«Поэты «Серебряного века». Протоиерей Павел Карташев

У нас в студии был настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы Одинцовского района протоиерей Павел Карташев.

Разговор шел о знаменитых русских поэтах, представителях «Серебряного века», об их духовных поисках, отразившихся в творчестве.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед о «Серебряном веке» русской поэзии и его основных представителях.

Первая беседа с прот. Павлом Карташевым была посвящена общим особенностям «Серебряного века» (эфир 17.11.2025)

Ведущая: Алла Митрофанова

---

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте. Я — Алла Митрофанова. И мы продолжаем цикл бесед на этой неделе, посвящённых Серебряному веку и его одной из центральных фигур — Александру Александровичу Блоку. Поскольку у Блока день рождения, 16 ноября — по старому стилю, 28 ноября — по новому. И в этом году 145 лет ему исполняется. Ну, собственно, вот у нас цикл, предваряющий день рождения Блока. О нём самом будем говорить в три последующих дня, в среду, четверг и пятницу, более подробно. А пока вместе с протоиереем Павлом Карташёвым, настоятелем храма Преображения Господня села Большие Вязёмы, говорим о контексте времени, в котором жил Блок и люди, вошедшие вместе с ним в Серебряный век, или сформировавшие этот Серебряный век в нашей культуре, и переросшие его. Блок в августе 1921 года скончался. Кстати, вот как он говорил в своей пушкинской речи, что Пушкина убила не пуля Дантеса, а Пушкин погиб потому, что ему не хватило воздуха. Так же и о Блоке потом скажут, что он умирает не потому, что со здоровьем там что-то, а потому, что ему не хватило воздуха.

Прот. Павел Карташёв

— На одном из вечеров поэзии какой-то критик громил его, а Блок сидел с другом за кулисами. И он говорил, что Блок умер, он уже покойник. Тогда Блок наклонился к нему и говорит: «Он прав». То есть такое внутреннее состояние и покаяния, и сокрушения, и какой-то, знаете, трезвой оценки. Вот это и для художника, и для любого человека очень страшно — ощущать в себе уход, разлуку, ещё прежде состоявшейся разлуки. И это не поза — мы понимаем, что в данном случае он ни перед кем не выступал. То есть ощущение того, что жизнь закончилась, и его некая тень доживает на земле.

А. Митрофанова

— Это трагично.

Прот. Павел Карташёв

— Трагично. Ну, Блок вообще бурная фигура такая, необыкновенно талантливая, харизматичная и трагичная. Вообще, большой талант — ему... Ну что говорить? Это звучит как-то уж очень поверхностно — ему трудно, он не умещается, для него тесны рамки времени. И он, как такая и совесть открытая, и большая обнажённая рана души. Всякое дуновение, обо что ни заденешь, всё отзывается болью, на всё реагируешь очень чутко.

А. Митрофанова

— Это, знаете, мне очень нравится, как одна моя мудрая подруга сформулировала определение. Она говорит, что подростки — это существа без кожи. Вот то же самое можно и о Блоке сказать.

Прот. Павел Карташёв

— Так это же с художником и случается — он панцирем не покрывается, он обывателем не становится, мещанином таким, которому самое главное его комфорт и благополучие, на мягком сидеть, по Достоевскому.

А. Митрофанова

— И были те художники, которым это оказывалось принципиально важно.

Прот. Павел Карташёв

— Они могли создавать себе иллюзию стабильности и постоянства, но если они оставались действительно творческими людьми, способными говорить своему времени слова, которые — заметим, что это одна из черт подлинного художника — его слова неудобны, он будит совесть, он заставляет задуматься о том, что и время течёт, уходит, и вообще надо жить по-другому. Настоящие произведения искусства будят человека, а не усыпляют его.

А. Митрофанова

— Вот в этом смысле, кстати, мне кажется, очень интересна Марина Цветаева. Она, переросшая Серебряный век, выросла, мне кажется, в полноту той меры, которую Господь дал, в тот возраст заложенный, в котором она...

