не помню. А, нет, 31-го года.

Анна Грушина

— В 31-м году на Благовещенье была последняя служба, арестовывают архимандрита Бориса (Холчева) и с ним еще 17 прихожан. Поэтому если брать тот еще период, тогда приход сплотился вокруг этих фигур арестованных мирян и священника, посылали им посылки в лагеря, переписывались. Есть воспоминания, как прибегали на вокзал, когда их грузили на поезда. То есть Маросейка через горе, через боль, через все эти тяготы сплотилась, ведь всегда что-то должно сплачивать общину. Во-первых, продолжал сплачивать отец Сергий, который писал из лагеря, постоянно был в переписке с прихожанами, его навещали постоянно, где бы он ни был, в Вологде.

Алексей Пичугин

— Это еще были времена, когда это можно было сделать. Позднее наступило время, которое стало для него последним...

Анна Грушина

— Нет, последний это уже, простите, 41-й год, когда он арестован.

Алексей Пичугин

— Война началась. А до этого еще Большой террор.

Анна Грушина

— Война. И можно было, приезжали к нему. И Костецкая приезжала, и кто только ни приезжал. Привозили от маросейцев письма, привозили ответы его на письма. Когда мы публиковали, есть у нас маросейское издание, двухтомник, в нем приводятся письма отца Сергия общине, там опубликовано было 6 писем, когда считалось, что их 5, в архиве удалось найти 6-е письмо. Их было 6 писем к общине, помимо того, что он писал прихожанам. Это как некая программа, как жить, как не потерять веру, как остаться верным Церкви, как сохранить общение. Эти его письма-заветы, письма-наставления, конечно, тоже очень помогали общине в этом рассеянии. Потом уже война началась, после войны... Как раз перед последним арестом он встречается с архимандритом Борисом (Холчевым).

Алексей Пичугин

— А простите, Анна Филипповна, где-то это опубликовано, можно ли прочитать все его наставления?

Анна Грушина

— Конечно. Это двухтомник «Друг друга тяготы носите», он так называется. Есть в храме, это я точно знаю. Есть ли еще в магазинах, не знаю. Может быть в «Православном слове», потому что выходило два издания. Первое было раскуплено, второе было переиздание, еще есть. Я иногда приезжаю на Маросейке в лавке покупаю, когда мне надо кому-то подарить. Второе издание было уже исправленное, дополненное, потому что постоянно в архивах находились какие-то новые документы. Всё можно прочитать в этом двухтомнике «Друг друга тяготы носите», так он называется.

Алексей Пичугин

— А когда мы говорим про общину, все-таки тут надо прояснить, что такое Маросейская община. Вот храм святителя Николая в Кленниках, туда при отце Алексее ходило множество людей. В 20-е годы это был очень популярный московский храм, туда приходило множество народа, как и во многие московские храмы, тогда открытые. Потому что исчезло — оно уже исчезало и до революции, но тут совсем исчезло — отношение к приходу как к своему приходу по месту постоянного проживания. Люди ходили, кто-то приезжал в Москву, и просто приходили. Понятно, что всех этих людей нельзя назвать Маросейской общиной, что это какой-то костяк людей, который сплотился сначала вокруг отца Алексея, потом вокруг отца Сергия. Как можно общину определить?

Анна Грушина

— Так и было. Был костяк, причем, был костяк очень крепкий. В 20-30-е годы Маросейка тоже была переполнена, судя по воспоминаниям. Туда очень много приходило, приезжало людей, ибо помнили еще отца Алексея и плюс отец Сергий. Например, Костецкая Елена Осиповна ленинградка, но ей кто-то в Ленинграде сказал, что в Москве на Маросейке есть такой священник отец Сергий, очень образованный, он подойдет ей, как человеку тоже образованному. Она искала духовника. Она приезжает на Маросейку, храмик маленький, она вначале недоумевает, что тут такое может быть необыкновенное. И когда она слышит проповедь отца Сергия, она понимает, что нашла то, что искала. И дальше она становится одной из самых его верных прихожанок. Хотя обрела она для себя церковь, отца Алексея она не знала, уже при отце Сергии. И таких людей было немало. Маросейка еще почему могла так? Во-первых, костяк, еще раз повторимся, который сложился при отце Алексее, когда были четко распределены обязанности: это истопник, это иконописец. Было при отце Сергии, после революции еще при отце Алексее, было много организовано, открыто, как хотите, называйте, кружков, которые учили столярному делу, чертежному делу. Даже был кружок японского языка. Кому он был тогда нужен, не знаю.

Алексей Пичугин

— Значит, нужен, если люди ходили.

Анна Грушина

— Люди ходили, да.

Алексей Пичугин

— Но это еще попытка себя обрести, потому что кто ты в этом водовороте? Ты можешь быть государственным служащим, ты можешь иметь неплохую работу, это всё в условиях новой советской власти, но ты можешь себя в этом потерять. Что-то для души должно быть. Почему не японский язык?

Анна Грушина

— Да. Большой популярностью пользовался кружок по черчению. Многие маросейцы из тех, кто ходил на этот кружок, находили себе потом работу в типографиях. Давали профессию на тот момент, то есть людей не оставляли, давали профессию, которая могла позволить людям жить, зарабатывать на жизнь. Это тоже очень сплачивало общину. Был интересный клир, сами священники были полностью отдававшие себя общине, я даже вспоминаю, один священник из современных мне сказал: я бы так не смог.

Алексей Пичугин

— Напомню, что в гостях у нас сегодня Анна Грушина, главный редактор Московского журнала, кандидат исторических наук. Мы говорим про Маросейскую общину в рассеянии, после закрытия храма на Маросейке, как проходила их жизнь. Закончили на том, что один современный священник сказал, что он бы так не смог. А не смог как?

Анна Грушина

— Он не смог бы полностью отдать себя приходу, как полностью отдавал приходу себя отец Сергий. Матушка его Евфросиния Николаевна говорила: иди, Сережа, у тебя вторая семья. Когда он приходил и каялся, что мало внимания уделяет детям, он практически не был с семьей, он был с общиной. Я понимаю этого молодого современного священника, который сказал, я бы так не смог. Отец Сергий настолько знал, кому что полезно, кому что не полезно, и, зная интересы прихожан, он даже, в воспоминаниях находишь, просил, например, чтобы кто-то сходил и купил для кого-то билет в театр. Хотя сам он в театр не ходил, ему было не до театра. А потом эта прихожанка становится драматургом, ставит пьесы в разных городах страны, а в конце жизни принимает монашество.

Алексей Пичугин

— Интересно, что среди Маросейской общины было много успешных, как бы мы сейчас сказали, людей своего времени, абсолютно не похожих на образ врага народа.

Анна Грушина

— Врагами народа они не были.

Алексей Пичугин

— Как бы мы, исходя из шаблонных представлений о том времени, могли бы себе представить: они классово иные, они православные, они члены общины. А они работали в советских учреждениях, многие из них стали известными учеными, и при этом они сохраняли этот маросейский дух внутри. Как Алексей Львович Беглов говорит: «Монашество без стен и одежды». Вот это оно.

Анна Грушина

— Ну да, ведь так многие люди жили при советской власти, люди спокойно жили, принимая всё, что происходит, как неизбежное, куда ты денешься. Но они продолжали нести веру, они продолжали сохранять какие-то традиции своей страны. Маросейцев всегда и отец Алексей и отец Сергий учили смирению. Но не такому смирению, когда ты такая мышка серенькая, со всем смирилась и побежала, а подлинному, духовному смирению. Не можешь изменить, пусть будет так. Но та община, о которой мы говорим, были все, вы правильно сказали, не все, многие очень успешными, и на государственной службе, и академики потом были певчие на клиросе при отце Алексее. Но они были людьми все-таки не простыми, ищущими. Тут мы можем перейти к послевоенному времени. Отец Борис (Холчев), отсидев свой срок в лагере, возвращается в Рыбинск, он живет в Рыбинске.

Алексей Пичугин

— Когда говорится, что в Москве они все встретиться не могли, они могли приехать в Москву, но жить в Москве они не могли.

Анна Грушина

— Нет, жить в Москве они не могли. Я даже предположить не могу, что приезжал хоть раз отец Борис. Но был такой священник Федор Семененко, он уже жил в Рыбинске, и архимандрит Борис которому накануне последнего ареста в лесу под Рыбинском отец Сергей передал общину. Он сказал: принимай общину на себя. И архимандрит Борис до конца своей жизни потом, до конца земных своих дней, а ушел он в 70-х годах, окормлял ту самую, этот костяк, Маросейскую общину.

Алексей Пичугин

— Это же был отец Федор Семененко?

Анна Грушина

— Федор Семененко жил тоже в Рыбинске, служил на квартире литургии. Федор Семененко — маросейский священник. Когда я говорю, они были людьми непростыми, мне не очень нравится, когда всё лакируется, когда говорят, было всё идеально. Нет.

Алексей Пичугин

— Не было, конечно, этот елей уже потом время наливает.

Анна Грушина

— Это да, елея наливает, почему-то считается, если ты пять раз не повторил имя Господа, то ты не очень верующий. Это есть у нас такой момент бытового верования. Отец Федор Семененко первым решает выйти на открытое служение. Говорит он об этом впервые в 46-м году той самой Елене Осиповне Костецкой, которая жила в Питере, окормлялась у отца Сергия и приезжала к нему и в Кадников, и в Рыбинск. Когда он сообщает об этом, дословно могу привести цитату. Он говорит, что больше не может служить тайно, он устал быть тайным священником, хочет выйти на открытое служение и ищет пути, как это сделать, Маросейка это не поняла и не приняла.

Алексей Пичугин

— А ведь тут еще важно, наверное, сказать, что до войны, да не просто до войны, еще в 30-е годы Маросейская община была непоминающая, они не приняли митрополита Сергия (Страгородского). Соответственно, после войны, когда они выходили на открытое служение, у них внутри были разногласия по поводу того, как они внутри патриархии существуют. Отец Борис (Холчев) и отец Федор Семененко вышли на общественное служение.

Анна Грушина

— Ну да, на открытое, как они говорили на Маросейке. По поводу непоминовения, тоже есть разные воспоминания. Говорят так: не поминали в алтаре, но публично поминали.

Алексей Пичугин

— Да, это такое время было, что все по-разному.

Анна Грушина

— Тоже однозначно говорить, было только так и никак по-другому, тоже нельзя. В 46-м году отец Федор говорит, что он хочет выйти на открытое служение, он ищет встречи с архимандритом Гурием, которого назначают... Только что вернули академию, он настоятель Троице-Сергиевой лавры, которая еще не была в Загорске, в Сергиевом Посаде, а была в Новодевичьем монастыре. И все знают, что его скоро будут рукополагать во епископа, и он вернется назад в Ташкент, Гурий (Егоров). Отец Федор ищет встречи с ним, чтобы попроситься к нему туда, в Среднюю Азию. И маросейцы друг другу передают, что общаться с отцом Федором не надо. И даже архимандрит Борис говорил, не надо общаться с отцом Федором.

Алексей Пичугин

— И пока на тот момент консенсуса не было.

Анна Грушина

— Не было. Ему было очень тяжело, он был тяжело болен, у него практически голодала семья. У его матушки Александры Цуриковой урожденной, брат забрал детей в Сибирь, чтобы там их...

Алексей Пичугин

— Это был брат отца Бориса или про отца Федора?

Анна Грушина

— Да, отца Федора. У отца Бориса никогда не было детей.

Алексей Пичугин

— Да, постриг-то он принял позже.

Анна Грушина

— Целибатом. Целибатом он принимал постриг, он пришел к отцу Сергию, его старец Нектарий послал к отцу Сергию. Он поехал брать благословение на защиту кандидатской диссертации. Старец Нектарий говорит: а теперь оставь всё и иди на Маросейку к отцу Сергию и рукополагайся. Архимандрит Борис будущий приходит к отцу Сергию и говорит: вот, у меня такое благословение старца Нектария. Отец Сергий говорит: но вы не женаты. Тот снова едет к старцу Нектарию. Старец Нектарий говорит: епископ не может быть женат. Это тоже интереснейшая фраза, которая потом нашла свое объяснение, уже далеко-далеко после войны. Таким образом, отец Сергий дает ему характеристику, или как назывался этот документ специальный в Церкви, дает ему свое ходатайство о том, что он достоин принимать сан. Он был рукоположен целибатом, не был никогда женат. А у Федора Семененко семья. Он работал какое-то время бухгалтером в Рыбинске, потом где-то на кормовом заводе под Москвой, жил под Болшевом, семья голодала. У него была тяжелейшая форма туберкулеза. Он первый заговорил о том, что тайно я больше служить не хочу. И Маросейка это не приняла.

Алексей Пичугин

— И как у них отношения складывались?

Анна Грушина

— Очень тяжело складывались. Прошло два или три года, он попросил опять же эту Елену Осиповну Костецкую, духовную дочь отца Сергия, а потом отца Бориса, а потом его. Она была его духовной дочерью, и ей запрещали к нему ходить и ездить. Маросейцы говорили, не надо к нему. А ее сестра была у Гурия то ли келейницей, но она была в его близком общении.

Алексей Пичугин

— Простите, Анна Филипповна, Маросейка же в тот момент это решение не приняли, но они все жили в разных местах. Кто-то в Москве, кто-то в Средней Азии.

Анна Грушина

— В Средней Азии тогда никого не было. Они потом потянулись все за отцом Федором, там не было никого.

Алексей Пичугин

— Все равно они в разных местах, в Москве меньшинство из них жили.

Анна Грушина

— В Москве было мало, причем, в Москве была большей частью такая прослойка этих матушек, которых называют белыми платочками, очень искренних, очень чистых, очень верующих. Некоторые из них еще по благословению отца Алексея даже жили вместе. Он говорил: у тебя такой нрав тяжелый, с тобой уживется только Клавочка. И Клавочка жила с Машенькой.

Алексей Пичугин

— И так они и продолжали?

Анна Грушина

— И так они продолжали, продолжали помогать друг другу, переписка была очень большая. В итоге через сестру Елены Осиповны отец Федор Семененко выходит на Гурия, и Гурий приглашает его в Ташкент. Он уезжает первым в Ташкент.

Алексей Пичугин

— Мы продолжим буквально через минуту. Я напомню, что у нас в гостях Анна Грушина, кандидат исторических наук, главный редактор Московского журнала. Мы говорим про историю Маросейской общины в рассеянии. Продолжим буквально через минуту.

Алексей Пичугин

— Возвращаемся в студию Светлого радио. Друзья, мы, напомню, на этой неделе говорим про православные общины, которые существовали... С одной стороны, хочется сказать, в Москве, но их охват был гораздо шире, чем Москва. Сегодня говорим про Маросейскую общину в рассеянии. Говорим с Анной Грушиной, главным редактором Московского журнала, кандидатом исторических наук. 48-й год или 49-й...

Анна Грушина

— Да, получается, 47-48-й уже...

Алексей Пичугин

— Отец Федор Семененко уезжает в Ташкент.

Анна Грушина

— Да, уезжает в Ташкент к епископу Гурию. Там он его назначает сразу или не сразу, я это не помню сейчас, настоятелем кладбищенского храма. Возле этого храма на Боткинском кладбище в Ташкенте похоронен архимандрит Борис. Следом за ним уезжает туда архимандрит Борис. Архимандрита Бориса назначают в Фергану. И уже Мария Николаевна Соколова вместе с Екатериной Чураковой, реставратором, едут к отцу Борису в Фергану и там расписывают ему храм. В итоге такое было замечательное завершение этих мучительных трех лет, даже больше трех, с 46-го по 48-й, два-три года мучительных переживаний, метаний, размышлений о том, что делать, выходить на открытое служение, не выходить. И Маросейская община потянулась к архимандриту Борису туда, в том числе и к отцу Федору, но прежде всего к архимандриту Борису, как священнику, который получил от отца Сергия приход. По его благословению он окормлял маросейцев, они к нему в Рыбинск приезжали многие.

Алексей Пичугин

— В Ташкент не наездишься.

Анна Грушина

— Не наездишься и все-таки ездили. В Ташкент ездил Васильев, ездила Мария Николаевна Соколова, Елизавета Сергеевна, младшая дочь отца Сергия выезжала туда, бывала там месяцами. Когда уже умерла Евфросиния Николаевна, которая нуждалась в ее уходе, а потом умерла ее тетя, дочь младшая отца Алексея, Ольга Алексеевна, она за ней еще ухаживала в Москве. Когда ушли все те, кому она была нужна здесь, она большую часть времени проводила в Ташкенте у отца Бориса. Также продолжалась переписка. Я готовила книгу об архимандрите Борисе, она называется «Мы знаем тайну жизни», и там его переписка с маросейцами, с маросейскими священниками. Есть письма святителя Луки (Войно-Ясенецкого).

Алексей Пичугин

— Тоже многолетнего ташкентца.

Анна Грушина

— Да, но архимандрит Борис, как будто бы, там с ним познакомился. Хотя, может быть, и раньше знал его. Петр Гнедич тоже приезжал туда. Эта переписка показывает, что практически ядро маросейской общины выезжали в Ташкент. Потом привозили сюда тоже, уже письма шли по почте, можно было и по почте переписываться.

Алексей Пичугин

— А отец Борис и отец Федор приезжали?

Анна Грушина

— В Москву?

Алексей Пичугин

— Да.

Анна Грушина

— Архимандрит Федор, не знаю точно, наверняка приезжал. Архимандрита Бориса должны были рукоположить во епископа, так открываются слова старца Нектария, что епископ не может быть женат. Тут существует, я не знаю, легенда ли или это правда, я ее не тиражировала, но говорить об этом я могу, потому что я это записывала за маросейскими прихожанами. Что там выдумка, что там правда, где домысел, не знаю. Раньше было так, епископ рукополагается, надо прийти к уполномоченному по делам религий и получить некий мандат или как это назвать.

Алексей Пичугин

— Или просто разрешение получить.

Анна Грушина

— И, якобы, когда он пришел туда, то первый, кто его встретил, это следователь, который вел его дело.

Алексей Пичугин

— В Москве? Тогда еще, в 30-е годы?

Анна Грушина

— Да, да, да, да. Это был не сам уполномоченный, но следователь, который вел его дело. И этот следователь помешал состояться хиротонии.

Алексей Пичугин

— Сами-то ставленники, наверное, собеседовались в последнюю очередь? Кандидатуру проводили сначала через патриархию.

Анна Грушина

— Через патриархию он прошел, даже был назначен день хиротонии в Троице-Сергиевой лавре.

Алексей Пичугин

— А на какую кафедру, неизвестно?

Анна Грушина

— Нет. Не знаю, может быть, туда же, в Ташкент куда-нибудь, потому что Среднеазиатская становилась очень большой кафедрой. Святитель Лука потом, по-моему, и в Алма-Ате был.

Алексей Пичугин

— Нет, в Алма-Ате он не был.

Анна Грушина

— Не был в Алма-Ате?

Алексей Пичугин

— В Алма-Ате он не был.

Анна Грушина

— Где-то еще он был.

Алексей Пичугин

— У него там свои были странствия. Отец Борис, отец Федор. Еще священники?

Анна Грушина

— Еще маросейский был прихожанин, он учился тогда в каком-то заведении учебном, Василий Евдокимов, это был последний маросейский священник, который дождался открытия храма в 90-м году. Жил он уже в Москве. Это тоже Маросейская община. Татьяна Давыдова — его жена. Василий Евдокимов тоже жил в Ташкенте, его там рукополагали во священника. К концу жизни он вернулся в Москву, первая служба на Маросейке состоялась на Варвару в декабре 90-го года, он был жив. Очень этому обстоятельству, естественно, радовался, а потом, в конце года его уже не стало, он уже ушел.

Алексей Пичугин

— Но он застал, он стал тем мостиком.

Анна Грушина

— Да. Он застал возвращение Маросейки. А мостиком между всеми был, конечно, протоиерей Александр Куликов, который когда-то служил в армии в Фергане и приходил на службу. Отец Борис там велел своим женщинам, которые были при нем, помогали ему, чтобы ему купили гражданскую одежду, он переодевался в эту одежду. И получилось, что, как бы, архимандрит Борис уже передал общину в Москве отцу Александру Куликову. Это время уже я застала, могу я свидетельствовать, что те, кто был жив, кто-то жил на Мясницкой, кто-то, я помню, мы ездили куда-то на Сокол к прихожанам маросейским стареньким, которые уже не могли приходить, их опекали, на дому причащали, всячески обихаживали. Маргарита Келлер жила на Мясницкой, записывали ее воспоминания. Это уже я запомнила.

Алексей Пичугин

— А ощущение того, что они Маросейка, были? Вот эта географическая привязка у них существовала?

Анна Грушина

— Были. Да, существовала. Главное — это трудно объяснимое слово «дух». Что такое маросейский дух? Это общая культура церковная, которая в них присутствовала, снисходительность, никого они не осуждали, нисколько они не жаловались на тяготы, которые они пережили. Они всё принимали, как из руки Божией. Это было однозначно. Это настолько обогащало. У нас первой старостой была не Лариса Петровна Виноградова, она потом стала. Второй старостой была Лариса Петровна Виноградова, она рассказывала, как она в своей молодости ездила в Дивеево, как говорили тогда к дивеевским старухам, к монахиням, которые там жили тоже на квартирах где-то, в каких-то домах. Она рассказывала, что ты приходишь, бедность невероятная. Кровать железная стоит, клеенкой застеленная, а ты приходишь, как будто в царство попал. То есть такой от них шел дух. Такой дух шел от первых вот этих маросейцев. Я еще помню, что он сохранялся, пока восстанавливали храм, пока шла вот эта вся работа, записывали воспоминания, собирали документы. Это всё очень роднило, единило.

Алексей Пичугин

— Они рассказывали, как они в 50-60-е, все годы до открытия, воспринимали само место. Те, кто бывал в Москве, те, кто жил в Москве, приходили ли они на Маросейку. Я не помню, что там было в самом здании.

Анна Грушина

— Рядом было здание ЦК ВЛКСМ, которое построил Владимир Цветаев, архитектор, двоюродный брат, по-моему, Марине Цветаевой.

Алексей Пичугин

— Вы рассказывали тоже эту любопытную историю того, как строилось это здание.

Анна Грушина

— А улица называлась Богдана Хмельницкого, метро было Площадь Ногина, это я помню.

Алексей Пичугин

— Это и я помню.

Анна Грушина

— Они говорили, что в алтаре была бухгалтерия ЦК ВЛКСМ, в нижнем приделе, который сейчас придел отца Сергия и отца Алексия и всех святых, в земле русской просиявших, там внизу два придела, была типография. Может быть, благодаря этому, храм и сохранился, что он использовался. Многие храмы, которые использовались как библиотеки, как какие-то хранилища, как это было с храмом Климента, Папы Римского, там библиотека же хранилась, эти храмы чудом сохранились. Говорили, что проходили мимо. Кто-то решался даже перекреститься, кто-то мне говорил, что он был такой храбрый, что даже решался перекреститься на улице Богдана Хмельницкого у метро Площадь Ногина.

Алексей Пичугин

— Возле одного из зданий ЦК ВЛКСМ.

Анна Грушина

— Главного.

Алексей Пичугин

— Нет, храм-то не главное здание.

Анна Грушина

— Храм не главный. Они, может, даже и не знали, что в нем находится.

Алексей Пичугин

— Туда, наверное, можно было просто зайти.

Анна Грушина

— Нет, нет, зайти было нельзя, это ЦК ВЛКСМ, у них своя пропускная система.

Алексей Пичугин

— Не то, чтобы в Москве, а вообще в целом у нас в стране не так много примеров храмов, где была такая община, про которую все знают, которая сумела сохраниться в рассеянии и у которой осталось здание храма. Поэтому интересно, как они воспринимали этот свой дом, который у них был отнят.

Анна Грушина

— Вот, я говорю. Кто-то говорил, что специально мог проехать, мимо пройти, постоять там где-то. Кто-то, я повторюсь, говорил, что даже тайком умудрялся перекреститься на свой родной храм. Почему-то всегда верили, все говорили, что верили, что вернется. Очень ратовали, хотели, чтобы храм не разрушили, чтобы храм остался. А ходили маросейские прихожане в Илью Обыденного.

Алексей Пичугин

— Да, многие перешли туда.

Анна Грушина

— И в Кузнецы. Многие потом пришли из Кузнецов прямо и из Ильи Обыденного. Анна Васильевна Романова была жена Пантелеймона Романова, писатель был такой, очень известный в свое время, который говорил, что он напишет роман, который превзойдет «Войну и мир» Толстого. Но такой роман ему не удалось написать. Он, как говорила сама Анна Васильевна Романова, ушел от нее к балерине, которая могла создать ему рабочие условия, не коммуналка, а у него был свой кабинет. Она настолько тяжело перенесла это предательство, это потрясение, кто-то ей сказал, иди на Маросейку, она туда пришла и осталась там навсегда, до конца своей жизни. Она не дождалась возвращения Маросейки, но многие маросейские навещали ее. Она ослепла к концу жизни. Ее навещали дети отца Сергия, потому что когда арестовали Евфросинию Николаевну, жену отца Сергия и его арестовали, то с детьми она занималась немецким языком, ухаживала за ними. Ирина Сергеевна говорила, что они всегда потом ее навещали и всегда за нее молились, когда она ушла. Как-то умели так сохранять. Ирина Сергеевна, дочь отца Сергия, много сделала для сохранения Маросейской общины. Она ездила ко многим, кто был не в Москве, навещала. Отец Петр Чельцов, был такой священник...

Алексей Пичугин

— Да, во Владимирской области.

Анна Грушина

— Он был арестован вместе с отцом Сергием в Кадникове, колхозное дело какое-то было заведено, что они мешали коллективизации. Ирина Сергеевна к нему ездила во Владимирскую область, навещала его.

Алексей Пичугин

— К нему многие тогда ездили, в Гусь-Хрустальный.

Анна Грушина

— Да, да.

Алексей Пичугин

— Я напомню, что в гостях у нас сегодня Анна Грушина, главный редактор Московского журнала, кандидат исторических наук. Мы вспоминаем Маросейскую общину. Вообще, когда храм открывали в 90-м году, много ли было людей, которые отца Сергия помнили и считали себя частью общины.

Анна Грушина

— Не очень много, но были. Вот, я говорю, Маргарита Келлер, Булгакова Елизавета, Татьяна Давыдова, жена отца Василия, отец Василий.

Алексей Пичугин

— А отец Василий успел побывать в самом храме после открытия?

Анна Грушина

— Вот этого я не знаю. У нас была о нем статья, которую под псевдонимом Константин Покоев писал отец Иоанн Каледа, тогда он еще не был священником. Я, к сожалению, не знала, что вы зададите такой вопрос, я бы пересмотрела эту статью. По-моему, не был.

Алексей Пичугин

— Это все-таки не так важно.

Анна Грушина

— Но он знал обо всем и очень радовался, это я точно знаю, свидетельство тому есть, что он просто дожил, дождался.

Алексей Пичугин

— Получается Обыденский храм, Илии Обыденного на Остоженке, Кузнецы, в какой-то мере тоже стали частью этой Маросейской традиции, потому что маросейцы туда что-то свое привнесли.

Анна Грушина

— По крайней мере, я встречалась с приходом Илии Обыденного не один раз, все равно они жили больше своей жизнью. Наверное, привнесли, как говорить, что привнесли, что не привнесли. Вот, Анна Васильевна Романова каждый день по завещанию отца Сергия... Кстати, многие из тех, кто воспринял что-то, я знаю, что читают... Отец Сергий составлял такую табличку, она у меня дома есть, читается каждый день одна глава из Евангелия по этому расписанию, им составленному. Помимо того, что Евангелие дня, обязательно вот эта одна глава читается каждый день. Анна Васильевна ослепла, как я говорила, и очень огорчалась, что читать сама не может, но к ней обязательно кто-то приходил каждый день, чтобы прочитать эту главу. Это о чем-то говорит?

Алексей Пичугин

— Конечно.

Анна Грушина

— Вот. Эти отношения... Я совершенно не хочу ничего лакировать, даже считаю это неправильным и вредным, не надо. Люди живые, как говорил пророк Иеремия: «Слаб человек, ибо плоть сделал опорою своею». Они были сильными людьми, но все равно они были людьми, которые живут на земле, которым больно, которые потеряли близких.

Алексей Пичугин

— Да, были, безусловно, сильными людьми все, кто сохранился как часть Маросейки, а их не стоит идеализировать. Среди них были, я думаю, достаточно много нелицеприятных людей. Если бы мы с вами их сейчас встретили, может быть, мы бы и не захотели с ними общаться в каких-то бытовых вещах. Были среди них люди, на которых мы бы смотрели, как на образец, как хотелось бы жить. Понятно, что они все люди. Я тоже абсолютно не сторонник идеализировать. Более того, мне кажется, это вредно. Когда мы пытаемся идеализировать людей, живших совсем недавно, пытаемся делать из них такую абсолютно освященную икону, мы погрешаем, поскольку мы человеческое от них забираем.

Анна Грушина

— Конечно. Вот даже, я записывала, и у меня хранятся воспоминания, я их, по-моему, даже публиковала, когда говорили, что у отца Алексея любимчиков не было, а у отца Сергия были. Куприянова, например, она всегда была возле него. Ну, уж, что говорить о Марии Николаевне Соколовой, которая просто была его правой рукой, его сердцем.

Алексей Пичугин

— Как она жила без него все эти годы потом? Она умерла в 81-м году, на 40 лет его пережив.

Анна Грушина

— Да. Вот, хранитель тоже традиций. Но она тоже была человеком непростого характера.

Алексей Пичугин

— Говорят, что более чем. Крутого нрава.

Анна Грушина

— Или Елизавета Булгакова. Я многого даже не понимала, я ее навещала, я ее записывала, я с ней разговаривала, но я многое не принимала в ее натуре. Но это ничего не меняет, это не меняет главного — их веры. Той веры подлинной, которую они сумели пронести через жизнь.

Алексей Пичугин

— А как вы с ними познакомились?

Анна Грушина

— Когда я появилась на Маросейке, это был 90-й год, когда мы при Московском журнале выпустили первую книгу, потом у нас еще была большая.

Алексей Пичугин

— А вы уже были главным редактором Московского журнала?

Анна Грушина

— Да, конечно.

Алексей Пичугин

— То есть вы возглавляете Московской журнал уже около...

Анна Грушина

— 35 лет, со дня создания. Я им была вначале интересна еще и потому, что я могла войти в кабинет к Станкевичу, подписать какой-то документ. Тогда легко было документы подписывать, землеотвод, еще что-то. Я не думаю, что только корыстные были ко мне там интересы. Мы издали первую книгу, которая называлась «Московский приходской сборник». Мы хотели делать целую серию, как раз как то, что вы делаете сейчас в передачах, мы хотели эти общины, Романа Медведя, которые были известными в Москве...

Алексей Пичугин

— Нам еще предстоит только про это всё поговорить, я надеюсь.

Анна Грушина

— Мы хотели издать несколько сборников. Первый был Маросейский сборник. А еще раньше я создавала другой журнал, он назывался «Архитектура и культура», потом «Архитектура и общество», он был международный, мне велено было получить на него гриф ЮНЕСКО. И я в 90-м году прилетела в Париж получать гриф ЮНЕСКО на тот журнал и, естественно, пришла в магазин к Струве «Русская книга». Там я увидела Юлиана Семенова, он что-то ковырялся. А я сразу увидела книжку об отце Алексее Мечёве.

Алексей Пичугин

— А вы тогда еще...

Анна Грушина

— Я его не знала. В 90-м году в марте в магазине Струве я взяла книгу об Алексее Мечёве.

Алексей Пичугин

— А издал кто?

Анна Грушина

— Струве издавал в Париже.

Алексей Пичугин

— А, он же и издал.

Анна Грушина

— Как магазин назывался Библио-Глобус, забыла.

Алексей Пичугин

— Не, не, у него по-другому назывался.

Анна Грушина

— По-другому, да, забыла, как. Но я была у него там в магазине, взяла эту книгу, так я прочитала про отца Алексия, а потом пошло и пошло. Появились знакомства. Был такой маросейский прихожанин Добровольский Александр Александрович, который подавал огромные надежды в литературе Серебряного века. Брюсов говорил, что он необыкновенный, кто только о нем ни говорил, что это восходящая звезда. Он был арестован, по-моему, в 41-м году, вышел в 55-м. Когда его арестовали, надо было подписывать бумагу об уничтожении архива, был уничтожен весь его архив. А то, что удалось собрать, что было в дореволюционных изданиях, с его племянницей, она преподавателем в Бауманке работала, сейчас живет под Москвой, мы собрали. Владимир Брониславович Муравьев написал о нем предисловие, издали потрясающую книгу, потрясающую просто. Добровольский оставил свои воспоминания тоже об отце Алексии, они назывались «Десять мин». Даже на иконе, которую, когда обрели мощи отца Алексея, несли Крестным ходом, икону в житии написала Ирина Васильевна Ватагина, одно из житийных клейм — исцеление Добровольского от туберкулеза отцом Алексием.

Алексей Пичугин

— Да, ощущение, что всё внутри происходило.

Анна Грушина

— Всё происходило внутри. Даже то, что я сейчас вам говорю, я считаю, что это Промысл. Я приезжаю по совершенно другому поводу, до этого меня в Болгарию не выпускали, тут у меня командировка за командировкой, Париж, я очумела там от этих видов. Первое что сделала, побежала в собор.

Алексей Пичугин

— На рю Дарю, Александра Невского.

Анна Грушина

— Конечно. На углу был магазин комиссионный, сидел человек, одетый то ли казаком, костюм у него был такой, наверное, подлинный. Всё это было очень интересно, я рот открывала, я эту сторону знала плохо. И вдруг пошло, пошло. Если в марте я беру эту книгу в руки, то уже в 91-м году мы издаем приходской сборник Московский. Вот так собирались материалы.

Алексей Пичугин

— И тогда собирать материалы, с одной стоны, было проще. Открывались архивы, были живы носители самой традиции, люди, которые помнили, которые рассказывали не то, что они слышали через поколение, а то, что они сами знали и видели. Конечно, с этой точки зрения было проще. И книги там издавались проще.

Анна Грушина

— Да не только проще. Я хочу вам сказать, что время-то было светлое, у нас были такие надежды. А еще у меня была наивность полная, когда я думала, создавая Московский журнал, что мы будем... всё лежит в столах, столы завалены рукописями, люди не могли публиковать. Я находилась в таком же тяжелом, трудном заблуждении. Оказалось, материалов-то — раз, два и обчелся.

Алексей Пичугин

— Материалов много, а хороших, которые можно опубликовать — раз, два.

Анна Грушина

— Их и не много, скажу я вам по правде. Так, чтобы они представляли собой какую-то ценность.

Алексей Пичугин

— Я и говорю, писали в стол многие, но только что из этого можно опубликовать?

Анна Грушина

— Да, ничего, проходное всё. А я полагала, что просто всё везде откроется, и будет такое море разливанное. Ничего подобного.

Алексей Пичугин

— А Маросейка, тем не менее, так сохранилась. Вы вспоминаете священников, вспоминаете женщин. А были просто миряне мужчины, которые так сохраняли верность Маросейке?

Анна Грушина

— Вот, Борис Васильев, муж Куприяновой. Вообще трудно сказать.

Алексей Пичугин

— Не так много.

Анна Грушина

— Быков. Мужчин не так много. Я забыла фамилию академика, он работал в Борке, окормлялся...

Алексей Пичугин

— У отца Павла Груздева.

Анна Грушина

— У отца Павла Груздева, он пел на клиросе в Маросейке когда-то, еще при отце Алексии. Он сохранял верность. Я приезжала тоже в Борок, его в живых уже не застала. У меня в книге «Друг друга тяготы носите», это был первый опыт показать жизнь прихода через людей, это всё описано, и его фамилия, Кузнецов у него была фамилия. Там был институт рыбного хозяйства.

Алексей Пичугин

— Да, да. Я там всегда хотел побывать.

Анна Грушина

— Папанин его возглавлял, его туда в ссылку отправили. Кузнецов был академиком, и когда он получал зарплату академическую немалую, у него было расписано, кому из маросейцев сколько послать в этом месяце. Можете себе представить?

Алексей Пичугин

— Всё прямо расписано это было?

Анна Грушина

— Да. Они, вот этот костяк, знали друг о друге, кто в чем нуждается, кому плохо, кому надо помочь, вот у него было просто расписано.

Алексей Пичугин

— Сергей Иванович Кузнецов.

Анна Грушина

— Да, Сергей Иванович Кузнецов, совершенно верно.

Алексей Пичугин

— Он 1900-го года рождения, то есть он совсем юношей пел.

Анна Грушина

— Пел на клиросе на Маросейке и остался верен до конца.

Алексей Пичугин

— И, кстати, он сын Ивана Кузнецова, архитектора знаменитого, прекрасного архитектора, который построил огромное количество всего интересного. И храм в Вичуге, и нынешний Минкульт, который был Деловой двор на Варварке. А это его сын, оказывается. Всё, теперь у меня сошлось. Они жили на Бауманской в доме, рядом с которым я много лет прожил, во дворе у меня был их дом, сейчас его реконструировали, но так он и остался в народе как дом Кузнецова. Маросейская община. Мы говорили сегодня о ней с Анной Филипповной Грушиной, кандидатом исторических наук, главным редактором Московского журнала. Спасибо вам большое за этот разговор. А мы на этой неделе в целом говорим про православные общины, которые сохранялись после войны в Москве и не только в Москве, имели большое влияние, часть из них живы и сейчас. Спасибо. Прощаемся. Продолжим этот разговор уже завтра. Всего доброго.

Анна Грушина

— Всего доброго. Спасибо вам.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Дворянские дневники». Александра Бахтурина
• «Храмовая архитектура. Фестиваль „Видеть и слышать“ 20206». Дмитрий Трофимов, свящ. Владислав Мишин
• «Публичная история и семейные архивы». Наталья Липилина