«Византия в эпоху Македонской династии». Дмитрий Казанцев

Гостем программы «Светлый вечер» был кандидат юридических наук, специалист по истории и культуре Византии Дмитрий Казанцев.

Разговор шел о периоде политического и духовного расцвета Византии в эпоху Македонской династии девятого-одиннадцатого веков.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед об истории Византии, в частности о государственном и церковном ее аспектах.

Первая беседа с Дмитрием Казанцевым была посвящена формированию государственного и церковного управления в Византии (эфир 26.01.2026).

Вторая беседа с Дмитрием Казанцевым была посвящена истории Византии от Константина Великого до императора Юстиниана (эфир 27.01.2026).

Третья беседа с Дмитрием Казанцевым была посвящена истории Византии от императора Юстиниана до иконоборчества (эфир 28.01.2026).

Ведущий: Алексей Пичугин

---

А. Пичугин

— Дорогие слушатели, здравствуйте!

Это «Светлый вечер» на Cветлом радио.

Меня зовут Алексей Пичугин, и я рад вас приветствовать!

Напомню, что на этой неделе мы говорим о политической и церковной истории Византии — о становлении, о кризисах, о том, как церковное и политическое переплеталось.

Говорим мы с экспертом по истории и культуре Византии, кандидатом юридических наук Дмитрием Казанцевым.

Добрый вечер!

Д. Казанцев

— Здравствуйте, дорогие друзья!

А. Пичугин

— Прошлая наша программа закончилась на том, что кризис VII-VIII века тоже, в свою очередь, закончился, и наступает очередной расцвет в истории Византии, Восточно-Римской империи. Наверное, можно сказать, что кризис VII-VIII века ознаменовал собой уже полное завершение античного периода в истории. Понятно, что если мы будем говорить о... таком... строго-научном подходе, то Средние века закончились сильно раньше, но... вот, такая, граница Средних веков и Античности — это, наверное, Константин.

Но, вот, эти отголоски античной культуры — они тоже имели своё какое-то продолжение на протяжение ещё нескольких столетий и, в VIII веке, наверное, окончательно завершились. Так?

Д. Казанцев

— Совершенно верно. Очередной ренессанс Византии — IX век — это, конечно, уже средневековое, сугубо средневековое бытие Римской империи, которое ознаменовано, в том числе, двумя важными, хоть и на первый взгляд не так заметными, внешнеполитическими событиями, ключевыми для последующей истории Византии.

Первое событие случилось, буквально, в первый год нового столетия — это коронация Карла Великого в Риме, который объявил себя Императором римлян. И объявил себя он не на пустом месте. Как повод для своих таких амбиций, он использовал не только и не столько масштаб завоеваний, когда под его власть приходили, там, одна за другой, провинции бывшей Западной Римской ( или Западно-Римской ) империи, и не только авторитет папства, которое — очень плавно, постепенно — оно мигрировало от восточного центра к западному центру.

В качестве формального повода, был использован, как раз таки, иконоборческий кризис, когда папа подчёркивал, что на востоке, во-первых, нет православного императора больше, а, вот, на западе — есть. Франки — вполне себе православные, и теперь нас будет защищать новый король франков, которого мы, по такому поводу, назовём императором. Это — религиозный аспект.

А аспект культурный — то, что, вообще-то, сугубо христианское достижение в виде равенства полов ( что женщина — тоже человек ) — оно проникало в умы новых обитателей бывшей Римской империи далеко не сразу. Допустим, если для античного обывателя это было в порядке вещей: женщина — это собственник, женщина могла участвовать в политике... ну, женщина только... не знаю... не занимает церковные должности... ну, и армией не командует... вот и всё. Всё остальное женщина может, то для запада вопрос о том, а человек ли женщина, ещё в VIII веке был вопросом больших дискуссий. Там, папе Римскому приписывают эдикт, который прекращал споры постановлением о том, что — нет, всё-таки, человек.

Но... во времена Карла Великого... собственно говоря, в момент коронации... востоком правит женщина — императрица Ирина, которая отстранила своего малолетнего сына от власти, изувечила его, направила в ссылку и правила сама. И, вот, для западноевропейского обывателя, больше в Римской империи — нет власти никакой. Ни религиозно-легитимной, ни гендерно-легитимной. Поэтому, кому-то эту власть нужно подхватить. И её подхватывает Карл Великий.

Да, его империя была недолговечной, там, уже при его внуках, всё это посыпалось, но, тем не менее, появился прецедент, когда в Римском мире — теперь уже не едином, но, тем не менее, всё ещё осязаемом и важном для всех обывателей того времени — в Римском мире появился иной император, помимо императора на Босфоре.

Второе событие было куда менее заметным, но для Византии оно было куда более значимым, и, в конце концов, стало роковым. Самы западный город Византийской империи, самый итальянский город Византии, самый византийский город Италии — Венеция — он потихоньку, тоже очень плавно, становится независимым.

Когда Венеция обрела независимость? Тайна сия велика есть. Когда Канада обрела независимость? Вот, примерно, такой же вопрос.

Кто-то относит это к правлению Василия I, кто-то — к правлению Василия II... ну, вот... где-то в это время — IX-X век, точно не XI — Венеция, оставаясь византийской по культуре, по укладу жизни, по торговым приёмам ( собственно, все венецианские достижения — они же, плоть от плоти, византийские ), становится автономным центром тяжести. И, с каждым десятилетием, буквально, Венеция, всё более зримо, будет претендовать сначала на экономическое, а потом и на политическое, и на военное доминирование на территории всей Византийской империи. Потому, что, собственно говоря, Венецианский мир — это мир Византийский, абсолютно органично.

А. Пичугин

— То есть, пока, кстати говоря, у Византии были свои кризисы VII-VIII века... то... у Венеции были — свои. Там шли постоянные внутренние междоусобные войны за власть в городе, за контроль над торговлей, за... да много, за что.

Д. Казанцев

— Вообще, во всей Западной Европе... понятно, что мы говорим про кризис VII века в Византии... но, вообще, для Западной Европы все эти столетия — «тёмные века» — это время кризиса. И для Венеции это тоже актуально, безусловно. Потому, что до Венецианской империи — ещё несколько столетий, ещё у нас на пороге не XIII, не XIV век, тем более, не XV... но — да, вот, эта уникальная система власти — республиканская система власти — такая... очень сложная система формирования коллегиальных органов — формировалась в Венеции тогда, и на пустом месте — как ответ на вызовы, которые республике нужно было преодолеть... молодой республике... чтобы стать, в конце концов, не просто независимым полисом, но и центром всей торговли Средиземноморья.

Но это будет — потом... да... Пока ещё Византия этого не сознаёт. Пока ещё... там... на ближайшие столетия, венецианцы — это верные союзники, вассалы византийцев, которые помогают, вот, на море, своей блистательной митрополии.

И, действительно, митрополия входит в новый период блеска, который, весьма условно, но, обычно, отсчитывают от воцарения новой, самой долгоживущей на Византийском троне, Македонской династии. Которая, на самом деле, пришла к власти довольно мрачно.

Да, это была Византийская мечта, которая, вот, уже после Македонской династии, более немыслима. Когда человек простого сословия за личные выслуги поднимается к вершинам власти, но... как это часто бывает в Византийской истории, убивает своего покровителя, императора Михаила, и потом, вот, вся историография Византийская следующей династии — Македонской династии — она пытается оправдать этот поступок. Собственно говоря, там... приписывает Михаилу много нехороших черт — реальных, вымышленных, но, тем не менее, и, наоборот, воспевает нового императора, который, действительно, стал очень хорошим самодержцем из очень... такого... циничного...

А. Пичугин

— Вы имеете в виду Василия...

Д. Казанцев

— Да, Василия I, который Македонянин, этнически он был армянином, скорее всего...

А. Пичугин

— И там... интересно... вот, в этом тоже видится важная страта такая в истории Византии, что императорами могли стать люди, произошедшие из абсолютно разных частей не только империи, но и, вообще, пришлые. Но, при этом, они получали власть и в империи, и в городе, и...

Д. Казанцев

— Да. Они очень постепенно двигались по социальной лестнице... Юстиниан — первый пример. Это — выходец из далёкой-далёкой провинции. Ему... там... позднейшие легенды ему приписывают славянское происхождение, что крайне маловероятно, и — тем не менее. Хорваты считают его своим, черногорцы считают его своим... вот, откуда-то оттуда... сербы считают его своим... то, что, вот, знаменитый Юстиниана Прима — это, вот, город не на пустом месте построенный. Но, действительно, вот, дядя его Юстин — это, такой, очень провинциальный солдат. И, вот, Василий наш, Македонянин — он тоже из довольно незнатного рода. Могли занимать престол аристократы, могли — совсем не аристократы.

Но, вот, он занял престол, и, именно к этому событию, по одной из версий... потом вторую версию озвучим сегодня... возводит обряд миропомазания самодержца. То есть, человек, восходя в высшую степень власти, как бы, обновляется. И, заодно, смывает с себя грехи. И Василию — было, что смывать. Потому, что, помимо убийства, собственно говоря, предыдущего императора... ну, как бы, так, помягче сказать... он сомневался в происхождении своего первенца. Как элегантно сказано у историка: возможно, генетически, новая династия Македонская, всё-таки, была продолжением династии Аморейской, к которой, собственно, Михаил III и относился.

В общем, там много было дворцовых тайн... собственно, всю жизнь своего императора будущего, Льва Философа, Василий недолюбливал, мягко говоря... несколько сроков Лев Философ в тюрьме отсидел... в общем, там было всё жёстко.

Но, как ни странно, для Империи это было время очень плавного, очень нелинейного, но, тем не менее, неуклонного восстановления, когда — возвращались территории, когда постепенно болгарская угроза отходила, и, в конце концов... там... через сто лет... вся Болгария будет включена в состав Империи, когда — самое главное — была восстановлена экономика и культура получила новый импульс. Вот — тот самый «Македонский ренессанс», и это — время потомков Василия I, которые утвердились на троне, и именно Македонский ренессанс — это эпоха Крещения Руси.

А. Пичугин

— Что важно в правлении Василия в его церковном измерении?

Он меня патриархов... он возвратил патриарха Игнатия... сменил его... вернул из ссылки патриарха Фотия... тут, для нас, наверное, важно — почему императоры с такой лёгкостью меняли патриархов, и как у них это было возможно... и... почему, в некоторые периоды Византийской истории происходило — наоборот?

Д. Казанцев

— Например, взаимодействие императора Василия с патриархом Фотием, тоже знаковой фигурой той эпохи, показывает нам, что, даже имея такого авторитетного, харизматичного, знаменитого оппонента, император, всё же, доминирует над патриархом.

Но уже при его сыне — при Льве Философе — Церковь возвращает себе свои позиции. Лев Философ сталкивается с позицией Церкви, и, с большим трудом её преодолевая, должен идти с ней на компромисс. А при следующих императорах, патриархи подчиняют себе, де факто, светскую власть. Уже патриархи меняют императоров — такое тоже будет во времена Македонской династии.

И, поэтому, вот, это, вот, взаимодействие постоянное, и соперничество духовных и светских властей, конечно, отмечает всю историю Македонской династии. Да, императоры претендуют на первенство в делах Церкви, в догматике — именно Василий I окончательно утверждает, допустим, иконопочитание, — но и в администрировании, в том числе. И никогда император, в полной мере, в этом не преуспеет.

А. Пичугин

— Я напомню, что в гостях у Cветлого радио сегодня Дмитрий Казанцев — эксперт по истории и культуре Византии.

Кстати, вот... тоже всегда было интересно. Низложение патриархов — это вполне рядовая история для Византии. Для нас сейчас — людей, которые смотрят на эту историю из XXI века, где есть... если мы люди церковные, и представляем себе современное каноническое право, для нас низложение епископа означает потерю им сана... ну, или, по крайней мере, удаление на покой, где его возможное служение тоже регламентируется. Он не может поехать служить туда, куда ему вздумается... ему обычно определяют конкретный храм, где он может служить... или в монастыре.

А в Византии всё было по-другому. И как, вот, это канонически регулировалось, для меня, например, не очень понятно.

Д. Казанцев

— Это канонически могло не регулироваться никак.

А. Пичугин

— Ну, вот — низложили патриарха... и кто он теперь?

Д. Казанцев

— Он теперь — епископ. А если император повелел — он монах. А мог быть, вообще, и не епископ, и не монах — мог быть он, вообще, полностью удалён из церковной системы.

А. Пичугин

— А потом следующий сказал: «Это было незаконно»...

Д. Казанцев

— Да...

А. Пичугин

— ... и его снова вернули...

Д. Казанцев

— Да... и он, в своём сане, будет управлять...

А. Пичугин

— ... да... владыка святый — вот, вам, все ваши...

Д. Казанцев

— ... да. Одного епископа могли возводить на Патриаршую кафедру... там... два раза за жизнь... три раза за жизнь...

А. Пичугин

— Ну, вот, мы, собственно, Игнатия и Фотия вспомнили... Игнатия — дважды... Фотия — дважды... а Фотия, первый раз, вообще, за несколько дней из мирян возвели в патриархи.

Д. Казанцев

— Да... да... это, вот — издержки той самой симфонии, которая работала далеко не по Юстинианову лекалу. И, вот... в прошлый раз мы с вами говорили про то, как это работало во время кризиса, когда Церковь могла быть в союзе с императором, а могла быть в жёсткой оппозиции к нему. Не работало это во времена Македонской династии, в том числе. Потому, что, де факто, патриарх столицы стал одним из самых уважаемых, очень специфических, но, всё-таки, чиновников императорского дворца.

А. Пичугин

— А он был чиновником императорского дворца, в первую очередь, или он был, всё-таки, священнослужитель?

Д. Казанцев

— И то, и другое. Вообще, вот... история Византии, культура Византии, политическая культура Византии — всегда двойственна.

Сам император — кто это такой! Тиран и самодержец, либо магистрат, который избирается из народа, народом и для народа?

А. Пичугин

— Или помазанник... ну, с какого-то момента...

Д. Казанцев

— Да, или — помазанник... и то, и другое.

Да, доктринально — в своей книге я это очень подробно разбираю...

А. Пичугин

— Напомню, да, что у Дмитрия монография, как раз, вскоре выходит, посвящённая тому, о чём мы сегодня и, вот, в предшествующие и последующие дни, говорим и будем говорить.

Д. Казанцев

— Да, монография — ровно, про статус императора, про его взаимодействие с духовной властью, гражданским обществом, с административным аппаратом.

Вот, император всегда доктринально мыслился, как представитель народа, как избранный чиновник. И даже самые последние эпохи... там... XII век... XIII век... XIV век... политические мыслители у нас сомневаются, вообще, можно ли передавать власть императора по наследству — от отца к сыну? Нормально ли это?

Да, такое бывает. Но — в виде исключения. Но, при этом, на практике, император — вот, весь из себя демократический император, избранный народом, утверждённый сенатом, одобренный Церковью и армией обязательно — мог править как самодержец и тиран.

Император подчинён закону, безусловно. Но сам император — это есть живой закон.

Вот, как это уживалось в голове у византийца? Как это уживалось на практике? По очень сложным схемам — это были непростые конфигурации.

Так же — и патриарх. Да, он — чиновник. Чиновник, назначаемый императором. Но, при этом, он же — глава корпорации, независимо от императора. И, при этом, он, безусловно, духовное лицо, глава Церкви — по крайней мере, поместной Церкви, а, с некоторых времён — глава поместной Церкви, которая претендует на роль верховного арбитра для всех Поместных Церквей. Хотя, вот, этот статус... все его претензии на этот статус... они, как раз таки, тоже оформляются во времена Македонской династии, когда, вот, сам вопрос церковной автономии, церковного самоуправления для народов, входящих в состав Империи, тоже становится, таким, если угодно, политическим инструментом.

Там... болгары... пока они послушные, они имеют свою Патриархию. Они восстали против императора...

А. Пичугин

— ... и отобрали Патриархию, да...

Д. Казанцев

— ... у них так и отобрали Патриархию.

А. Пичугин

— И к этому, кстати говоря, относится и наш знаменитый... скорее всего... относится праздник Покрова. Который, явно, был известен византийцам... установлен на одном из Соборов... попал в Болгарскую церковь. Потом болгары повели себя не так — Болгарская Церковь упразднилась. Собор, который всё это устанавливал, был отменён, его решения были дезавуированы, и, соответственно, праздник Покрова больше не отмечался в Византии. Но, вот, в Болгарии — остался на некоторое время, а за это время — успел уйти к славянам.

Д. Казанцев

— Да. Из Болгарии, как многие церковные обычаи... да и книги... да и правила... пришёл к нам. И парадокс в том, что, изначально-то, если верить преданию и официальной версии, праздник Покрова — это праздник спасения столицы Византийской Империи от нашествия наших с вами предков, русских...

А. Пичугин

— Ну, или не наши... это сарацины... там, в общем...

Д. Казанцев

— По одной из версий.

А. Пичугин

— Полифония... География предков — наших или не наших — она широка в этом празднике. Но это говорит о том, что праздник, на самом деле, в Византии жил недолго. Коль скоро, там даже не очень точно понятно, а кто, конкретно, оккупировал... пытался оккупировать Константинополь... и... соответственно... в народной памяти ещё не укоренилось само событие.

Д. Казанцев

— Абсолютно верно. И это ж — не только этот праздник. Есть такие, вот, местночтимые праздники, которые мы... так, вот... довольно смутно помним... с неопределённой исторической датировкой... которые возникали, а потом исчезали. И, вообще, и светская жизнь, и религиозная жизнь Византии — это же... Она очень динамична, есть традиции, которые пришли, прямо, к нам неизменные. Есть традиции, которые были забыты ещё в самой Византии.

Вот, допустим, к Македонской эпохе относится традиция — во время народных религиозных шествий — «летающих» икон. Мы даже до конца не понимаем, а, вот — что это? Это — такая хоругвь? Или это... такой... религиозный волейбол? Непонятно...

А. Пичугин

— Я читал в каком-то из исследований — понятно, что автор этого исследования сам в древнем Константинополе не был, — но он описывает это, именно, как небольшие нити, к которым были привязаны иконы, и которые, как бы, летали... причём, для толпы, которая собиралась на это посмотреть, как на чудо. Это не было чудом — было очевидно, что это — привязанные за нити... но это была некая... проекция этого чуда на конкретную ситуацию. То есть, такой... спектакль. Но... так, как, всё-таки, византийская агиография, византийское литературное творчество — оно изобиловало сравнениями... оно, естественно, изобиловало аллегориями различными... таким образом, как бы, в ней зафиксированы, вот, такие, вот, чудесные перемещения и пролёты икон.

Д. Казанцев

— Да... в первую очередь, для нашего обывателя — это спектакль. Но...

А. Пичугин

— Для византийского обывателя — это спектакль. А для нас это... возможно... чудо какое-то.

Д. Казанцев

— Но... византиец воспринимал спектакль глубже, чем мы. Для него очень важен был образ. В тексте, в искусстве, в действиях... где угодно.

Вот, в прошлый раз, мы с Вами много раз говорили про императора Ираклия, и, вот, к его правлению относится интересная традиция, когда Римское триумфальное шествие... причём, во времена Юстиниана, Велизарий устраивал триумфальные шествия, сам ехал в колеснице, несли перед ним трофеи — в том числе, и из Иудейского храма, за ним шли рабы — в том числе, покорённые короли... а, вот, Ираклий при входе в город через Золотые ворота — почему через Золотые — тоже отдельная история... но — сам спешивается, и в колеснице помещается икона Богоматери Одигитрии.

А. Пичугин

— А — через что он ещё должен был заходить?

Д. Казанцев

— А... по-моему... просто Золотые ворота... там — три створки же были... вот, центральная створка — это Золотая...

А. Пичугин

— Сейчас всё заложено... но...

Д. Казанцев

— Сейчас всё... нет... мы видим эти своды сейчас...

А. Пичугин

— Так, жалко, что никто, вообще, в ту часть... вот, из посещающих Стамбул туристов... обычно, не заезжает. Потому, что... ну, как-то... туда надо ехать на автобусе... вдоль Мраморного моря... потом через какую-то помойку лезть... так это... я не знаю... не был 10 лет там, вот, где Золотые ворота... но, по крайней мере, 10 лет назад, там всё было именно так. То есть, ты доезжаешь на автобусе... достаточно долго... там... мимо стен Феодосия... ты едешь, едешь, едешь... доезжаешь до их окончания... там сейчас какая-то помойка. Ты через неё пробираешься, и — опа... и перед тобою те самые Золотые ворота. Которые сейчас не нужны ни, по-моему, магистрату... ну, там... мэрии Стамбула... ни туристам... никому. Только, вот, тем людям, которые безумны в своём желании это увидеть!

И, когда ты обходишь это... там ещё полицией что-то охраняется... какая-то колючая проволока... но, когда ты, всеми правдами и неправдами, заходишь на ту сторону, там какая-то маленькая сувенирная лавочка стоит... это 10 лет назад было, может, там сейчас всё, вообще, по-другому, и расцветает, и все туда ездят, не знаю... и, вот, оттуда ты начинаешь свой путь назад к Золотому рогу через весь старый Константинополь. Вот, это... это — да, это — стОящее путешествие.

Д. Казанцев

— Ну, к сожалению, да. Конечно, византийские памятники в Стамбуле, за редчайшим исключением... там... в роде пары цистерн... находятся в большом небрежении. Там можно найти потрясающие церкви Македонской эпохи... но... чтобы к ней пробраться, нужно миновать стаю собак, которые смотрят на тебя с кулинарным интересом...

А. Пичугин

— Собаки тоже у Золотых ворот смотрели на нас с кулинарным интересом, я помню. Как раз, мы тогда, с всем, наверное, нашим слушателям хорошо знакомым Михаилом Хрущёвым и его школьниками, первый раз побывали в Стамбуле. Он, по-моему, не в первый, а я — в первый раз туда поехал. У нас была большая компания — в том числе компания друзей, но основным предлогом нашей поездки было то, что повезём туда Мишиных школьников.

Ну, мы, действительно, их туда возили... далеко... ну, там были и другие учителя, которые, там, показывали им более «правильный» Стамбул из окна двухэтажного экскурсионного автобуса официального, а мы, с небольшой группой желающих — старшеклассников и, собственно, наших друзей — ходили по самым «злачным» местам.

Например, там... мы ночью гуляли по каким-то окрестностям... глубинам Фатиха... и только потом узнали, что это — достаточно опасная, вообще, история. Люди оттуда уезжали в исламское государство, запрещённое в Российской Федерации, и... в общем... сами того не желая...

Д. Казанцев

— Охотно верю. Я как-то тоже, в сумерках, бродил, примерно, по этой части... никому не советую... Но, при этом, кстати говоря... если мы возвращаемся в Македонскую эпоху... вот, чуть-чуть повыше этого места, сейчас уже совершенно неузнаваемые, располагаются дворцы высшей византийской знати.

А. Пичугин

— Ну... дворец Кантемира замечательный... ну, он, правда, ближе к Золотому рогу... мы о нём вспоминали то ли в прошлой, то ли в позапрошлой программе. Ты поймёшь, что это дворец Кантемира — причём, хорошо сохранившийся, — только, если ты будешь сидеть и смотреть на него из какой-то очень дешёвой кафешки, которая у него во дворе расположена. Но она расположена там не потому, что это — какая-то туристическая знаковая достопримечательность «Дворец Кантемира», а, просто, потому, что это — ну... дешёвая кафешка в центре города. И, вот, с обратной стороны — так, как она дешёвая — там гуляют куры... какая-то живность бегает ещё... и ты понимаешь, что это-то, на самом деле, знаменитый византийский дворец.

Д. Казанцев

— Да. Или — Мирелейон... вот... мы говорили про Льва VI. Когда он, собственно говоря, умер, его сыну-то было — всего ничего, и страной реально правил полководец Роман Лакапин — довольно талантливый полководец. Вот, от него осталась — его дворцовая церковь. Которую очень сложно найти среди рыночных развалов, и под ней — в её подклете — сейчас рынок. А она — это, такая, маленькая мечеть. И, вот, её формы, в эпоху расцвета, стали прототипом для множества церквей — это, вообще, такой, вот, эталон крестово-купольного храма... такого... очень элегантного. Три центральные колонны... мрамор... они очень тоненькие... они не разбивают пространства... Но сама мечеть теперь... неузнаваема, практически, в этом месте церковь.

А. Пичугин

— Вы простите, пожалуйста... это — где?

Д. Казанцев

— Мирелейон — это... Русский квартал называют... где, вот, их продаются тряпки... вот, эти, вот, все. Недалеко от стен Константина... (чуть-чуть южнее Месы...)

А. Пичугин

— А-а... всё, я понял, да. Извините за эту экскурсию...

Мы вернёмся к нашей программе, буквально, через минуту.

Я напомню, что в гостях у нас сегодня Дмитрий Казанцев — кандидат юридических наук, эксперт по политической истории и по культуре Византии.

Я — Алексей Пичугин.

Через минуту — мы все здесь.

А. Пичугин

— Возвращаемся в студию Cветлого радио, друзья!

Я напомню, что в гостях у нас сегодня Дмитрий Казанцев, кандидат юридических наук и эксперт по истории, культуре Византии.

Мы говорим о становлении политической византийской культуры в разные периоды её существования — потому, что, с каждой новой династией, с каждым, зачастую, новым императором, что-то в политической культуре менялось и становилось заново. То же самое — и в церковной. То же самое — и с патриархами было. Потому, что, не смотря на всю монолитность... ну, уже к моменту VIII-IX века, уж точно... церковной жизни Византии, всё равно, что-то менялось, каждый раз.

И, вот, мы сейчас говорим о Македонской династии, которая правила Византией — это был, как раз, такой, очень явный расцвет... расцвет перед, наверное, последними кризисами империи, после которых уже...

Д. Казанцев

— Всё верно... всё верно...

А. Пичугин

— ... и латинский захват Константинополя последовал, и падение Константинополя.. всё это уложилось в полтысячи лет... но это уже пошло... там... не взирая на культуру, которая, перед падением Константинополя, пережила очередной расцвет... но, вот, вся совокупность политической и церковной истории — она покатилась вниз.

Но мы сейчас — в династии Македонской, при которой, пока ещё, всё процветало.

Д. Казанцев

— Да, действительно, когда византийская культура, прежде всего, доминировала в Европе безусловно, тогда и византийская экономика доминировала в Европе безусловно. Византийский, собственно говоря, солидус золотой был свободно конвертируемой валютой от Атлантического до Тихого океана — он принимался везде...

А. Пичугин

— Как называлась... деньга?

Д. Казанцев

— Солидус.

А. Пичугин

— Солидус?

Д. Казанцев

— Потом, в позднейшие эпохи, его стали называть «империалом», но это — не совсем одна и та же монета.

Это — золотая монета. Никто больше золотую монету, в то время, не чеканил. Византийцы этим очень гордились, и заслуженно, и, именно с урезания золотой монеты, с уменьшения её массы, на излёте Македонской династии, и начался тот глубокий экономический, а потом и политический, кризис, который, в конце концов, закончился катастрофой. Но...

А. Пичугин

— Я совершенно не разбираюсь в нумизматике... меня всегда это интересовало, и у нас есть даже, вот, с Дмитрием, общий друг-нумизмат, замечательный священник, который в этом очень хорошо разбирается. И я, всегда... когда мы где-то собираемся, я, с удовольствием, наблюдаю за беседами отца Валентина и Дмитрия. Мне это очень интересно... но, для меня, это — тёмный лес.

Д. Казанцев

— Отец Валентин... потрясающе... он, значит, раскладывает на столе монетки, из которых старшая — Крещения Руси. И говорит: «Вот, здесь — серебряная монета — изображён император такой-то... у него усы, как у Чапаева... это император Ираклий, если что... или Константин Погонат. А, вот, здесь уже — и это очень важно для культуры Византии — уже нет императора на монете вообще, но там есть изображение Христа. Вот, в этом сакральном нумизматическом поле, Христос вытесняет таки императоров. Это очень важно для эпохи».

И, вот, когда, условно говоря, эти монеты осязаешь... вот, эта, живая история становится гораздо более понятной и тебе гораздо более осязаемой и в прямом, и в переносном смысле этого слова. И, собственно говоря, эти монеты тоже дают нам понять, а почему, собственно говоря, у князя-то Владимира был не такой большой и выбор. Конечно, он честно выслушал, там, и послов из Персии, и он выслушал послов из Рима, и особо не впечатлился по понятным причинам, и почему он восхитился Византией — это абсолютно понятный, и, может быть, прагматический выбор, и не только обусловленный красотой — безусловной красотой Богослужения в святой Софии, но и красотой всего остального византийского, с чем князю приходилось, в течение жизни, иметь дело. Выбор — очевиден, выбор — логичен. Крещение Руси, если угодно, не могло не состояться.

До этого состоялось Крещение, допустим, Алании — в начале Х века — это, вот, когда христианство перешагнуло Кавказский хребет. До этого — Крещение Великой Моравии — вот, первое грандиозное, собственно говоря, независимое славянское государство. И везде там византийцы приложили свою руку, самым непосредственным образом. Хотя, для них, если мы судим, именно, по византийским хроникам — это были события, сугубо второстепенные. Ну, там... да...

А. Пичугин

— Ну, Крестился ещё кто-то...

Д. Казанцев

— Да... очередные варвары попросили нашего севаста прислать к ним миссионеров. Прислали — замечательно — двигаемся дальше.

И, вот, так Византия жила довольно долго. Для Византии-то куда более значимы были победы над Болгарией. Вот, это — грозный враг, могущественный враг, который столетиями портил кровь империи... наконец-то он завоёван.

А. Пичугин

— Ну... всё-таки, смотрите... Киев и Болгария... кстати, как Болгария времён Македонской династии и Болгария современная на карте сочетаются?

Д. Казанцев

— Ну... Болгария, вот, эта самая, эпохи расцвета — это, примерно, в 4-5 раз больше современной Болгарии. Это — далеко за Дунай... вот, туда, вот... в Венгрию, на Карпаты — это всё Болгария, Болгария, Болгария.

А. Пичугин

— Но... ещё надо помнить, что от Стамбула до границы с современной Болгарией ехать совсем недалеко на машине. Понятней так: для жителей юго-восточной части Болгарии поехать в ближайший город — проще в Стамбул, чем в какой-нибудь Пловдив, например.

Д. Казанцев

— Для понимания византийских реалий — вот, той эпохи, начала Македонской династии — важно понимать, что граница была примерно там же. Для Романа Лакапина — того, которого мы упоминали перед перерывом, действительно, болгарская угроза — это, вот, здесь, вот — враг у ворот!

А. Пичугин

— То есть, надо отодвинуть эту границу...

Д. Казанцев

— Да, и, поэтому... отодвигали границу, в том числе, руками Святослава... знаменитые Никифор Фока, Иоанн Цимисхий... Византии повезло с императорами-администраторами, с императорами-полководцами. Они эту границу отодвигали, и потом власть вернулась уже прямым потомкам Василия I, и, вот, Василий II окончательно ликвидировал Болгарскую государственность, что было последним грандиозным триумфом Византии, после которого в политической истории... очень не сразу, через несколько десятилетий... всё пошло под откос.

Первый звоночек был — это неудачная попытка завоевания Сицилии. Казалось, Сицилия обречена, сейчас туда римляне вернутся, и всё будет хорошо. И они вернулись, собственно говоря, под началом знаменитого полководца эпохи Георгия Маниака... вот, его фамилия стала нарицательной, собственно говоря...

А. Пичугин

— А, это отсюда...

Д. Казанцев

— Отсюда. Да, он — талантливый, такой огромный человек, неистового нрава. А потом, просто, в столице против него стали интриговать и отозвали его, с очередной победоносной кампанией. И он, понимая, что его ждёт, просто поднял восстание. Почти захватил престол, но был случайно убит — буквально, вот, на пороге власти. По официальной версии — стрела в него попала. Что там было на самом деле, не вполне понятно.

И, в общем, эта, вот, борьба за власть, в очередной раз, привела Византию на порог катастрофы, и катастрофа — случилась.

Да, понятное дело, что прологом-то к этой катастрофе стали, конечно, изнурительные победы Василия II. Тот самый Василий II, который крестил Русь, который выдал свою сестру за Владимира — ну, в качестве определённого отступного за варяжскую гвардию. Которую Владимир ему прислал, и, там, в течение ста лет... даже больше... двухсот лет... условные варяги — на самом деле, сначала русские, потом англичане, были, вот, такой, личной гвардией... именно, такой... «швейцарской гвардией» императора.

Тот самый Василий II, который завоевал Болгарию, который держал в страхе Восточный арабский мир — он, конечно, истощил казну своими победами, как Юстиниан за полтысячелетия до него, и, потихонечку, империя стала приходить в упадок. И, допустим, Василий принял одно катастрофическое решение, связанное с Италией, которое стоило империи потом жизни.

А. Пичугин

— Ну, давайте, всё-таки, до этого дойдём... а пока мы говорим про расцвет... что — с Церковью? Ну, помимо патриарха... вот... бытовая жизнь Церкви... того времени.

Д. Казанцев

— А, вот, с Церковью — ситуация очень парадоксальная. С одной стороны, византийский культ, византийские церковные порядки, даже номоканоны — это образец для подражания всего мира. Христианского мира. Даже, вот, Западный мир, который находится на пороге раскола... ну, вот... ещё там Михаил Керуларий не пострижен в монахи... и, тем не менее, и в Риме, и, понятное дело, на Балканах, на Руси все, вот, эти, вот, византийские образцы заимствуют, по мере возможности.

А, с другой стороны, если мы читаем самих хронистов византийских, они отзываются о своих современниках отнюдь не лестными словами.

И мы, вот, видим этот глубокий разрыв, катастрофический, между замечательной обрядовостью и реальностью жизни, которая, казалось бы, в христианском государстве от христианских идеалов очень далека.

Это было бы извинительно, там, для диких франков каких-нибудь, которые... ну... просто — дикие. Поэтому, понятно, что учение Христа не может в их быт... вот... проникнуть. Но здесь — древняя цивилизация, которая номинально много раз присягала на верность Евангелию, на самом деле, в повседневной жизни, от Евангелия максимально далека. И в нравственном плане... там... в брачно-семейных отношениях... в гражданских... в каких угодно отношениях. Я не хочу цитировать этот отрывок — он... такой... не для подростковых ушей... но, вот... византийский обыватель — византийский богослов — не стесняется в выражениях, характеризуя нравственное состояние своих современников.

А. Пичугин

— Но... литература того времени — она наполнена памфлетами в адрес духовенства, причём, в абсолютно православной империи. И это, кстати, признак православной империи, так, как духовенство — это часть общества... это, в какой-то мере, чиновники... нельзя, наверное, назвать чиновником священника из небольшого приходского храма где-нибудь в окрестностях Константинополя, но, если речь идёт о священнике из Святой Софии, то...

Во-первых, это, фактически, наёмные люди, которые пришли в клир из разных совершенно профессий. Кто-то был моряком, кто-то был торговцем чем-то на константинопольском рынке поблизости... и каждый из них... мы сейчас будем говорить про «метанойю», про то, что это у них какой-то слом мышления произошёл, и они решили посвятить свою жизнь Богу... но, часто, их, вот, эти походы в духовенство были достаточно прагматичными, поскольку положение священника в Святой Софии было явно лучше положения торговца...

Метанойя имела место? Вполне могла. Это, действительно, могло быть какое-то их озарение религиозное... Бог каждого призывает по-своему — в том числе, и таким образом. Человек видит, что он большее применение себе найдёт в клире Святой Софии. Но... про этих людей не стыдились писать памфлеты... мы бы сейчас сказали, что они антирелигиозные, а они были, вполне себе возможные в православной империи Византии.

Д. Казанцев

— Для метанойи, разумеется, было пространство и в Византии. И мы можем найти и свидетельства такого. Но... могла метанойя с конкретным священнослужителем и не произойти — не нужно чудо вменять в обязанность Богу. В этом плане, духовенство — византийское, разумеется — не всегда было чиновниками, но всегда было срезом общества. Вот, насколько сложным, многогранным было византийское общество, настолько сложным и неоднородным было и его духовенство.

Есть замечательный образ... не мой, кстати говоря... о том, что в Византийской империи — вот, к империи Х века это относится в полной мере — как в гардеробе Большого театра, можно найти рясу святого, а можно — робу палача. Всё это в одной империи было, безусловно. Но, при этом, именно в эту эпоху, нам нужно уделить особое внимание жизни и роли монашества в империи.

А. Пичугин

— Ой... да, кстати... вот, про это...

Д. Казанцев

— Пережив кризисы VII века, пережив противостояние с императорами Македонской династии, византийские монахи, уж точно, становятся корпорацией — довольно влиятельной корпорацией, корпорацией, которая имеет большое значение для складывания и духовной, и светской жизни империи. И, вот, все те правила, по которым Православная церковь живёт в следующую тысячу лет — бытовые правила, нормы постов, канонов, молитв — они складываются в очень краткую историческую эпоху... относительно краткую... там... 100-150 лет во времена Македонской династии... в очень компактном географическом центре — собственно говоря, на Босфоре, вдоль Феодосиевых стен, в Студийском монастыре...

А. Пичугин

— От которого — только руины сейчас...

Д. Казанцев

— ... от которого остались только руины, и не каждый их сходу найдёт. Но, вот, то, что в этих стенах было написано — вот, мы... собственно, скоро у нас будет Великий пост, и мы будем вспоминать. Это не византийский устав поста, это — устав поста конкретного, влиятельного, знаменитого, но одного столичного монастыря, который постепенно...

А. Пичугин

— Вот, мы — живём в перспективе этого устава.

Д. Казанцев

— Да, мы живём в перспективе этого устава. Хотя, он был написан в других исторических, климатических, кулинарных и иных условиях — для нас это норма.

Более того, мы должны понимать, что для Византии монастырь — это не только место уединения и молитвы. Это совсем, вот, не те монастыри, которые были на Синае. Это особый социо-культурный центр.

А. Пичугин

— Напомню, что в гостях у Cветлого радио Дмитрий Казанцев, кандидат юридических наук, эксперт в истории Византии.

Действительно, монастыри — городские, Константинопольские — очень сильно отличались от Синайских монастырей, и, вообще, от удалённых монастырей... там... какой-то провинции Византийской.

От дворца Студийский монастырь — это, наверное, минут 20 пешком. Сейчас от него только руины остались, но... вот... здание есть — руинированное. Когда-то там мечеть была. И, понятно, что устав Студийского монастыря распространился благодаря тому, что Феодор Студит, знаменитый святой наш, был ярким представителем партии противников иконоборцев.

Д. Казанцев

— Абсолютно верно. Да, Феодор Студит, своим личным авторитетом, сделал монастырь, если угодно, знаменитым, и абсолютно заслуженно знаменитым. Но потом, и после Феодора Студита, своё влияние этот монастырь сохранял в течение многих, многих десятилетий.

И не просто так он находился, действительно, в шаговой доступности от дворца. Потому, что монастырь — это не только место молитвы для людей, которые ищут Бога. Это — место заточения для аристократов.

Собственно говоря, совершенно разными могли быть условия жизни в монастыре. Там... мы даже сейчас не говорим — общежительный, необщежительный... но, допустим, какая-нибудь аристократка вполне могла уйти в монастырь со служанкой, а то и не с одной. И это было нормально для Византии.

Там... императоры, при мягком отстранении от власти, ссылались в монастырь. И, понятно, что это была не келья... называлось — «келья»... но это, вот, такой, был... вот... личные покои за монастырскими стенами.

А. Пичугин

— Ну... на Афоне, чаще всего, келья — это тоже не просто комнатка, как, вот... мы привыкли, в наших монастырях — это, вот, комнатка: кровать, стол, окно...

Д. Казанцев

— Кстати, Афон! Вот... очень правильно! И тогда складывается... не сразу складывается... всем нам известный сегодня Афон.

Да, потом, там... чуть более... через сто лет... через двести лет... императоры и династии Комнинов, Палеологов... там... дают Афону дополнительные привилегии... но, всё-таки, классика Афона — это, именно, Македонская династия. И не сразу, вот, эта, вот, монашеская республика стала таковой. С проблемами, с кризисами формировалась, вот, эта изолированность от светского мира, который в первые десятилетия жизни Афонской общины очень иногда драматически, сильно, глубоко проникал в быт монахов. И только потом, собственно говоря, это превратилось в тот Афон, который мы сейчас знаем.

Поэтому, Византийская монашеская жизнь, с одной стороны, влияла на общество очень глубоко, и, с другой стороны, именно в эту эпоху, приобретала те черты, которые нам сейчас известны, как классика, если угодно, монастырского устава, монастырского быта, монастырского благочестия.

Плюс, ещё очень важно понимать одну черту... если для Западной Европы — ну, не сильно образованной в ту эпоху... да, и для Руси — там с образованием, наверное, было чуть получше всё... но не принципиально... монастырь — это абсолютный, неоспоримый монополист в сфере знания. Какие-то книги сохраняются только в монастыре, и больше нигде.

В Византии такого не было. Монастырь — это интеллектуальный центр... университет — это интеллектуальный центр... дворец — это интеллектуальный центр... и, поэтому, в Византии монастыри развивались, в том числе, и потому — интеллектуально, имеется в виду, — что им нужно было постоянно выдерживать конкуренцию со светскими интеллектуалами.

Михаил Псёлл — знаменитый, знаковый философ для той эпохи...

А. Пичугин

— Тут нужно пояснение...

Д. Казанцев

— ... знаковый философ, который представлял из собой, типа, византийского энциклопедиста. Это такой чиновник — чиновник дворца, — который с детства учился, и потом сам, собственно говоря, умел учить. Более того, он записывал те знания, которые казались ему важными. Это... ну, я не знаю... может быть, Леонардо да Винчи византийский. Ну, может, и не Леонардо да Винчи, но... такой... Аристотель. Вот, Аристотель, собственно говоря, Македонской династии.

Чиновник, он участвовал во дворцовых интригах, он их тоже зафиксировал все. Историк, мыслитель. Ну, тогда не была наука унитарная от точной науки отделена — поэтому, учёный, по большому счёту. Но — абсолютно светский человек. Может быть, слишком громко — назвать его безбожником, но — максимально секулярный.

И, вот, с ним — не абы с кем... не с каким-то, там, пришлым эскапистом, а, вот, с одним из ведущих чиновников империи, с ведущим мыслителем империи, ведущие монахи должны были дискутировать. Причём, на равных, без каких бы то ни было поблажек.

И, вот, Михаил Псёлл — вот, такой, вот, яркий интеллектуал... он же был такой не один — это целый кружок вокруг него сложился во дворце. Во многих крупных городах были свои «Псёллы». Византийская культура, которая сегодня нам кажется сугубо религиозной, дала нам вершины религиозности ровно потому, что она была максимально светской. Допустим, куда более светской, секулярной, чем культура Западной Европы того времени.

Именно в этом сложном взаимодействии, именно в этой сложной конкуренции и рождался тот образец церковных уставов, церковного благочестия и, в конце концов, чинопоследования Богослужения, который мы знаем сейчас.

А. Пичугин

— Ну, чинопоследование — это, всё-таки... такая... продолжительная история.

Д. Казанцев

— Да, безусловно... он не тогда возник... он, наверное, оформился, фактически, в своих формах, тогда только... действительно, формирование православного Богослужения — это, наверное, всё предыдущее тысячелетие. Но, тем не менее, многие уставы... там... «Типикон» тот же самый... какой-нибудь «Номоканон»... ну... плюс-минус...

А. Пичугин

— Да, безусловно... конечно...

Д. Казанцев

— Это — детище Македонской эпохи.

А. Пичугин

— Другое дело... любопытно, что... у нас Студийский устав возведён в абсолют... тогда, как в греческих церквях... там уже он не используется. Ну, по крайней мере, его значимость в приходских храмах — сильно ниже.

Д. Казанцев

— Потому, что для греческой традиции... вообще, для балканской традиции... ну... насколько я, мельком, посмотрел всё это дело... всегда был свойственен плюрализм уставов.

То есть, есть несколько уставов равноавторитетных монастырей. Есть несколько традиций — там... годового круга... бытовых каких-то моментов. И, вот, эти традиции используются — в одних храмах такие, в других — такие, и все они являются православными традициями, освящёнными авторитетом византийского монашества.

А. Пичугин

— Но речь идёт о Типиконе Виолакиса, который... вот... с середины XIX века прочно вошёл в обиход, в приходскую жизнь европейских греческих церквей. Вот... там... я — не специалист, в данном случае, в Литургике, но... так, как эта тема меня интересует, я знаю про Типикон Виолакиса. Мне, просто, сложно его сравнивать со Студийским уставом... ну, и с другими уставами... поскольку... тут нужен эксперт.

Д. Казанцев

— Да, действительно... не будем сейчас уходить глубоко в какие-то отдельные моменты регулирования вопросов... там... богослужебного круга или богослужебного быта. Но, главное, нам понимать то, что, вот, этот грандиозный ренессанс Македонской эпохи, который начинался от политической сферы — он пронизывает собою все аспекты жизни общества. Искусство, архитектуру, быт, и, в том числе, сферу Богослужения.

Если мы говорим про какие-то сугубо бытовые вещи, то... вот, я вспоминаю много раз про вилку, допустим... византийская вилка в ту эпоху, через Венецию, проникла в быт Западной Европы, потом и Восточной. Ну, не только же вилка... Это, собственно говоря, и зеркала, это и парфюмерия, это и медицина... много-много чего такого, что снова Европа получила возможность заимствовать из византийского обихода.

Но если мы говорим про политический обиход, то, вот, здесь, опять же, всё очень двойственно. С одной стороны, императоры — как носители верховной власти, попечители Церкви, защитники общества — по внешним признакам, становятся абсолютными, такими, вот, самодержцами. Классические, вот, позднеримские формы, в виде сената, собрания аристократов, в виде политических партий столичных жителей — они сохраняются... ну... как такие, вот... ритуальные проявления имитации политики. Да, сенаты участвуют в церемониальных выходах императора... да, главы партий участвуют в церемониальных выходах... всё это очень чётко урегулировано, всё с такой... с подробностью болезненной описано Константином Багрянородным, которому нечем было заниматься в первую половину жизни, пока за него власть... вот... собственно... Роман Лакапин, Никифор Фока выполнял — вот, он записывал, значит, это дело.

Но, с другой стороны, император, как мы видим на практике, остаётся вовлечённым в сложную систему взаимодействия с иными центрами тяжести. Он не становится независимым в своих решениях. Он должен учитывать не «де юро», но всегда «де факто», и интересы Церкви, и интересы армии, и интересы обывателей, и интересы новой прослойки крупных землевладельцев. Мы их не можем назвать феодалами в западно-европейском смысле этого слова, но, тем не менее, в Византии появляются свои магнаты, которые потом уже, при следующей династии, приберут таки власть к рукам.

И, вот, эта, вот, политическая динамика, с одной стороны, и, с другой стороны, постоянный интерес византийского обывателя к политике — это та черта, которая сопровождает империю на протяжение всей её истории. Но которая особенно выпукла именно во времена Македонской династии, когда, при внешней политической стабильности, мы видим очень яркую, очень активную политическую динамику внутри столицы, которая даёт о себе знать при каждом малейшем кризисе, при каждом малейшем дисбалансе, при каждом противоречии императора со своим народом.

А. Пичугин

— Спасибо большое!

Вот, мы поговорили о периоде расцвета... очередного расцвета Византийской империи, который — логично, что сменяется кризисом... последним, наверное, крупным кризисом Византии.

Уже это — XI век, я так понимаю... и тут-то, кстати, начинается и наша с вами история — древнерусская, которая попадает, вот, на этот кризис Византии. Но об этом мы, я думаю, завтра подробнее поговорим с Дмитрием Казанцевым, кандидатом юридических наук и экспертом по истории и культуре Византии.

Спасибо! До встречи!

Д. Казанцев

— До завтра, дорогие друзья!

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Образы женщин в творчестве А.П. Чехова». Ирина Мелентьева
• Светлый вечер с Владимиром Легойдой
• «Образы женщин в творчестве Н.С. Лескова». Ирина Мелентьева