Прот. Павел Карташёв

— И как она всё понимала. Помните, с чего начинается её творчество? Стихотворение1909 года, когда она ещё совсем молодая, «Молитва»: «Христос и Бог! Я жажду чуда теперь, сейчас, в начале дня! О, дай мне умереть, покуда вся жизнь как книга для меня». И последняя строфа: «Люблю и крест, и шёлк, и каски, — это всё, что она воспринимала романтически, вдохновенно, всю эту литературу, все эти подвиги, — моя душа мгновений след... Ты дал мне детство — лучше сказки. И дай мне смерть — в семнадцать лет!» Это открывает творчество Марины Цветаевой. Но, нет, оно совсем не из этого состоит. Стихи о Москве: «Москва! Какой огромный странноприимный дом! Всяк на Руси — бездомный. Мы все к тебе придём», — это через семь лет она пишет. «Клеймо позорит плечи, за голенищем нож. Издалека-далече ты всё же позовёшь. На каторжные клейма, на всякую болесть — младенец Пантелеймон у нас, целитель, есть», — это снесённая часовня в начале Никольской улицы, которая, если бы была восстановлена, смотрела бы сейчас на «Детский мир» на Лубянской площади. «А вон за тою дверцей, куда народ валит, — там Иверское сердце — червонное горит. И льётся аллилуйя на смуглые поля. Я в грудь тебя целую, Московская земля!» То есть вот это такое счастливое начало жизни. «Красною кистью рябина зажглась. Падали листья. Я родилась. Спорили сотни колоколов. День был субботний: Иоанн Богослов», — вот всё это отмечено в начале. А потом начинается изгнание, исход. И новая тема неизбывная, которая сопутствует ей все эти годы, и 20-е, и 30-е, это тоска по родине.
У неё, кажется, есть даже стихотворение, которое называется «Тоска по родине». А это уже 1934 год: «Тоска по родине! Давно разоблачённая морока! Мне совершенно всё равно — где совершенно-одинокой быть, по каким камням домой брести с кошёлкою базарной в дом и не знающий, что — мой, как госпиталь, или казарма». И вот она пишет об этом, что всё в ней перегорело, всё омертвело. И последняя строфа: «Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст, и всё — равно, и всё — едино. Но если по дороге — куст встаёт, особенно — рябина...» — многоточие, стихотворение, заканчиваясь, не заканчивается. Вот эта вот тема. У меня одно из самых любимых стихотворений Марины Цветаевой, я давал и детям его учить, и мы его декламировали, и заучивали, отражающее всю особенность её письма, когда она способна, столкнув два слова, сказать так много, как не скажет, наверное, долгое-долгое что-нибудь такое: «С фонарём обшарьте весь подлунный свет! Той страны — на карте нет, в пространстве — нет. Выпита как с блюдца, — донышко блестит. Можно ли вернуться в дом, который срыт? Заново родися — в новую страну! Ну-ка, воротися на спину коню сбросившему! Кости целы-то хотя? Эдакому гостю булочник ломтя ломаного, плотник — гроба не продаст! ...Той её — несчётных вёрст, небесных царств, той, где на монетах — молодость моя — той России — нету. — Как и той меня». Вот это — «той её — несчётных вёрст, небесных царств» — церквей, колоколов, куполов. Вот это всё она... Марина Цветаева, одна из черт её, — это страшный враг всякой пошлости. «Не быть тебе спортсмедным» — это завещание сыну — это читатели газет. Только посмотрите — это просто наше время, но с той только разницей, что вместо газет сейчас экранчики.
И потом её возвращение на родину. Пастернак всегда испытывал чувство вины перед ней, что он в этом способствовал, где-то уговаривал. Её кончина, конечно, была для него раной, так и не зажившей. Она заставила его написать замечательное стихотворение: «Хмуро тянется день непогожий. Безутешно струятся ручьи по крыльцу перед дверью прихожей и в открытые окна мои». Он задумывает перенесение праха Марины Цветаевой из Елабуги в Москву и пишет: «Мне также трудно до сих пор вообразить тебя умершей, как скопидомкой-мильонершей средь голодающих сестёр». И зима мешает ему осуществить его замысел: «Пред домом яблоня в сугробе. И город в снежной пелене — твоё огромное надгробье, как целый год казалось мне. Лицом повёрнутая к Богу, ты тянешься к Нему с земли, как в дни, когда тебе итога ещё на ней не подвели». Это написано в 1943 году. Он всем сердцем, всей душой сочувствует, понимает, несёт эту боль, это сочувствие и сострадание. Он вместе с ней страдает — безвременно ушедшей.

А. Митрофанова

— Важно пояснить, что Марина Ивановна Цветаева из уехавших и вернувшихся, и надломившихся.

Прот. Павел Карташёв

— Испытания — это общая участь и черта всех людей, выросших и раскрывших свой талант после Серебряного века. Мандельштам, Цветаева, Ахматова и Пастернак — это люди, которые во весь свой рост выросли уже после событий 1917-18 годов. Она из этих четырёх оказалась на чужбине и вернулась, постоянно о России тоскуя. Она даже сравнивает себя с насосом, который вкачал любовь к Руси своему сыну. Вот не состоишься, станешь кем-то, но отребьем, мусором для своей страны не станешь. Потому что я столько над тобой трудилась, я такую любовь... И вот когда она возвращается, страшные испытания обрушиваются на неё. Вскоре мужа расстреляли, дочь Ариадну Эфрон арестовали. Удивительная женщина, я читал её воспоминания, как она всё описывает: свою ссылку и так далее, и своё мужество необыкновенное. Она очень рано ушла из жизни, ещё молодой женщиной. Сердце не выдержало всех этих испытаний. Она поддерживала переписку и отношения с Пастернаком. И тот ей покровительствовал и опекал её, как мог, потому что сам оказался вскоре гонимым — травля началась страшная.

И вот это всё люди, подвергшиеся страшным гонениям, которых не расстреляли, но которые претерпели такое. Мы иногда, знаете, от взгляда начальства отвёрнутого или от какого-то недоразумения на работе уже переживаем, а тут вдруг вся страна принимает постановление, как в 1946 году по поводу Ахматовой, как травля Пастернака с 1955-го и фактически по 1960 год. Она нарастала волнами, а после того, как он «Доктор Живаго» опубликовал, это просто разверзлись хляби небесные. А когда он ещё опубликовал стихотворение «Нобелевская премия», то тут его просто обвинили в госизмене. И сердце, конечно, это всё не выдерживало. И тут все болезни: и инфаркт, и онкология, и всё. Но вот эти все люди, это общее для них, — им было страшно тяжело. И ведь эти слова «когда тебе ещё итога на земле-то не подвели» адресованы Марине Цветаевой, но приложимы каждому из них.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, напоминаю: в нашей студии протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы. Мы говорим сегодня о людях, выросших из Серебряного века. И вот, кстати, Марина Ивановна Цветаева, уехавшая и вернувшаяся, для меня, — поскольку всё-таки нам Блок подсказал тему этого цикла нашего на этой неделе, Блок, который ждал разрешения на выезд из СССР в 1921 году, не успел его получить и скончался здесь. Но так я представляю: а если бы он уехал? Мне кажется, что для него это было бы так же тяжело и невыносимо, как для Цветаевой.

Прот. Павел Карташёв

— Конечно, мы ещё знаем, что сослагательного наклонения не бывает у прошлого. Знаете, смотришь на его самые последние два года, и мы видим, что перед нами очень пожилой человек. Какие-то внутренние ресурсы, потенциалы уже были...

А. Митрофанова

— А лет ему было всего сорок.

Прот. Павел Карташёв

— Да, сорок. И вот перед нами осунувшийся, сутулый, пожилой человек — где те кудри, где та красота? Конечно, с царственным достоинством прошла эти годы, как-то не опуская голову, Анна Ахматова, всегда с такой величавой, королевская осанкой. Что отмечали ещё люди в 60-е годы. Иногда самым близким людям она говорила, у неё не было угла, она переживала, что ей теперь только в монастырь. Но она понимала прекрасно, что уже и монастырей-то нет тогда — в хрущёвские годы.

А. Митрофанова

— Вместе с тем, смотрите, в «Поэме без героя» ведь она, вспоминая свою юность и молодость, говорит: «С той, какою была когда-то, в ожерелье из чёрных агатов до долины Иосафата снова встретиться не хочу». Долина Иосафата — место, где по преданию будет Страшный суд. То есть до Страшного суда, переводя, сильно упрощая, простите, вот этот поэтический язык Ахматовой, то есть мне бы не хотелось встретить себя — ту, какою я была в 1913 году, вот в эпицентре нашего маскарада и карнавала Серебряного века, вплоть до Страшного суда.

Прот. Павел Карташёв

— Тот же взгляд на своё поэтическое начало был у Пастернака. Он говорит, что многое переписал и отредактировал и многого не хочет включать в те собрания. Его переставали тогда печатать, когда он эти слова сказал — уже гонения на него начались. Но, тем не менее, характерен взгляд, что то прошло — теперь совершенно новое. Я с собой принёс уникальные издания Пастернака. Одно из них — совершенно такая рассыпающаяся в руках ветхая книжечка, первая лучше сохранилась. Это сборник «Второе рождение» Пастернака 1934 года, издательство «Советский писатель». А следующая книжка — война, бумага плохая, и эта экономическая сторона отразилась и на книге, у неё просто ветхие совершенно странички. И тут ещё даже написано «К. Москвина» — девичья фамилия моей мамы. Москва, 1945 год. И здесь сначала «На ранних поездах», которое начинается: «Я под Москвою эту зиму, но в стужу, снег и буревал всегда, когда необходимо, по делу в городе бывал». И он видит эту свою родную страну: «Превозмогая обожанье, я наблюдал, боготворя. Здесь были бабы, слобожане, учащиеся, слесаря. Рассевшись кучей, как в повозке, во всём разнообразии поз, читали дети и подростки, как заведённые, взасос», — такая читающая страна. И заканчивается этот сборник стихами о войне.
И из них замечательное стихотворение «Ожившая фреска»: «Как прежде, падали снаряды. Высокое, как в дальнем плаваньи, ночное небо Сталинграда качалось в штукатурном саване». И вот этот воин-танкист вспоминает, что где-то он это видел — проломы, зубцы разрушенного города. И он говорит, что, конечно, эта картинка — это же впечатление из его детства: " Где мог он видеть этот ёжик домов с бездонными проломами? Свидетельства былых бомбёжек казались сказочно знакомыми«. И вот он вспоминает, что он мальчиком с мамой приходит в монастырь: «Он мать сжимал рукой сыновней. И от копья Архистратига ли по тёмной росписи часовни в такие ямы черти прыгали. И мальчик облекался в латы, за мать в воображеньи ратуя, и налетал на супостата с такой же свастикой хвостатою. А рядом в конном поединке сиял над змеем лик Георгия. И на пруду цвели кувшинки, и птиц безумствовали оргии». И вот он уже, как воин, гонит врага с родной земли. И заканчивается: «Он перешёл земли границы, и будущность, как ширь небесная, уже бушует, а не снится, приблизившаяся, чудесная», — ощущение того, что после войны наступят перемены было у Пастернака очень острым, и у очень-очень многих людей: всё, не будет того страшного террора 1937-38 года, наступят новые времена; руководство страны очень многое прочувствовало, поняло, было само под вопросом бытие страны, продолжение нашей истории. И тут мы, победители, а победителям свойственно великодушие и прощение. Надежды не сбылись. Анна Ахматова постановление о журналах — Жданов его составлял — «Звезда» и... я уже так сейчас не вспомню, какой другой...

А. Митрофанова

— «Звезда» и «Ленинград», по-моему.

Прот. Павел Карташёв

— Да, совершенно верно. Вот оно было направлено против неё и против Зощенко, ну а Пастернак продолжил писать. И у него есть следующий сборник замечательный, который называется «Когда разгуляется». Он готовил его к печати, но гонения, которые обрушились на него, в связи с публикацией за границей романа «Доктор Живаго» не позволили увидеть этому сборнику свет. И вот в этом сборнике тема, новая для Пастернака, то, что в него было заложено его воспитанием и детством, что привело его к христианству, что потом раскрылось, принесло плоды. Вот в сборнике «Когда разгуляется» это уже звучит почти в полный голос. Пастернак был художником — он и учился живописи, и отец художник. Он был и музыкантом, и он был, конечно, художником слова. Вот все эти таланты в этом стихотворении: «Большое озеро как блюдо, за ним — скопленье облаков, нагромождённых белой грудой суровых горных ледников. По мере смены освещенья и лес меняет колорит. То весь горит, то чёрной тенью насевшей копоти покрыт». И вот он всё это созерцает, переживает: «Стихает ветер, даль расчистив, разлито солнца по земле. Просвечивает зелень листьев, как живопись в цветном стекле. В церковной росписи оконниц так в вечность смотрят изнутри в мерцающих венцах бессонниц святые, схимники, цари». Взгляд его уже изнутри церкви: «Как будто внутренность собора — простор земли, и чрез окно далёкий отголосок хора мне слышать иногда дано. Природа, мир, тайник вселенной, я службу долгую твою, объятый дрожью сокровенной, в слезах от счастья отстою». Как мало было тогда таких свидетельств, и поэтому современники Пастернака воспринимали это время бескнижное, пустынное. Фудель пишет о том, что текст стихотворения Пастернака «В больнице» должен услышать, прочитать в пустыне мира, что очень характерно, каждый христианин.
И оно большое, мы его читать не будем. Но буквально последние строки, когда больной, которого подобрала с инфарктом, видимо, очень обширным, скорая помощь на улице Москвы, и его доставляют в больницу. И из разговора с сиделкой он вдруг понимает, что дела-то его плохи. И тогда он взглянул благодарно в окно, за которым стена была, точно искрой пожарной, из города озарена: «Там в зареве рдела застава, и, в отсвете города, клён отвешивал веткой корявой больному прощальный поклон». И дальше прямая речь краткая его: «О, Господи, как совершенны дела Твои, — думал больной, — постели, и люди, и стены, ночь смерти и город ночной. Я принял снотворного дозу и плачу, платок теребя. О Боже, волнения слёзы мешают мне видеть Тебя. Мне сладко при свете неярком, чуть падающем на кровать, себя и свой жребий подарком бесценным Твоим сознавать. Кончаясь в больничной постели, я чувствую рук Твоих жар. Ты держишь меня, как изделье, и прячешь, как перстень, в футляр». Я думаю, что так или иначе, наверное, каждый из наших четырёх выросших из Серебряного века поэтов мог бы эти стихи в тот или иной момент, но близко уже к исходу, произнести.

А. Митрофанова

— Абсолютно точно. Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы, проводит с нами этот «Светлый вечер». На пару минут буквально прервёмся и потом вернёмся к разговору о людях, которые выросли из Серебряного века. Судьбы их очень по-разному сложились, но все они, конечно... каждый, как отдельная планета, и вместе, как Вселенная. Вот я бы так сказала. Да, отец Павел?

Прот. Павел Карташёв

— Да, конечно.

А. Митрофанова

— На пару минут прервёмся.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие друзья, напоминаю: в нашей студии протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы. Я — Алла Митрофанова. Мы сегодня, собственно, продолжаем разговор о Серебряном веке. Вот таким нелинейным немножечко способом говорим о людях, которые вышли из этого периода развития, расцвета культуры нашей, и выросли, мне кажется, в ту максимальную меру, которую каждому из них Господь уготовил.

Прот. Павел Карташёв

— Да. То есть как художники стали свидетелями того, что мир мудр, сложен, красив необыкновенно и что художник ответственен за свои слова.

А. Митрофанова

— «Времени заложник у вечности в плену».

Прот. Павел Карташёв

— Да, «не спи, не спи, художник».

А. Митрофанова

— Собственно, да, Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Ахматова — когда-то современники Александра Александровича Блока, подсказавшего нам, кстати, идею этого цикла, поскольку его день рождения празднуется на днях.

Прот. Павел Карташёв

— Мне кажется, что мы, говоря о них, проливаем дополнительный свет, и на эпоху Серебряного века, и на творчество Блока. Не случайно в самых последних абзацах на последних страницах «Доктора Живаго» вспоминается эпоха, что в ней таилось всё то, что потом со всей серьёзностью обнажилось в последующие годы. Мы говорили с вами о том, что из четырёх поэтов — Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Ахматова — я по порядку их ухода из нашей жизни, Цветаева оказалась на чужбине, а потом вернулась в Россию. В Россию не вернулся ещё один человек, выпестованный Серебряным веком, который уже был состоявшимся писателем. Даже должность, которую в 1921 году году он занял, — председатель Всероссийского Союза писателей, Борис Константинович Зайцев. То есть он был очень известен уже.

А. Митрофанова

— Только Всероссийского Союза писателей, который к Союзу писателей не имеет отношения. Прот. Павел Карташёв

— Да, потом он был распущен. И тот Союз писателей, который возник уже в сталинские годы, это совсем другое, совсем другая креатура вождя. Но это был тот ещё Союз писателей, который объединял очень разных людей. И написанные, готовые к печати произведения Зайцева ещё в советский период. Он покинул страну в 1922 году, 8 июня, отправляясь на лечение после сыпного тифа. Но понимал, что воздух — это как раз для него в буквальном смысле слова возможность публиковаться, печататься и иметь отклик от публики и так далее. И этого у него уже нет. Поэтому, покидая с женой и дочерью Россию, дочери 10 лет тогда, он уже в в СССР не возвращается. И пожизненно, до своей кончины — он очень таких заслуженных, преклонных лет был, когда оставил землю в 1972 году — он был председателем Союза русских писателей во Франции. То есть он не сторонился этого, он всегда считал, что возможность как-то администрировать эти процессы даёт ему дополнительные возможности помогать людям. И вот он покидает Россию, будучи уже состоявшимся писателем. А потом любопытный очень такой момент: он очень плодовит. Ещё в 20-е годы в Берлине выходит семитомник его собрания сочинений. А у меня лично такой момент моего знакомства с Зайцевым. Я в 80-е годы, когда ещё Советский Союз, ещё церковь не открыта, ещё весна не наступила, работал — такой был отдел между Российской государственной библиотекой, понятно, на какой станции метро, и Министерством культуры. И мы должны были освещать все культурные, художественно-литературные, любые процессы, которые в странах Западной Европы... я отвечал за все франкоязычные страны и поэтому имел доступ в специальные хранилища. Тогда вот эти все журналы или книги нельзя было, не говоря о том, что купить, но и даже прочитать в библиотеке. Нужно было соответствующее разрешение. Но под сурдинку я там читал всё, восполнял пробелы в своём образовании.
У Зайцева, например, накануне выезда цензура запорола одну из его книг, в которой уже прослеживался взгляд, совершенно не советский на происходящее. «Улица святителя Николая», например, или «Уединённое» так и не вышли у нас на родине. И вот я тогда достаю Зайцева, слыша о нём что-то такое, один из томов раскрываю и попадаю на очерк его, травелог, его путевые заметки, которые называются «Афон». В 1927 году он провёл недели две на Афоне и пропутешествовал почти по всем монастырям. Но больше всего он находился, конечно, в нашем русском Пантелеимоновом монастыре. И я, когда начал читать, для меня «повеет вдруг весною и что-то встрепенётся в нас» — вот всё, что я искал, что душа жаждала, что желала, и написанное таким необыкновенным, светлым, прозрачным языком, таким красивым, таким, ещё раз повторюсь, светоносным, что я подпал под какое-то очарование. Вы знаете, какое-то откровение для меня: надо же. Я помню, что в каком-то хмелю иду по Москве. А Зайцев посетил в 1927 году в мае Афон. И я помню, что и мне книга эта открылась в мае. И я иду по майской Москве, расцветающей такой, и думаю, не дочитав немножко, что я ещё вернусь к этому. Я просто погружался...

Сам Зайцев в 1925 году по заказу Христианской международной организации ИМКА, которая потом преобразовалась — издательство в Париже было ИМКА-Пресс, которое выпускало очень много книг. Заказали ему написать о каком-нибудь очень известном русском святом. Вот у католиков, говорят, Франциск Ассизский, а мы слышали, что у вас Сергий Радонежский. И он пишет о преподобном Сергии — его такая художественная версия жития. На самом деле житие, но написанное по-зайцевски, очень красиво, очень так колоритно, очень фактурно, очень ярко. И, кстати говоря, как на это отреагировал Максим Горький. Он говорит: «С удивлением смотрю, как разлагаются некогда культурные люди. Зайцев пишет житие». Ну, Зайцев так не считал, он в некрологе на смерть поэтессы Аделаиды Герцог тоже прошёлся по Горькому, и очень точно, и не как месть за сказанное, а как обличение его роли, не совсем такой красивой, которую он играл в те годы. И он пишет про Сергия Радонежского. 1927 год — «Афон». А в 1935 году он посетил, а 1936 году опубликовал «Валаам». То есть вот такая серия. И сам он как-то относился к этому странно. Он считал, что эти произведения его для него самого нехарактерны. Он про них сказал, что они не от плоти и не от крови его. Они как бы для него являются чем-то таким, что он сам не оценивает как характерное для себя. Сами эти книги «Афон» и «Валаам» вызвали одобрительные отклики во всей прессе, эмигрантской, естественно, и не только во французской, но и в Германии, и в Италии. И хотя он считал эти три работы в своём творчестве наименее интересными, тем не менее время распорядилось иначе. И многие сейчас, когда произносишь Борис Константинович Зайцев, говорят, что, да, читал — замечательный совершенно «Афон», или потрясающий «Валаам». Или: «Вы знаете, вот я рекомендую: прежде, чем мы Епифания Премудрого о преподобном Сергии будем читать, а взгляните на него таким очень талантливым и почти современным взглядом русского писателя Зайцева». Священник Василий Зиньковский как-то оценил, почему же у Зайцева такое собственное отношение было к этому. Можно спорить с этим. Я, кстати, не вполне согласен с его высказыванием, но заставляет задуматься.
Зиньковский пишет, отзываясь на его слова, что «Афон», «Валаам» и «Сергий Радонежский» не от плоти и крови его: «В творчестве Зайцева со всей силой обнажается раздвоение Церкви и культуры. И от того он, любя Церковь, боится в ней утонуть, боится отдаться ей безраздельно, ибо боится растерять себя в ней. В Церкви он ищет, прежде всего, её человеческую сторону», — я дальше не буду продолжать цитату. Но когда мы читаем его, и про преподобного Сергия, и описание Афона, вы знаете, у меня впечатление другое: за этой именно человеческой стороной — вот такой акмеистический подход, — за этой фактурной, плотной, узнаваемой и так далее, ещё как просвечивает тот свет, свидетелем которого вольно, не невольно, оказывается автор. Он, описывая преподобного Сергия, пишет о нём: «Сергий, оставаясь уже после своего отшельничества, построя монастырь, тогда ещё бедный, маленький, всё так же прост, беден, нищ и равнодушен к благам, как остался и до самой смерти. Ни власть, ни разные „отличия“ его вообще не занимали, но этого он не подчёркивал. Как удивительно естественно и незаметно всё в нём! Отделяют пятьсот лет. О, если бы его увидеть, слышать, думается, он ничем бы сразу и не поразил. Негромкий голос, тихие движения, лицо покойное, святого плотника великорусского. Такой он даже на иконе, через всю её условность. Образ невидного и обаятельного в задушевности своей пейзажа русского, русской души. В нём наши ржи и васильки, берёзы и зеркальность вод, ласточки и кресты и не сравнимое ни с чем благоухание России. Всё — возведённое к предельной лёгкости, чистоте».

А. Митрофанова

— Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы, проводит с нами этот «Светлый вечер». Замечательный отрывок из жизнеописания преподобного Сергия Радонежского, выполненный Борисом Зайцевым, вы сейчас привели. Я, слушая, вспоминала своё собственное знакомство с Борисом Зайцевым через другое его произведение, посвящённое Василию Андреевичу Жуковскому. Очень узнаваемый стиль, надо сказать. И мне кажется, что неслучайно Зайцев о Жуковском написал.

Прот. Павел Карташёв

— Родные души.

А. Митрофанова

— Да, Жуковскому тоже очень свойственно было искать самые разные пути, какими он мог бы помочь своим ближним. А ближними для него были примерно все — все, кто попадал в круг его жизни.

Прот. Павел Карташёв

— И для них обоих характерно очень нежное отношение к жизни, такое вот трепетное. Всё такое вот лёгкое, всё воздушное, всё прозрачное и очень серьёзное. И это, мне кажется, и для Жуковского, и для Зайцева. Он находил тех, кто был ему созвучен, кто был близок.

А. Митрофанова

— Вот как любопытно получается. Вы охарактеризовали сейчас кратко Зайцева для нас. И, судя по тому, что вы говорите, очень трудно себе представить этого человека в Серебряном веке. И однако же, пожалуйста, ещё одна фигура, выросшая в какой-то, я не знаю...

Прот. Павел Карташёв

— Серебряный век сказался в его творчестве — вот тем самым ритмом, наполненностью необычными ракурсами, светом, звуком. Вот эти искания, если хотите, экспериментаторство Серебряного века модернистов разных «измов» не прошло мимо Зайцева. Он в этом поработал, на этой ниве он кое-что успел сделать. Мы даже читаем его поздние произведения, в которых всё это отражается: «Уединённое», например. Знаете, то ли это поэма в прозе... и мы видим, что Зайцев весь проникнут вот этим необычным отчётом о земной действительности. Он её как-то переживает очень своеобразно, очень лично, поэтично до самого высокого градуса. Потом постепенно-постепенно он это оставляет, но это его мироощущение, это его отношение к жизни. Он не может с этим расстаться, и слава Богу. Что бы он ни писал, пишет ли он дневник «Странник», или «Дневник писателя», или последняя серия дневниковых записей «Дни», но он и в этих скупых дневниковых... Чем меня ещё привлекает Зайцев — я вспомнил про последние его дневниковые записи, бытовые, очень скупые и очень конкретные, что кашу сварил и так далее.
Но при каких обстоятельствах? Зайцев — это необыкновенная фигура в нравственном отношении. В 1957 году инсульт разбивает его жену, с которой он к тому времени прожил почти полвека. И он, восьмидесятилетний старик, носит её на руках, по совету врачей пытается снова научить её ходить. Он полностью всё хозяйство берёт на себя, он и сиделка, и он всё. И вот это такой удивительный итог жизни — такая верность. Какую цену приобретают все его слова, когда они так подтверждены прожитой жизнью. И он её провожает, проживает ещё несколько лет. Кстати говоря, издательство «Наука» в конце 60-х годов, кажется, в 1969-м, за три года до его кончины, заключает с ним договор о публикации его воспоминаний об Иване Бунине. С ним они дружили долго-долго, но размолвка состоялась на почве непримиримости Зайцева к советской власти, к коммунизму. Зайцев в этом отношении оказался во всём цельным человеком. То есть он не принимал, он не не прощал, он ни в коем случае не мстил. Он всегда пытался понять, но на компромиссы, какие-то внятные шаги и приветствия адресов, ещё каких-то вещей он никогда не шёл. Поэтому вот размолвились они с Буниным. Хотя две веры: вера Бунина и вера Зайцева...

А. Митрофанова

— Так Бунин же тоже непримиримый такой...

Прот. Павел Карташёв

— Но тем не менее приветствовал и представителей советской власти, и в посольство ходил после Великой Отечественной войны, и всерьёз подумывал о возвращении, что не состоялось, и Константина Симонова принимал, который привозил ему колбасу и чёрный хлеб. «Хорошая у большевичков колбаса», — говорил Бунин.

А. Митрофанова

— Если повезёт её добыть — добавим от себя.

Прот. Павел Карташёв

— Но цензура не пропустила, так и не были изданы эти воспоминания. Потому что знали, что Зайцев — это не друг, в данном случае, идеологии. Но, как и Иван Ильин, он мог сказать и говорил, что всё, что он писал, всё, о чём он думал, всё дышит Россией, всё связано с ней. То есть всё, он полностью повёрнут всем сердцем, всем лицом своим к России. И последние его дневники — это дневники, которые он над постелью жены записывал: её воспоминания, свои переживания. Но здесь он остаётся тем же самым человеком, который весь красив самой высокой Божественной красотой в его слоге... Он и сам такой всегда подтянутый, всегда такой с бородкой, такой вот, знаете, невянущий, немеркнущий, нескудеющий просто образ русского интеллигента, дворянина, который последователен во всём и верен той России, которая его вырастила. Её душе он остаётся верным.

А. Митрофанова

— Вы знаете, отец Павел, мне кажется, здесь ещё важный момент, поскольку вы философа Ильина упомянули. Бывает, что люди впадают в крайности, у Ильина в какой-то момент абсолютно националистические нотки начали звучать. Они у Ивана Сергеевича Шмелёва тоже чувствуются. А у Зайцева вот какой-то золотой срединный путь, как мне кажется, в этом смысле.

Прот. Павел Карташёв

— Да, но надо понять ещё. Слава Богу, я очень приветствую это, и на Радио ВЕРА, и везде, у нас такая тенденция — сразу не вынести приговор, а понять контекст, обстоятельства и так далее. И когда Ильина часто сейчас поспешно обвиняют в каких-то высказываниях, которые чуть ли ни приветствовали поражение нашей родины, когда ты читаешь это в контексте, то этого нет. А у Шмелёва и Мережковского эти нотки были. Но у Ильина этого нет. Ильину это и преодолевать и перерастать нечего было. А когда один из итогов его трудов читаешь, то я вот, знаете, считаю, что я в свои годы только дорос до понимания аксиом религиозного опыта Ильина. Я сейчас начинаю эту книгу читать. Она у меня, как говорят сейчас, не зашла, не пошла лет 30 назад, но сейчас я её читаю с наслаждением, вот просто с услаждением. Я понимаю, как всё глубоко, верно и как всё наднационально. Действительно, речь идёт о самых существенных проявлениях человеческого существования, бытия. Но вернёмся к Зайцеву, если позволите, ещё несколько слов. Вот он описывает — вот эта красота духовная, сквозящая, просвечивающая.
Он едет в Карею, в столицу, в кавычках, Афона, с поводырём: «Грек срезал мне длинный прут и, подавая, сказал: гоняй мула, бей. Я пребыл равнодушным: что там „гонять“? Он сам знает дорогу. Мы поднялись мимо древнего греческого монастыря Ксиропотама, где всё было тихо и молчаливы кипарисы, тополь у его входа, да ярки маски. Дорога стала шире, мы вступили в каштановые леса. Справа глубокая долина, в её ущелье жемчужной нитью висит водопад — беззвучный. По дальнему взгорью темнеют кедры и сосны. За ними, в облаках и туманах, — сама гора Афон, сейчас почти невидимая, — закутана влажно-суровыми пеленами. Ветер свистит, гудит в каштанах. Мелкая влага сеется. Хорошо, что мы в лесу! На чистом месте сдуло бы». И вот он подводит этой красоте некий предварительный итог: «Около тысячи лет, постановление монашеского Протата, не ступала на неё, на эту гору святую, нога женщины. (Не только женщины, даже запрещён доступ на Афон животным женского пола.) Горы, ветры, леса, кое-где виноградники и оливки, уединённые монастыри с монахами, уединённый звон колоколов, кукушки в лесах, орлы над вершинами, ласточки, стаями отдыхающие по пути на север, серны и кабаны, молчание, тишина, море вокруг... и Господь надо всем, — вот это и есть Афон». Тут, знаете, как? Надо было туда Зайцева послать, чтобы всё это... И потом он пишет очень хорошо, что никакого обезличения не происходит, не стирается индивидуальность, красота души.
Наоборот, он обращается: «Скажи мне, супруга моя, естество моё, как могу я пребывать неуязвляем тобою? Как могу избежать естественной беды, когда я обещался Христу вести с тобою всегдашнюю брань? — это от лица монаха. — Как могу победить твоё мучительство, когда я добровольно решился быть твоим понудителем?» — это про плоть, это как будто внутренний диалог монолог монаха. «Кажется, тут корень монашества. Безмерность задачи понимал и сам авва Иоанн. Понимая, всё-таки на неё шел, и если не столь красноречив ответ „супруги моей — естества моего“, всё же решительность его знаменательна. Для слушателей эти и подобные им слова — не возвышенная поэзия и перворазрядная литература, не „лирический вопль“ синайского игумена, — здесь имеется в виду Иоанн Синайский, — а часть внутренней жизни, урок в битве за душу, за взращивание и воспитание высшего в человеке за счёт низшего. Да, эти люди, долгие ночные часы выстаивающие на службах, ежедневно борющиеся со сном, усталостью, голодом, кое-что понимают в словах, написанных не для литературы». То есть он понимает, что здесь личность человеческая, напротив, расцветает по-настоящему. То есть всё то, что заложено в человеке, оно... «Нельзя „безнаказанно“, — пишет Зайцев, — по нескольку часов в день слушать возвышеннейшую службу, петь, молиться у себя в келии, ежедневно до заката просить друг у друга прощения, каждую неделю исповедоваться и причащаться. Ясно, что в такой обстановке надо ждать наибольшего расцвета лучших человеческих свойств».

А. Митрофанова

— «Нельзя безнаказанно» он говорит?

Прот. Павел Карташёв

— Да, нельзя «безнаказанно» — в кавычках. То есть просто так это не пройдёт.

А. Митрофанова

— Слушайте, как здорово.

Прот. Павел Карташёв

— Он пишет, что каждое утро в каждой келии, в каждом корпусе монастырском совершаются литургии. «Всю ночь работала духовная „электростанция“. Всю ночь в этих небольших, но обмоленнных храмах тепло струились свечи, шло излучение светлых и благоговейных чувств. Сам я лишь две ночи провёл вполне по-монашески, то есть в ночь вставая и уходя через утреню в Литургию, обычно же ограничивался поздней Литургией да вечерней. Тем не менее сразу ощутил веяние строгой и чистой жизни, идущей незыблемо и человеческую душу вводящей в свой ритм. Монастырский ритм — вот, мне кажется, самое важное. Вы как будто плывёте в широкой реке по течению. И чем дальше заплыли, тем больше сама река вас несёт». И мы прикасаемся, приобщаемся, узнаём.

А. Митрофанова

— То есть, по Борису Зайцеву, вот эта монастырская жизнь — это наилучшие условия для раскрытия человеком Божьего потенциала, данного ему?

Прот. Павел Карташёв

— С другой стороны, какое замечательное сравнение — духовная электростанция.

А. Митрофанова

— Абсолютно. То есть они — электростанция, дающая свет другим.

Прот. Павел Карташёв

— То есть, если выключится эта электростанция, то обесточится мир. Они — те самые атланты, которые держат на своих плечах каменных Вселенную. Это те люди, которые в буквальном смысле слова молятся за весь мир, — их молитвами.

А. Митрофанова

— Какие разные наследники ХХ века, Серебряного века даже.
Прот. Павел Карташёв

— Да. Зайцев оказывается на Афоне, когда там Василий (Кривошеин), будущий архиепископ Василий, сын премьер-министра врангельского правительства, когда там старец Силуан. Это замечательное время. И он окружён людьми, потрясающими совершенно. У одного бывшего хозяйственного человека, который во всех своих экономических проектах достигал большого успеха и стал отшельником, спрашивали: что самое трудное в вашем подвиге? Борьба с помыслами. То есть это люди, которые в самый корень: из глубины человеческого существа пытаются человеческую природу на этой земле излечить.

А. Митрофанова

— Это действительно подвиг.

Прот. Павел Карташёв

— Призвание, подвиг. Как хорошо, что они были, есть и, надеемся, будут до скончания века.

А. Митрофанова

— Должна сказать, что когда читаешь позднюю Ахматову и позднего Пастернака, неизбежно, особенно если это делать не набегом, не налётом, а делать это хотя бы с карандашом в руках. Неизбежно у читателя взгляд вглубь самого себя разворачивается. И «Доктор Живаго», кстати, фактически такая книга, как я её понимаю, во многом, о покаянии самого Пастернака. А «Поэма без героя» Ахматовой — это поэма её покаяния. Потому что она там вначале задаётся вопросом: «Веселиться так веселиться, только как же могло случиться, что одна я из них жива?» То есть из тех призраков, которые к ней приходят в новогоднюю ночь, их уже никого нет — тех, кто были её современниками, а она осталась. И она одна теперь должна выплакать, вот оплакать всё то, что они и вместе проглядели, неусмотрели, недоделали, недосовершили, недолюбили.

Прот. Павел Карташёв

— И как всё приходит в порядок, в осмысленность, когда это освещено пониманием, добытым жизнью. Я знаю, что это и ваше любимое стихотворение, которым заканчивается «Доктор Живаго», самое последнее из 25.

А. Митрофанова

— «Гефсиманский сад».

Прот. Павел Карташёв

— «Ты видишь, ход веков подобен притче и может загореться на ходу. Во имя страшного её величья Я в добровольных муках в гроб сойду. Я в гроб сойду и в третий день восстану, и, как сплавляют по реке плоты, ко Мне на суд, как баржи каравана, столетья поплывут из темноты». То есть в жизни не всё ясно, но всё в жизни придёт на Суд, станет перед Богом: и фрагменты её, и дела наши, всё.

А. Митрофанова

— Вот мне кажется, что в художественном смысле эти люди великие. Знаете, бывают там искривления позвоночника, точно так же бывают искривления души. Вот они в художественном смысле искривления души выправляли — души вот этого времени, в котором они родились.

Прот. Павел Карташёв

— Очень с вами, Алла, согласен, да. Им дано было именно для людей, для читателей — вот показать, как надо выпрямляться, на что ориентироваться.

А. Митрофанова

— Нам с вами, отец Павел, пора закругляться. Представляете? Вот такая вот беда в нашем колхозе. Спасибо вам огромное за то, что пришли, за то, что пообщались, поделились вашими размышлениями и вашими открытиями. Думаю, что Борис Зайцев для многих сегодня действительно открытием стал — не самый читаемый автор, к сожалению, прямо скажем. А благодаря вам, появляется вот такая возможность обратить на него внимание.

Прот. Павел Карташёв

— Я рад его популяризировать.

А. Митрофанова

— Ура. Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы, был в нашей студии. Мы, в связи с тем, что у Блока скоро день рождения — 28 ноября по новому стилю ему 145 лет исполнится, — всю эту неделю решили посвятить разговору о Серебряном веке. И, собственно, с завтрашнего дня переходим уже непосредственно к Александру Александровичу Блоку. Я, Алла Митрофанова, прощаюсь с вами. Спасибо, отец Павел. До свидания.

Прот. Павел Карташёв

— Спасибо вам. До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Послание апостола Павла к Римлянам». Прот. Максим Козлов
• «Путь к священству». Протоиерей Олег Цветков
• «Святитель Петр Московский». Глеб Елисеев

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов