«Образы женщин в творчестве А.П. Чехова». Ирина Мелентьева

У нас в студии была кандидат филологических наук, доцент историко-филологического факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета Ирина Мелентьева.

Разговор шел о женских образах в произведениях Антона Павловича Чехова, в частности, об Ольге Племянниковой из рассказа «Душечка», об Ариадне из рассказа «Ариадна», об Ольге Дымовой из рассказа «Попрыгунья», об Анне Сергеевне фон Дидериц из рассказа «Дама с собачкой», а также об Анне из рассказа «Анна на шее». Мы размышляли, почему в творчестве Чехова много скорее отрицательных примеров поведения героев — и какие выводы из этого может сделать современный читатель.

Этой программой мы завершаем цикл из пяти бесед, посвященных образам женщин в Священном Писании и русской литературе.

Первая беседа с архим. Симеоном (Томачинским) была посвящена образам женщин в Евангелии (эфир 04.05.2026)

Вторая беседа с Алексеем Варламовым была посвящена образам женщин в творчестве А.С. Пушкина (эфир 05.05.2026)

Третья беседа с Ириной Мелентьевой была посвящена образам женщин в творчестве И.С. Тургенева (эфир 06.05.2026)

Четвертая беседа с Ириной Мелентьевой была посвящена образам женщин в творчестве Н.С. Лескова (эфир 07.05.2026)

Ведущая: Алла Митрофанова

---

Алла Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, дорогие друзья, здравствуйте. Продолжается цикл бесед, посвященных женщинам в классической русской литературе, женским образам.

Сегодня в фокусе внимания у нас будут героини Антона Павловича Чехова. В нашей студии Ирина Евгеньевна Мелентьева — доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета и Государственного Института Русского Языка имени А.С.Пушкина. Ирина Евгеньевна, здравствуйте.

Ирина Мелентьева

— Здравствуйте, я очень рада снова быть здесь.

Алла Митрофанова

— Я как рада тоже нашему марафону, мини-марафону. Вы знаете, поскольку мы с Вами поговорили о Тургеневе, о Лескове, о Чехове, до этого с Алексеем Николаевичем Варламовым поговорили о Пушкине, его героинях.

И, конечно же, тема-то женская этим не исчерпывается, совершенно. Я уже предвкушаю, что мы сегодня ставим многоточие, а потом как-нибудь подхватимся.

Ирина Мелентьева

— Еще соберемся на большой марафон.

Алла Митрофанова

— На большой марафон с гигантами уровня Льва Николаевича Толстого. Вот когда будет нам «весело».

Ирина Мелентьева

— Я думаю, мы сегодня все-таки Толстого «царапнем».

Алла Митрофанова

— Вы знаете, героини Чехова, в частности, Вами предложенные для обсуждения — Душечка, Ариадна, Попрыгунья, Дама с собачкой, может быть, за исключением «Дамы с собачкой» — когда читаешь эти рассказы, повести, иногда посещает ощущение, что Чехов, Толстым «укушенный», пишет, либо ты внутри какой-то программы «В мире животных». ..

Ирина Мелентьева

— А еще Лесковым и Тургеневым.

Алла Митрофанова

— А еще Лесковым тоже, да. И Тургеневым. Но при этом мы понимаем, что Чехов — это очень сложно организованный автор. У него очень сложно и многослойно организованный текст. И то, что на поверхности кажется таким простым, казалось бы, легко воспринимаемым, на поверку оказывается надводной частью айсберга. А там под водой столько всего! Телеграфный стиль Хэмингуэя сразу приходит на ум, когда, казалось бы, там просто перебрасываются люди какими-то репликами. Люди просто сидят, пьют чай, и в этот момент рушится их судьба.

Но Чехов не только про то, как судьбы рушатся. Чехов во многом про то, к чему мы призваны, Господом Богом призваны. Вот по факту рождения в человеческой природе. И как мы эти дарования можем сами загасить. И как следствие, дальше уже ваша читательская работа: что предпринять, чтобы этого не случилось? И все эти повести, все эти рассказы, мне кажется, отчасти на это указывают: какое богатство — женская природа, быть женщиной — великий шаг. С одной стороны. А с другой стороны, как мы порой этим богатством, разбазариваясь...

Ирина Мелентьева

— И это сводить с ума оказывается не геройством, а какой-то пошлостью.

Алла Митрофанова

— Вот именно. Во что это может вырождаться, когда лишено вот этого божественного начала. Так что разговор о Чехове — разговор непростой. Но читать всё это подряд, должна я Вам сказать. ..Сидела, когда готовилась к нашей встрече, естественно, подряд. У меня были «Душечка», «Ариадна», «Попрыгунья», «Анна на шее» там же. Читать всё это подряд — это как смотреть «В мире животных». Думаешь: «Господи, неужели я, правда, такая?»

Ирина Мелентьева

— Да, очень интересно. Я вспоминаю одну реплику, давно-давно, ещё в начале 2000-х годов, одной студентки Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, когда она прочитала весь этот ряд, там что-то ещё было. И я спросила, что объединяет всех этих женских персонажей? И одна очень хорошая девочка сказала, что они все падшие. Я не ожидала. Но это ж правда, да? То есть один из вариантов прочтения. С точки зрения житейской логики...

Алла Митрофанова

— «Падшие» — она имела в виду?

Ирина Мелентьева

— Что всё это женщины, которые изменили мужу или согрешили, причём грубо телесно.

Алла Митрофанова

— Я-то как раз другое себе сразу представила и подумала, какой интересный ответ порой ребёнок может дать. «Падшие» — в смысле: какой может стать женская природа в результате грехопадения, если с последствиями грехопадения мы ничего не пытаемся предпринять. И вот тогда и получаются у нас и Душечка, и Ариадна, и Попрыгунья. И Анна на шее, казалось бы, изначально светлая и возвышенная, а потом начинает очень хорошо понимать, разбираться, как ей мужа своего использовать. Это не значит, что муж у неё прекрасный, хороший. Нет, ни в коем случае. Он там омерзительным типом вообще написан.

Ирина Мелентьева

— Получается, сломали.

Алла Митрофанова

— Да, как люди используют друг друга. Понимаете, ни о какой любви уже там речи быть не может.

Ирина Мелентьева

— Причём никому. Она же выходила замуж, чтобы помочь отцу и братьям, и в итоге — нет. То есть, вроде бы, доброе намерение: она предаёт себя, и будет польза её семье — и ничего не получилось.

Алла Митрофанова

— Давайте-ка мы, обращаясь к каждому из этих текстов, будем напоминать, о чём речь, фабулу, чтобы нашим слушателям было проще. Потому что наверняка не у всех в оперативной памяти эти тексты лежат.

Ирина Мелентьева

— Конечно, конечно. Я бы начала с «Душечки». Тем более вчера, Алла Сергеевна, Вы очень хорошо назвали одного из персонажей Лескова, причём мужского персонажа, «Душечка какая-то». Это у нас Нестор Долинский, который «скитался» по женщинам — от одной перекидывался к другой.

«Душечка» — это рассказ очень небольшой. Его проходят в школе, буквально, несколько страниц. Её написал в 1898 году Чехов. Опубликована в 1899 году. То есть рубеж веков. Краткое содержание. Девушка Оленька Племянникова живёт жизнью сердца. Только сердца. И она всегда кого-либо любит. До того, как она встретила своего первого мужа, она любила тётю, учителя, папашу, ещё что-то. И вот как-то она их любила. Они были её кумирами. Ну, и потом от этой любви ничего не оставалось. И вот она встречает человека по смешной фамилии Кукин. Это театральный деятель. Говоря по-русски, «антрепренёр». Именно это слово употребляет Чехов в этом рассказе. И этот антрепренёр рассказывает, что он ставит в театре. И говорит о высоком искусстве. При этом говорит о том, что ставит оперетку. И говорит: «Это прекрасное высокое искусство, а люди любят одну пошлость».

Алла Митрофанова

— Читатели уже хихикают.

Ирина Мелентьева

— Читатели уже хихикают. «Фауст наизнанку». «Приходите к нам. Мы ставим сегодня „Фауст наизнанку“. А не всю эту пошлость». И Оленька становится... Причём у этой Оленьки есть суперспособность: на всех, кто на неё смотрит, она производит неизгладимое впечатление. Они говорят: «Милая, душечка». А мы уже с Вами знаем, что слово «милая» — это жаргон сентименталистский. И вот это мягкое, детское, такое приятное, женственное — «милая». Мы вчера-позавчера говорили о Фенечке — героине романа «Отцы и дети». Вчера, по-моему, про сентиментализм мы не говорили. Но неважно.

И здесь этот образ вполне простой женщины, простой девушки, на которую очень приятно смотреть. Душечка — милая, приятная, полненькая, привлекающая внимание. И особенно она расцветает, сияет, когда кого-то любит. А любит она беспрестанно, поэтому постоянно сияет. В общем, такое вот, вполне себе, качество.

Алла Митрофанова

— Два раза она выходила замуж, дважды перенимала интересы всех её мужей. А мужья очень разные. Первый, уже упомянутый Вами, антрепренер. Второй лесоторговец.

Потом у неё будут романтические отношения с ветеринаром.

И вот она последовательно и всем сердцем отдаётся. Сначала антрепризе, потом лесозаготовкам, потом, соответственно, ветеринарному мастерству, служению.

Ирина Мелентьева

— «Чума на рогатом скоте».

Алла Митрофанова

— Да, да, да. Причём настолько беззастенчиво она меняет вектор своих интересов вслед за тем, как приходят в её жизнь эти новые люди.

Ирина Мелентьева

— Да, ей совершенно не стыдно.

Алла Митрофанова

— Читатели буквально с первой же страницы задаются вопросом: а она-то сама где здесь, в этом во всём? Эмпатия — замечательное свойство. Уметь сопереживать, входить в жизнь другого человека, входить в его интересы, чувствовать его интересы как свои — замечательно, очень хорошо, но ты-то здесь в чём?

И вот получается, когда она остаётся одна, как «Сбежавшая невеста» — был такой фильм.

Ирина Мелентьева

— Её нет.

Алла Митрофанова

— Да, её самой нет. Она не знает, что она хочет, чего она не хочет. Она не умеет сама думать. Чехов об этом пишет, в общем, открытым текстом. То есть она умеет только об кого-то...

Ирина Мелентьева

— Загораться.

Алла Митрофанова

— Загораться. А сама по себе, как человек, не актуализирована. И вот это, на самом деле, страшно.

Ирина Мелентьева

— Да, да. Абсолютная пустота. И мало того, время перестаёт течь в её жизни без того, чтобы... Ну, когда она никого не любит, а у неё это случилось однажды, время перестаёт течь. Она не только ничего не хочет, а ещё и время просто уже не существует. Она никто, времени нет.

Алла Митрофанова

— Но только это не та вечность, где Господь...

Ирина Мелентьева

— А это дурная бесконечность.

И рассказ с открытым финалом. И последняя любовь, о которой мы узнаём, отличается от всех «любвей» предыдущих. Это любовь материнская. У неё на руках оказывается сын ветеринара, о котором некому заботиться.

Там мать как-то... Обратите внимание, мать-то «худая, стриженая, некрасивая женщина». А стриженая-то у нас нигилистка. Какая-то эмансипе кинула ребёночка и исчезла в неизвестном направлении. И «Душечка» эта, Оленька, начинает заботиться об этом мальчике. Мальчика зовут Саша. Саша идёт в гимназию. И наконец-то у неё появилось своё мнение, как опять появилось своё мнение. Она начинает транслировать то, что говорит и думает Саша. И совершенно замечательно идёт за ним. И опять она высокая и полная, она перестаёт быть худой, что в этой системе координат плохо. И единственный страх, который у неё есть, что этого ребёночка отнимут. Она постоянно ждёт какого-то известия.

В материнской любви она расцветает. И тут интересный такой момент. Конфликт интерпретаций. Чехов — это тончайшая материя, которой коснёшься — порвётся. Чехов — это тот автор, которого нельзя разложить в табличку. То есть разложи, только это не Чехов уже будет. Это будет кто-то, это будет табличка. Это будет не Чехов. И он весь на каких-то нюансах, нюансиках. И неоднозначный писатель. Многозначный. Он требует комплексного подход и с разных сторон. Как такой стереоскопический взгляд. И он сам очень не любил, когда интерпретировали его тексты однозначно. Вот конкретно «Душечка» — действительно, очень знаковый текст. Это тот текст, который весь XX век, весь XXI век изучали в школе. И мало того, фактически весь XX век изучали с точки зрения Владимира Ильича Ленина.

Почему Ленин? Почему вообще его интерпретация так важна для XX века? Дело в том, что фактически весь XX век, то есть с 20-х годов до 90-х — 70 лет — это очень много, много поколений воспитано. В школе всё давалось через Ленина.

Алла Митрофанова

— Через призму классовой борьбы.

Ирина Мелентьева

— Тексты Ленина «канонизировались», и если он про кого-то что-то сказал, так оно и следует.

Алла Митрофанова

— Вы знаете, ужас в том, что следы этой «канонизации» обнаруживаются и сейчас в сознании уже современных студентов.

Ирина Мелентьева

— Только они канонизируют кого-то ещё.

Алла Митрофанова

— Ну, у них Белинский там канонизирован. Они даже не знают, чьими лозунгами они говорят. И любая попытка сдвинуть их с заранее проложенных рельс известных ответов на любые вопросы, к сожалению, оказывается провальной, потому что ...

Ирина Мелентьева

— Удобно.

Алла Митрофанова

— Да, удобно, что вот здесь у нас «лишний человек», здесь у нас «маленький человек», здесь кто-то ещё — заранее готовые шаблоны у людей сложены в голове. И, да, это беда. Я говорю: «Подождите, а сами-то вы что думаете? А сами-то включите в мозгу критическое мышление, прокачайте».

Ирина Мелентьева

— «Я, — говорит, — об этом не думаю».

И у Ленина было два знаковых произведения Чехова, о которых он сказал — это «Душечка» и «Ионыч». Они давались 100% по-ленински.

«Душечка» — это символ пошлости. И всегда, когда говорилось в школе о «Душечке» Чехова, сначала шёл Ленин, и ты-школьник, не мог, ты-учитель не мог, преподаватель ВУЗа, студент, исследователь — не мог выйти за Ленина. Ты должен был сказать: «Великий Ленин сказал то-то». И дальше под его концепцию всё это выстраивать.

И «Душечка» в школе давалась только как пустое, однозначно пустое существо, которое не наполнено содержанием и вращает головой туда-сюда, потому что она глупа. «Душечка» — это клеймо, потому что так сказал Ленин.

Что же говорил Чехов и наш «друг» Лев Толстой? Так, Максим Горький вспоминал, как Лев Толстой, по-моему, это был Крым, по-моему, это была Гаспра — это было то время, когда Лев Толстой сильно заболел, и как-то все русские писатели там случайно-неслучайно оказались рядом с ним и сидели у его постели, и даже Чехов, который тоже, собственно, был больной человек, и все очень переживали, что Лев Толстой сейчас умрёт, а они останутся. Ну, Толстой выжил, Чехова пережил.

Алла Митрофанова

— Прожил ещё несколько лет, 1902-й, что ли, год, я помню.

Ирина Мелентьева

— «Душечка» уже написана, все её обсуждают, и Толстой вот в этой компании, такой тёплой компании писателей — там Горький, Чехов, Толстой и другие — Толстой хвалит «Душечку» и говорит примерно так: «Как прекрасно Вы, Антон Павлович, изобразили идеал женщины», а Горький записывает. У Чехова в тот день была температура, у него были красные щёки, опять же, румянец этот красный, и это тоже момент: от температуры или от чего-то другого — уже вопрос. И Чехов как-то мялся, ему не нравилось то, что говорит Толстой, и он говорил: «Там опечатки, там опечатки».

Итак, вот мы видим два полярных мнения — товарищ Ленин и...

Алла Митрофанова

— ...граф Лев Николаевич Толстой.

Ирина Мелентьева

— Лев Толстой — «идеал», Ленин говорит о том, что это «фу», и абсолютная пустота, и символ пошлости. И Горький, как наблюдатель за ситуацией. Но Толстой не был бы Толстым, если бы не оставил сам письменных текстов.

Когда Чехов умер, а Чехов умер, напомню, в 1904 году, Толстой сделал такой сборник, который назывался «Круг чтения». Типа «Четьи миней» — годовой круг на каждый день года, какое-то произведение, по каким-то принципам отобранное. И так как Толстому очень нравилась «Душечка», то он включил туда и «Душечку». Но он же понимает — текст неоднозначный. И для того чтобы все понимали, как нужно интерпретировать, он написал послесловие. И в 1906 году выходит этот «Круг чтения» с этим самым послесловием Толстого к «Душечке». И это послесловие совершенно невероятное.

И сейчас я расскажу, что там было. Тоже несколько страниц. Причем, конечно же, это и о Чехове, и о Толстом, и вообще о жизни. Толстой сразу говорит о том, что Чехов, как библейский пророк Валаам, хотел проклясть, но благословил. И эту библейскую ситуацию, как пророк, хочет проклясть, потому что ему заплатили, но он вынужден благословить, потому что такова воля Божия.

И далее обращение к высокому авторитету — Библии. Значит, он свое мнение высоким авторитетом Библии припечатывает. Второе. Очень интересный момент, как раз связанный со временем создания — интерес к бессознательному, интерес к творчеству, сделанному бессознательным. Толстой пишет: «Рассказ этот такой прекрасный, потому что вышел бессознательно». Ну хорошо, Чехов уже умер, уже говори все, что хочешь. Причем, опять же, мы же сейчас так согласимся с этим, что творчество в каком-то смысле бессознательно. Ты хотел сказать одно, а что сказалось... Несколько дней назад мы говорили о Тургеневе, который хотел сказать одно...

Алла Митрофанова

— ...«Я атеист». И пишет «Живые мощи» — абсолютно святочную историю.

Ирина Мелентьева

— Опять же, здесь Толстой прав. Гений. Гений-«душнила», ничего не поделаешь. Мы с Вами к нему именно так относимся. Он и гений, и «душнила».

Алла Митрофанова

— И мы его любим.

Ирина Мелентьева

— Мы и восторгаемся, и плачем, тут масса всего. Так вот, Толстой говорит о том, что «Душечка» — это идеал женщины, обратите внимание, не человека.

Алла Митрофанова

— Для Толстого это, кстати, принципиальный момент. Он в эпилоге к «Войне и миру» акцентирует внимание на том, что «Наташа стала плодовитой самкой». Это цитата.

Ирина Мелентьева

— Это здорово, это хорошо.

Алла Митрофанова

— Да, и с его точки зрения, это замечательно, потому что, наконец-то она начала выполнять свое предназначение.

Ирина Мелентьева

— И это ее хорошо характеризует.

Алла Митрофанова

— Да, хорошо характеризует. Дело в том, что там у Толстого вообще очень сложный философский заход, по-моему, на Шопенгауэра замешанный в «Войне и мире», где он объясняет, что у человека нет никакой свободной воли, что все предначертано, все уже предписано, все уже, так сказать, за нас кем-то продумано, и наша задача просто попадать в правильное время, в правильные места, и делать то, что соответствовало бы предписанным для нас вот этим самым шагам, а не дурить от своей головы.

Ирина Мелентьева

— Предопределенность такая.

Алла Митрофанова

— Да, предопределенность. Чем раньше человек поймет, что нет у него никакой свободной воли, тем лучше будет для него.

И, соответственно, ни Наполеон у него, ни один преступник ответственности, получается, за свои действия не несет, потому что он просто вписывался неким абстрактным Абсолютом, который заменяет место Бога в этой системе координат, предписанные действия. И Наташа — ее задача быть самкой.

Ирина Мелентьева

— Она там, помните, «она не удостаивает быть умной» — это, опять же, ее хорошо характеризует.

Алла Митрофанова

— Да, а потом еще в конце четвертого тома, перед эпилогом, но в конце четвертого тома: «Наташа слушала Пьера как настоящая женщина». В скобках он поясняет — «Не как умная женщина, а как настоящая женщина». Это к слову о том, почему Толстой, вполне возможно, так Душечку характеризует.

Ирина Мелентьева

— Так вот, и он что выделяет? Выделяет ее способность любить. Любить — это самое главное в женщине. «Мы обойдемся, — пишет Толстой, — без женщин-телеграфисток, без женщин-писательниц, и так далее. Но без женщин, которые любят, мы не сможем обойтись. Ни один мужчина этого не может. Ни один», — пишет Толстой. И таким образом, женщина выше мужчины, потому что в ней огромное богатство любви закладывается.

И еще забавный такой момент. Толстой еще раз возвращается к тому, почему же у Чехова так все получилось. Почему он думал об одном...

Алла Митрофанова

— А Толстой-то лучше знает, что Чехов думал!

Ирина Мелентьева

— Естественно, мне тоже так кажется.

Так вот, и Толстой говорит, что Чехов сфокусировался на чем-то одном, и в итоге он в него и попал. Он хотел показать женщину именно с тем, что она все время любит, но он хотел сказать об этом как о негативном качестве, а получилось сказать как о самом прекрасном, по мнению Толстого. И Толстой приводит пример из собственной жизни. И этим, собственно, завершается этот маленький текст. Толстой рассказывает, как он учился кататься на велосипеде.

Алла Митрофанова

— И вот так получается, что «Душечка» у нас вырастает в настоящий архетип.

Ирина Мелентьева

— Так и есть.

Алла Митрофанова

— И Лев Николаевич Толстой говорит о том, что она как раз идеал женщины, и вспоминает, чтобы подкрепить свой тезис, случай из собственной жизни.

Ирина Мелентьева

— Но сначала я вспомню один рассказ, в котором Чехов говорит о том, как возмущает «человека в футляре», учителя такого зашоренного, что женщина катается на велосипеде. Помните, да, «человек в футляре» видит, как предполагаемая его невеста катается на велосипеде — его это страшно возмущает? Это как раз к тому, что велосипед, вполне себе, такое модное увлечение. Ну, с чем сейчас можно сравнить? С электросамокатами?

Алла Митрофанова

— Вполне. Скейтборд, наверное, пройденный этап.

Ирина Мелентьева

— Моноколесо все-таки.

Алла Митрофанова

— Да, пожалуй.

Ирина Мелентьева

— Толстому уже было много лет, когда он учился кататься на велосипеде. (Велосипед стоит в музее в Хамовниках. Можно прийти посмотреть, убедиться, что Толстой и велосипед — это не фантазии).

Алла Митрофанова

— Там он тоже учился, и там он тоже врезался в людей. Это вообще...

Ирина Мелентьева

— Причём велосипед такой, мы бы сейчас сказали: «О, это спортивный велосипед, он такой узкий!» Ну, в общем, приходите в музей в Хамовниках.

И Толстой рассказывает о том, как он пошёл в специальный манеж, в котором учился кататься. И в этом манеже был только он и одна дама. Представьте пустой манеж. И Толстой, так как он ещё плоховато владел машиной, смотрел на эту женщину и думал: «Вот бы не задавить. Вот бы не задавить».

Ну, и так он долго думал, представьте себе, она была совершенно на другом конце, так он её догнал и сбил. Толстой, который сбивает дам на велосипеде в манеже! Это не совсем Хармс, да, Лев Толстой сбивал женщин? Но похоже. В принципе, Лев Толстой даёт основания Хармсу для того, чтобы рассказывать интересные истории. Ну вот, и Толстой говорит, что фокус внимания был направлен на это. Он хотел «не», и в итоге сбил. То есть хотел сказать, что это не идеал, а в итоге показал, что идеал. И в кругу Толстого как раз и рассуждали о двух текстах Чехова — противоположных.

«Душечка», как идеальная женщина, и Толстой так всё завернул, что все женщины вокруг Толстого хотели быть «душечками», в общем, милашки. А в противовес была «Ариадна». И существуют всякие разные письма: «Ах, как я хочу быть „душечкой“, но я настоящая Ариадна, ха-ха».

Алла Митрофанова

— Здесь, Ирина Евгеньевна, нам нужно с Вами пояснить, о каком персонаже идёт речь. Ариадна — это, собственно, заглавная героиня другого рассказа Антона Павловича Чехова.

Ирина Мелентьева

— Это 1895 год, чуть более ранний год. Женщина, которая «поедает» мужчин.

Алла Митрофанова

— Да, причём начало, вступление настолько женоненавистническое. Один из героев откровенный женоненавистник. А дальше рассказывается его история, и читателю становится понятно, почему. То есть там вот эти качели: от какого-то неприятия его базовых тезисов мы в итоге переходим к сочувствию этому герою, потому что видим, что с ним сделала женщина, которая стала его избранницей. И сделала она с ним действительно страшные вещи.

Ирина Мелентьева

— Высосала из него все силы, все деньги, даже больше, чем он мог дать. И это, действительно, такая женщина «пожирательница» мужчин. Причём главная её характеристика — она необыкновенной красоты. Чехов даёт нам понять, что это такая красота, которая бывает редко-редко, исключительно. Хорошо в ней внешне абсолютно всё. Но насколько она хороша внешне, настолько она ужасна внутри. Она пустая, там постоянно подчёркивается: она не может любить. Она бы даже хотела, ей бы это даже было интересно. Она даже пытается, она пытается как-то поцеловать этого героя, когда они ещё не близки. А он чувствует, что это без любви. И говорит: «Нет, мне ласки без любви не нужны». И он видит, что ей интересно: «А как это — полюбить?» И она не может, она может только пользоваться. И она пользуется одним мужчиной, другим, третьим. Опять же, открытый финал, скорее всего, она выйдет замуж ещё за кого-нибудь.

Алла Митрофанова

— И вздохнёт с облегчением тот герой, который является рассказчиком всей этой трагической истории собственной жизни.

Ирина Мелентьева

— Причём, опять же, Чехов как конструирует этот образ: он говорит о её красоте, и это постоянно-постоянно-постоянно педалируется. То есть эта красота неизменна, что бы она ни делала. В то же время, удивительный такой момент. Я не случайно сказала — «пожирательница» мужчин — она всё время ест.

Алла Митрофанова

— Причём ест какими-то немыслимыми порциями. Даже среди ночи она просыпается и требует еды.

Ирина Мелентьева

— Причём, там прямо описывается, что она ест очень-очень подробно. То есть всё время она хочет есть.

А помните, какой герой Толстого разлюбил свою жену? Ему не нравилось, как она ела. И мы видим, что Чехов показывает, что она всё время ест, очень много, очень обильно. И как вмещается в неё — в тонкую, изящную, необыкновенно красивую, такое количество еды — совершенно непонятно. То есть это что-то такое, какая-то прорва. И таким образом, метафора того, как она съедает людей.

Она пустая, вот кто пустой-то! И ей нужно наполниться, получается так. Причём ест она неприятно. Перечисляется это огромное количество еды, и это действительно ужасно. Ариадна — это однозначно отрицательный персонаж. При этом Чехов задаётся таким вопросом: но ведь для чего-то дана была эта красота? Что-то было, какая-то была высшая задумка в этой красоте. Почему она так прекрасна? Почему она так привлекательна? Почему любой, кто на неё смотрит, сразу видит эту красоту и тянется к ней? Что это? И вот такая неразгаданная загадка. И в этом Чехов. И опять же, сказать, что Чехов ненавидит женщин? Нет. Чехов не любит красавиц? Нет.

А вот что? Вопрос. И дальше читатель должен думать. «Так-не так? Эдак-не эдак? А кто я? Что ем я?»

Алла Митрофанова

— Вот именно. Мне кажется, что читательский основной рефлекс после того, как ты закрываешь «Душечку», «Ариадну», «Попрыгунью», «Анну на шее»: «А я-то что ем? И как я ем? Не ем ли я случайно людей?» И это же не только эти чеховские тексты так работают. Так работает «Вишнёвый сад», так работают «Три сестры».

Они нас побуждают вглядываться в себя: не обнаружу ли я в себе вот это инфантильное существо, настроенное на потребление, на загребание, на хватательный рефлекс, на что угодно, но не способное отдавать? Или существо, у которого, как Лев Николаевич Толстой про душечку говорил, но есть заповедь «возлюби ближнего как себя»: ты можешь в полноте воспринять и полюбить человека во всей его уникальности, когда ты знаешь, кто ты, или, во всяком случае, стремишься это узнать, потому что во всей полноте тоже как ты познаешь? В каждом человеке есть образ Божий, включая меня. И как я могу это, то, что, по определению, не познаваемо до конца, как я могу это познать, но хотя бы лежать в эту сторону, хотя бы стремиться это сделать! А если ты этого не делаешь, то как же тогда ты будешь врастать или срастаться с другим человеком? Вот тогда и получается, что, кто бы ни оказался на этом месте, тебе будет всё равно, кто это, лишь бы было, кого любить.

Ирина Мелентьева

— Вот, Алла Сергеевна, обратите внимание, насколько «Душечка» сейчас актуальна, особенно условно последние психологические представления о том, какова должна быть семья, что не должно быть полного слияния: я — это я, ты — это ты. Но есть мы. При этом я остаюсь собой, и ты остаёшься собой. И нельзя никого «съесть».

Алла Митрофанова

— Так вот, семья, в идеале — образ отношений внутри Лиц Пресвятой Троицы, где Они Нераздельны и Неслиянны. И какая тут душечка, которая... «Дайте мне человека, чтобы он стал моим смыслом жизни».

Ирина Мелентьева

— Чехов — это такой путь рассуждения. И вот есть душечка, а вот есть Ариадна.

Алла Митрофанова

— А вот есть ещё попрыгунья.

Ирина Мелентьева

— Удивительно, мы стали говорить про еду, и я вспомнила... Почему-то на этом тоже так фиксирована — это тоже интересно — на то, кто как ест в литературе. И что мы видим? Ольга Ивановна отбирает у своего мужа Осипа Дымова еду.

Вы помните? Два эпизода, как минимум.

Алла Митрофанова

— Когда он ужасно голодный, и он надеется, что сейчас он придёт домой. Принёс еду, ко всему прочему. Поужинает с женой.

Ирина Мелентьева

— И отказывается от чая без неё. Несмотря на то что у него голод, несмотря на то что он устал, он отказывается от чая, который предлагают чужие люди, которые думают, что он какой-то посетитель. Тоже это Оленька, посмотрите, и тоже шастают внутри её души какие-то персонажи.

Алла Митрофанова

— Проходимцы.

Ирина Мелентьева

— Да, проходимцы. И она говорит: «Ах, Дымов, как хорошо, что ты приехал, ты сейчас меня выручишь, ну-ка, давай, вот отправься».

Алла Митрофанова

— Это ужасно вообще!

Ирина Мелентьева

— И он наскоро выпил чашку чая, взял какую-то баранку или бублик и пошёл обратно в город...

Алла Митрофанова

— ...чтобы привезти ей платье, чтобы она завтра смогла поехать к кому-то на венчание. Это ужасно.

Ирина Мелентьева

— И ещё один эпизод, это кроме того, что он готовит стол для её гостей, она умиляется талантами своих гостей, а муж её готовит стол и в какой-то момент открывает дверь и говорит: «Пожалуйте закусить». И вот тут она говорит: «О, Дымов, дай я пожму твою честную руку, посмотрите, господа!» (На него, как на собачку какую-то. Посмотрите, а вот у меня пудель какой красивый).

И ещё один эпизод, когда она возвращается после поездки с художником Рябовским.

Алла Митрофанова

— С которым она в итоге изменяет своему мужу.

Ирина Мелентьева

— И она хочет мужу рассказать об этом. Причём, как мы понимаем, это тоже что-то очень литературное и искусственное.

Алла Митрофанова

— Ах, вот она кающаяся грешница!

Ирина Мелентьева

— Что-то в этом роде. И она приходит как раз вовремя — обед.

Он сидит, и Чехов там очень колоритно говорит о том, что «точит нож о вилку». Видно, он голодный, и вот он в предвкушении — стоит рябчик. И тут эта женщина — жена — приезжает, смотрит на него, и он говорит: «Ты, наверное, голодна, вот, пожалуйста». И он отдаёт, любуется, как она ест.

Алла Митрофанова

— Вы знаете, Ирина Евгеньевна, Попрыгунья — это же вообще апогей потребительства, с одной стороны, хотя и Ариадна тоже, и в каком-то смысле, даже и Душечка.

Но ведь это же очень страшная история про то, как Господь тебе даёт сокровище, а ты можешь его прозевать, проглядеть, слить.

Ирина Мелентьева

— Растранжирить.

Алла Митрофанова

— Талант, данный тебе — это настоящее сокровище, вы поженились, это не значит, что вам повезло — и вы друг другу подошли, или вам не повезло — и вы друг другу не подошли. Нет, мы же понимаем, что отношения между мужчиной и женщиной — это труд. Умножение любви — это труд. Это когда мы друг в друга вкладываемся, вкладываемся, вообще, постоянно. Когда у нас есть человек, который только умеет потреблять, и другой, который себя ему отдаёт, отдаёт, отдаёт, с ним в итоге может случиться то, что случилось вот с этим самым мужем Попрыгуньи, Дымовым, который, она же считает, что он...

Ирина Мелентьева

— «Попрыгунья-стрекоза».

Алла Митрофанова

— Да, она считает, что он человек ординарный, а ей важно, чтобы в её гостиной была некая коллекция уникальных людей, разных знаменитостей, художников, музыкантов, кого-то ещё. И она весь круг своего общения составляет именно из таких людей.

Ирина Мелентьева

— А он существует для её удобства.

Алла Митрофанова

— А он для её удобства, чтобы это всё обслуживать, чтобы это всё кормить. И там, опять же, сердце пополам, когда читаешь, как он, уже зная, что она ему изменяла, и он всё ей готов простить, если она с ним сейчас... У него такая радость. Он приходит и говорит, что защитил диссертацию.

Ирина Мелентьева

— Причём он красив в этот момент — он одет особым образом. Он одет так, как одеваются в театре.

Алла Митрофанова

— И его переполняет радость. Он хочет с нею поделиться как с человеком, с которым он живёт под одной крышей. Она ему дорога, он её любит: «Послушай, я защитил диссертацию». «Да? и как там?» — она шпильки в этот момент составляет. И он ей готов рассказать этот момент.

Ирина Мелентьева

— И Чехов пишет, что он бы всё простил, если бы она в этот момент была.

Алла Митрофанова

— Но ей было не до того, потому что она где-то оставила шляпку, и потом, она опаздывала в театр.

Секундочку! В жизни твоего супруга произошло такое грандиозное событие! Он, оказывается... Мы же видели его её глазами всё это время. А он, оказывается, светило медицины! Который вынужден убиваться на трёх работах, чтобы обеспечивать ей эти все шляпки и капризы.

Ирина Мелентьева

— Обратите внимание, мы видим, что это какой-то вариант Базарова другой эпохи. Он там и трупы вскрывает — мы вначале это видели.

Алла Митрофанова

— Он дифтеритную плёнку отсасывает и заражается.

Ирина Мелентьева

— И Чехов, конечно, как наследник Тургенева, об этом тоже не забывает.

Алла Митрофанова

— И как Базаров... Ведь он же там, когда заражается, сознательно себе прививку не ставит. Так и здесь. Мы не знаем. Он, может быть, себе поставил что-то или не поставил. Но просто...

Ирина Мелентьева

— А там, по-моему, это было бесполезно.

Алла Митрофанова

— Там такая форма была, что уже да. Смысл в том, что человек... Как сказать? Человек ведь не умирает, когда он подхватывает какой-то вирус. Организм может сопротивляться.

Ирина Мелентьева

— У него смысла не было жизни.

Алла Митрофанова

— Да, но человек может умереть, когда у него отобрали смысл жизни. И здесь он видит... На протяжении всех лет супружества с этой женщиной его последовательно «стирают». (Это модное нынче слово, я его не люблю, но тут по-другому не скажешь).

Ирина Мелентьева

— Обесценивают. Но здесь Чехов абсолютно актуален в этом смысле. Прямо пример.

Алла Митрофанова

— И он из этих отношений выйти не может, потому что он женат. Это навсегда.

В то время это навсегда.

Ирина Мелентьева

— Это роковое обстоятельство.

Алла Митрофанова

— И жить в этом во всём и тянуть это всё... Это же постоянное унижение. Он тоже дальше не может.

Ирина Мелентьева

— Умный человек — он всё видит.

Алла Митрофанова

— Да, она та, кто в поисках этих уникальных личностей выбила табуретку из-под ног единственного уникального человека, который Господом Богом ей был. Страшное дело вообще.

Ирина Мелентьева

— Как там скажет потом другой человек — «Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье».

Алла Митрофанова

— И опять же, Чехов, мне кажется, в этом во всём абсолютно, не становясь ни на какие табуретки, не надевая белое пальто, как Лев Николаевич Толстой иногда любит делать: «Сейчас объясню, как жить». А Чехов нет. Но это работает так, что ты начинаешь как читатель вообще всю свою жизнь пересматривать на рентгене, под рентгеновскими лучами: не допустила ли я где-то подобного же обесценивания, не приведи Бог? Со мной поделились чем-то важным мои близкие, а я отмахнулась, потому что в этот момент опаздывала куда-то — это страшные вещи. И Чехов эти процессы как раз читателю запускает.

Ирина Мелентьева

— Ещё обратите внимание, Чехов пишет маленькие тексты: «Душечка», «Ариадна», «Попрыгунья», «Дама с собачкой», «Анна на шее».

Они все маленькие, но содержание в них — романное. «Душечка», что — не «Анна Каренина»? Не тянет на «Анну Каренину»? Абсолютно. Можно было распространить, сделать... То есть там такой накал страстей, там такая плотность и мысли, и действия, и описаний. Вполне тянет на роман.

«Попрыгунья» — целая жизнь за несколько страниц. Это было то время, когда он начинал, от него ждали романа, потому что нормальные писатели те, кто пишут романы. А если ты пишешь вот такое — ну, это каждый может, я тоже могу сильно написать. Десять страниц, говоришь? Да я сейчас десять страниц...

Алла Митрофанова

— Поэта Рюхина сразу вспоминаю из «Мастера и Маргариты», который, глядя на памятник Пушкину, думал: «Ну, что в нём особенного, ему просто повезло. „Буря мглою небо кроет“ — я бы тоже так написал, но он меня опередил»

Ирина Мелентьева

— И Чехова, которого всё время тыкали, что он не пишет большие тексты, а он идёт своим путём, как слон, «Слон и моська», «отбрюхивается» как-то, но идёт и идёт, и его ведёт его талант, его логика, его жизнь. И он пишет то, что становится новой традицией. То есть он закладывает новую традицию. Он, Гаршин... И вдруг оказывается, что это очень здорово — писать маленькие тексты: «А, большой текст кто угодно может написать!» Чехов — человек переходной эпохи, писатель переходной эпохи, с одной стороны, абсолютно укоренён в предшествующей традиции, а с другой стороны, он такой новатор, что закладывает новую традицию, то, что идёт вперёд, какие-то отблески уже будут тогда, когда самого писателя не будет на свете.

Алла Митрофанова

— Абсолютно точно. И он же запускает тренд на краткость — сестру...

Ирина Мелентьева

— И уже мы знаем, что «краткость сестра таланта». Когда Чехов жил, это было совершенно неочевидно.

Алла Митрофанова

— «Дама с собачкой». Ещё одно совсем небольшое по объёму произведение, и при этом начинается оно, как повествование от лица женоненавистника, и внезапно человек оказывается в ситуации, когда он, такое ощущение, знаете, как будто бы вот из сердца Кая выпадает осколок зеркала тролля. И внезапно человек начинает что-то чувствовать. Причём, опять же, там очень сложное семейное положение, да. У него там есть жена, и вот эта Дама с собачкой ему не жена. Но при этом такое ощущение, что если бы этой женщины в его жизни не было, он бы никогда ничего не почувствовал.

Ирина Мелентьева

— С чего я начала, когда я рассказывала, как одна студентка сказала, что все они «падшие». Ситуация эта самая ужасная — курортный роман. Он женат, она замужем. И что? И ничего, и безвыходно. И почему-то вдруг оказывается, что это прекрасно. Это парадоксально, что это настоящая любовь. Они готовы идти навстречу друг другу, даже не зная, чем всё это закончится. И, собственно, вот он — открытый финал. Они оба не знали, чем это всё закончится, и в то же время «по-водолазкински» идут «бестрепетно».

Алла Митрофанова

— Вы знаете, это ни в коем случае не призыв к курортным романам. Нет, наоборот.

Просто, знаете, мне кажется, это опять же такой чеховский плач. Как я это понимаю, как человек может себя довести до такого состояния, что в своей родной, собственной семье не чувствует ни близости, ни теплоты, ничего, и не способен на то, чтобы это в собственной жене разглядеть. Вот этот падший мир таков, что зачастую человек способен это увидеть только в совершенно чужой ему женщине — вот эту ценность.

Вот это страшно. И, опять же, как читатель, хочешь сделать всё, чтобы с тобой подобного не случилось. Может, как-то по-другому всё-таки мы начнём чувствовать?

Ирина Мелентьева

— Для чего читать эти все тексты? Какой-то итог. Понятно, что для того, чтобы о себе подумать. И ещё о том, что всё неоднозначно.

И ещё, когда читаешь какого-то писателя, с которым ты внутренне не согласен, это не значит, что он не прав, или ты не прав, а это обмен мнениями. И не обязательно сливаться с писателями, как Душечка. Это же тоже ошибка. А оставаясь собой, впитывать иные мнения, рассуждать. И вот это и взрослая позиция, и позиция отдельного человека. И в этом есть определённая глубина.

Алла Митрофанова

— Ох, чувствую, Ирина Евгеньевна, мы с Вами когда-нибудь такими темпами доберёмся до Чернышевского. Вот уж кто-кто, казалось бы, с другой позиции.

Ирина Мелентьева

— И всех заставим читать Чернышевского. Каждого из нас эта книга перепашет, как Владимира Ильича Ленина. Есть страшные перспективы.

Алла Митрофанова

— Опасные мы с Вами люди!

Но Чехову, конечно, как всегда, низкий поклон за то, что он о сложнейших вещах умеет говорить не с позиции назидания, а с позиции боли, плача. Плача о человеческой природе. Я бы, наверное, так сказала. О том, в каком состоянии эта человеческая природа может оказаться. И, может быть, даже если мы с Чеховым не согласны — а почему такой взгляд не имеет права на существование?

Ирина Мелентьева

— И несмотря на то, что с чем-то не согласны, читать надо.

Алла Митрофанова

— Ирина Евгеньевна Мелентьева — доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета и Государственного Института Русского Языка им. А.С.Пушкина, провела с нами этот марафон. Аж три программы, Ирина Евгеньевна, три вечера Вы с нами. Спасибо Вам огромное.

Ирина Мелентьева

— Как приятно. Три светлых вечера, и все со мной.

Алла Митрофанова

— Ставим многоточие. До следующих встреч. Я, Алла Митрофанова, прощаюсь с Вами. До свидания.

Ирина Мелентьева

— До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Христианское служение». Евгения Ульева
• «Город Туров». Сергей Алексеев
• «Как говорить с неверующими?». Священник Александр Сергеев, Даниил Костромин, Виктория Галкина

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов