Поделиться
У нас в студии был настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы Одинцовского района протоиерей Павел Карташев.
Разговор шел о «Серебряном вере» русской культуры, о сочетании кризиса и большого искусства и о поиске пути восстановления единства между миром и его Творцом.
Этой программой мы открываем цикл из пяти бесед о «Серебряном веке» русской поэзии и его основных представителях.
Ведущая: Алла Митрофанова
А. Митрофанова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, дорогие друзья, Здравствуйте, я — Алла Митрофанова. Сегодня понедельник, а это значит, что мы начинаем новый цикл разговоров в нашем временном сегменте с понедельника по пятницу. У нас теперь программы выходят циклами. И вы знаете, друзья, глядя в календарь, поняла, что не можем обойти стороной одну важную, интереснейшую дату. Дело в том, что 16 ноября по старому стилю, 28-го по новому, в 1880 году родился Александр Александрович Блок. То есть в этом году Блоку 145 лет. И Блок — это фигура, наверное, можно сказать, одна из центральных, если не сказать вообще центральная, для такого важнейшего явления в истории нашей культуры, которое принято называть Серебряным веком. Серебряный век, с одной стороны, в противопоставление веку Золотому, с другой стороны — не в противопоставление, а в продолжение. С третьей стороны, если мы возьмём евангельский контекст и посмотрим, какое значение там придаётся серебру — таланты, которые хозяин в притче о талантах раздаёт своим слугам, это ведь монеты именно серебряные, — то вот это словосочетание «Серебряный век» обретает совсем интересное значение. И о комплексе всех этих явлений и, конечно же, о явлении Блока будем говорить в течение этой недели. И заброшу сразу такую удочку: в романе «Доктор Живаго» Борис Леонидович Пастернак в первой части романа открытым текстом Блока называет устами своего героя, собственно врача и поэта Юрия Андреевича Живаго, «явлением Рождества». Почему это так, как воспринимали и самого Блока, и друг друга поэты Серебряного века, и кто они были такие, и что это было за время, и что это за контекст, в котором, волей Божией, они появились на свет и свои таланты так или иначе старались реализовывать, каждый в меру своего понимания того, что такое талант, «якоже можаху» каждый, как всегда, воспринимает эту милость Божию и Божьи дары по отношению к нам.
В нашей студии протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы, тонкий знаток и литературы русской, и литературы французской. Отец Павел сразу так скромно потупил глаза. Здравствуйте, отец Павел, как я рада вас видеть.
Прот. Павел Карташёв
— Здравствуйте. Спасибо, взаимно.
А. Митрофанова
— Мы с вами сегодня и завтра говорим непосредственно о самом Серебряном веке и о тех именах, которые расцвели в этот период, и о людях, которые из Серебряного века вышли и ушли гораздо дальше, может быть, своих современников, сверстников. Немногие из них, прямо скажем, остались в живых, в силу самых разных причин. Но есть выдающиеся фигуры, Серебряный век действительно пережившие и выросшие, как мне кажется, в такое настоящее евангельское звучание. И о Блоке собственно поговорим в среду, четверг и пятницу, как о центральной фигуре. А вот сегодня и завтра подведём к нему, чтобы было уже понятно, в чём контекст. На самом деле, ведь структура классической университетской лекции, когда речь идёт, например, о литературе, об авторе, о том или ином произведении, именно так и выглядит: эпоха, личность и уже потом произведение. Поэтому мы в данном случае в академическом ключе вполне себе. Надеюсь, только будем вещать доступным языком, чтобы, вне зависимости от уровня академической подготовки, всем нашим слушателям...
Прот. Павел Карташёв
— Мы не были уличены, мне кажется, ни разу в том, что мы замудривались или как-то так очень сложно. Я, например, всю жизнь слышу и воспринимаю как комплимент, что «вы как-то очень доходчиво рассказали, очень просто».
А. Митрофанова
— Подписываюсь, пусть в сонм этих голосов войдёт ещё и мой. Действительно, отец Павел, я всегда очень рада, когда у нас с вами разговоры о литературе в этой студии. И давайте сразу с места в карьер к Серебряному веку обратимся. Как вы сами воспринимаете это явление? В соотнесении с веком Золотым, что это для вас?
Прот. Павел Карташёв
— Вы знаете, вы очень хорошо и правильно сказали, что это даже не противопоставление, это развитие, это продолжение. Конечно, появлялись новые имена, и человеку свойственно искать — это его творческое свойство. Он рождается в другое время, как говорят, вызовы другие, многое меняется в жизни. А родившийся художник, поэт, писатель, композитор обладает талантом, и этот талант начинает звучать как будто в другой атмосфере, в другой обстановке, поэтому это звучание совсем иное. Вот любопытно, мне только сейчас эта мысль пришла: ведь вот расцвет, например, творчества Рахманинова, его становление как великого композитора, исполнителя и дирижёра, прежде всего как композитора, это Серебряный век. Сказать, в отличие от Скрябина, что это какое-то совершенно такое новаторское искусство, нельзя. Но в то же время это абсолютно что-то новое, что не звучало, что в музыке не раскрывалось до сих пор. Вот по аналогии можно сказать и с выдающимися поэтами и писателями, но прежде всего поэтами. Вы не обращали внимание на то, что у нас Серебряный век как-то ассоциируется более всего с поэзией?
А. Митрофанова
— Мне кажется, что это вообще определённая закономерность в истории развитии культуры. Смотрите, Золотой век ведь тоже начинается не с прозы Пушкина, а со стихов Пушкина. А проза шествует далее. И вообще вот это великое явление русского романа в лице Достоевского и Толстого появляется только в 60-е годы, то есть уже во второй половине XIX века. Великое пятикнижие своё Достоевский пишет уже в 60-е. Кстати, вот вы сейчас говорите, а я сижу и думаю: ведь Лев Николаевич Толстой скончался в 1910 году. То есть и Блок, и Ахматова, и Пастернак, и Мандельштам, и Цветаева — они все его младшие современники, и он ещё творит. В основном уже занимается, конечно, публицистикой вот этой своей и религиозными поисками, но тем не менее художественные произведения тоже выходят из-под его пера.
Прот. Павел Карташёв
— И его воспринимают как живой голос и как человека, который является свидетелем того же времени. И поэтому на него как бы так ориентируются, имеют в виду, что эта великая фигура ещё присутствует в жизни, и таким образом она на эту жизнь воздействует.
А. Митрофанова
— И он — явление века Золотого.
Прот. Павел Карташёв
— Безусловно, конечно. Мы с вами понимаем, что вообще явление возникает не по звонку и не потому, что команда какая-то вышла настать новой эпохе. Это такая контаминация и взаимопроникновение. Поэтому корнями Серебряный век, именно как век поэтический по преимуществу, уходит в поэзию Владимира Соловьёва. Его считают вдохновителем или истоком символизма. И действительно, его самые знаменитые стихи о той невидимой глубине бытия, которая, по Тютчеву, «сквозит и тайно светит», которая присутствует и которую нужно переживать, на неё нужно отзываться, её нужно включить в свою жизнь. Может быть, это был даже такой полемический ход, что жизнь не плоская, не двух, не трёхмерная, что она очень глубокая и высокая. И поэтому вот эта потребность выражения того, что невидимо и о чём можно догадываться, чьи отзвуки можно улавливать, что можно чувствовать сердцем, является некой общей чертой для художников этого века. Художников — я имею в виду артистов, то есть тех, которые занимаются искусством. для всех художников это общее название. И вот тут-то возникает и ответ на вопрос: почему одни художники ушли в манерность, в эстетизм без этики и питающей этику духовности, а другие чувствовали, что, да, жизнь красива, и она символична, и она многом говорит? Но у этого же всего есть источник. И вот к нему-то надо пробиться, его нужно попытаться как-то выразить.
И выдающиеся таланты, родившиеся в Серебряном веке и пропитавшиеся им, проникшиеся его настроениями, его ценностями, его приоритетами, его мотивами, не сразу, а постепенно, начиная ещё, может быть... ну как-то и о Цветаевой, и об Ахматовой говорят, и о Мандельштаме, и о Пастернаке, естественно, говорят, что первые самые стихи говорили о том, что написали их талантливые юноши и девушки. Но потом пришла Первая мировая война или Вторая отечественная, как её тогда называли, или Германская война, или Великая война — по-разному её называли, потом уже устоялось в истории название Первая мировая, — но вот они потом уже, когда наступили такие испытания, час пробил, они стали серьёзней. И это отразилось, конечно, на их творчестве — уже совершенно другие вещи. Но опять же, здесь не по звонку и не потому, что была объявлена война, и вдруг все стали взрослыми. И до этого талант им позволял проговаривать или выговаривать те вещи, которые потом сохранялись.
Знаете, вот ещё одно наблюдение: в жизни художника, артиста в широком смысле слова, то, что мы наблюдаем в начале творчества, никуда не исчезает. Оно сублимируется, преображается, как-то вырастает, развивается, приобретает большую отчётливость, красочность, звучание, силу, соединяется со смыслами, более высокими, но первые интуиции — мы можем их... Я не голословно говорю, я могу, так сказать, с поэтическими документами в руках подтвердить — это звучало.
А. Митрофанова
— Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы, проводит с нами этот «Светлый вечер». Отец Павел, смотрите, принципиальная ведь есть разница в мироощущении людей, сформировавшихся в рамках века Золотого, и людей, которые ассоциируются у нас с веком Серебряным. Тот же Лев Николаевич Толстой, который живой классик на рубеже XIX и ХХ веков, может быть, вообще самый известный человек в мире, к которому прислушиваются, на которого смотрят и так далее. Но он же, безусловно, сформировался и впитал в себя тенденции и вопросы всё равно предыдущей эпохи. А вот эта молодая поросль, простите за такое фамильярное обращение, но тем не менее, там в 1890-е годы.
Прот. Павел Карташёв
— Для него молодая, а для нас уже очень почтенная.
А. Митрофанова
— Конечно, да. Рубеж веков, и Блок, и Ахматова, и Цветаева, и Пастернак, и Мандельштам делают только вот свои первые шаги. Блок, правда, уже о себе заявил во всём звучании. Но они формируются в другом воздухе. И в этом воздухе что-то принципиально изменилось.
Прот. Павел Карташёв
— Конечно, изменилось во всех сферах жизни.
А. Митрофанова
— Вот. И мне хочется понять, из каких факторов, из какого сора «растут стихи, не ведая стыда», что такого иного было в мироощущении вот этих выдающихся людей, по сравнению с людьми века Золотого? И опять же, Владимира Соловьёва вы помянули в контексте его поэзии, а мы должны понимать, что Владимир Соловьёв — не нынешний, а тот, великий — ещё и философ. И философия его, как мне кажется, не меньшее влияние на людей Серебряного века оказала. Его поиск пути к Богу, его учение о Софии, Премудрости Божией, из которого вырастает вообще вся вот эта линия блоковская со стихами о прекрасной даме, незнакомке, о вот этом божественном женском начале. Мне бы очень хотелось, чтобы вы, как священник, может быть, в нескольких словах, не подробно, но охарактеризовали, что это такое — вот этот поиск Софии, Премудрости Божией, и как это соотносится с...
Прот. Павел Карташёв
— Со Священным Писанием это вполне соотносится, с Книгой Притчей. Но если придавать этому то значение, которое потом время выявило, то, конечно, это был путь неплодотворный, даже ошибочный, путь заблуждения. Стали Премудрости Божией придавать значение ипостасное, то есть она как сама по себе, одно из чуть ли ни личностных начал в творении и в Домостроительстве, в созидании мира Божьего. И поэтому, если Соловьёв этому, может быть, наметил какие-то векторы, стрелочки нарисовал, потом уже в творчестве отца Сергия Булгакова это получило развитие и у отца Павла Флоренского, но да, действительно, это уходит туда, как некая интуиция, предположение, как такое философское лирико-эстетическое творчество. А вообще философия Соловьёва — это, опять же, реакция на происходящее. Нельзя было не отметить самым чутким людям, что мир переживает кризис, что многие ценности, которые исповедовали люди Золотого века, сейчас предстали суду («кризис» — «суд») нового поколения. И поэтому, куда выведет история, что будет после? И Соловьёв отвечает своей философией всеединства.
Она совсем не нова — это ещё стоические образы и темы, стоиков древнеримских и александрийских. Но тем не менее это философия, которая пыталась ответить на ощущаемый распад жизни. Вот нужно было как-то жизнь собрать, объединить. И эти концепции философские у Соловьёва сформировались в 80-е годы XIX века, то есть ещё до появления всех «-измов»: символизмов, футуризмов и вообще всех модернизмов. И можно сказать, что он вбросил такие темы, обозначил такие мысли, которые получили своё развитие. И люди, которые потом обращались к его творчеству, а он был безусловным авторитетом, и как поэта его ценили, но, в первую очередь, наверное, сама Ахматова, между прочим, потом своим молодым собеседникам, Бродскому и Найману, говорил: «Почитайте в „Брокгаузе“ статью Соловьёва на такую-то тему — очень дельная». Так вот, Соловьёв автор практически всех историко-философских статей первого русского Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона«. Уже одно это говорит о том, что это большой исследователь, историк философии и учёный. И всё это не могло не учитываться, не влиять — он был большим авторитетом. И эпоха должна была ответить, а разные люди, в силу своей личной глубины и культуры, и, конечно же, духовной одарённости, совершенно по-разному на эти вызовы времени, на этот кризис отвечали.
А. Митрофанова
— Что за вызовы времени и что за кризис, откуда он взялся?
Прот. Павел Карташёв
— Знаете, вот опять — вспоминаем фигуру, которая стилистически, личность, лицо, Борис Константинович Зайцев, который начинал в это время и уже в самые первые, нулевые годы ХХ века становился очень известным писателем. Уже и у Телешова, и у Вячеслава Иванова, и с Буниным дружил, и Леонид Андреев вводил его в литературу — он этим всем как-то не заразился, не проникся, именно вот такими упадническими или какими-то деструктивными, скажем прямо, настроениями ХХ века, он их как-то в себе преодолел. Но стилистически он весь из Серебряного века. Вот его даже ритмика, звуковая фактура прозы вся такая немножко вычурная, изломанная, с перестановкой слов, с такими пассажами неоконченными — неповторимое своеобразие его письма. Но, подводя итог первой первой части своего творчества, он в 1918 году пишет рассказ, который является как бы рубежным для него — он называется «Голубая звезда». Герои отчасти напоминают, кстати говоря, и персонажей Достоевского и картины литературно-театральной жизни Москвы. И во всём совершенно такой вот просто в нос бьющее, простите за такое, ощущение, запах распада, то есть крушение непрочного мира. Он начал его писать ещё до революционных событий и завершил в 1917-18 году. Но здесь вот этот кризис, этот перелом, — а рушилось всё. И прежде всего, он это связывает с тем — что произошло, почему этот непрочный мир падает, — потому что безверие, потому что распущенность, потому что любление наслаждений. То есть все те болезни, которые переживало русское общество в это время. Зайцев писал о революции как о закономерном возмездии — тут и ассоциация с Блоком, безусловно, — то по-другому звучит эта тема.
А. Митрофанова
— Поэма Блока «Возмездие».
Прот. Павел Карташёв
— Закономерное возмездие за распущенность, беззаботность и маловерие. То есть охладел человек, отошёл от Бога. Постепенно этот отход совершался. И некоторые люди — «Русские сезоны в Париже», наши мирискусники — такое впечатление, что они никакой беды и предупреждения в этом не видели. Беда пришла, она не спросилась, то есть обрушилось великое испытание в 1917-18 годах на Россию. И те, которые на это реагировали, как Зайцев, выдержали это испытание и вышли из него с честью. Мало того, они внесли большой и покаянный вклад в своё дальнейшее творчество. Не говоря уже о самых, на мой взгляд, выдающихся детях Серебряного века: Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Ахматова. Они впитали это настроение поиска, желание осмыслить меняющуюся на глазах действительность. И они в себе самих переболели всем этим и принесли такие плоды, за которые Серебряный век можно поблагодарить как ту пору, которая открывала большие художественные и технические возможности. И им это пришлось впрок — этим всем перечисленным людям. Но распущенность, беззаботность и маловерие — это характерные черты того кризиса, который переживало русское общество во всех его выражениях и гранях: и политика, и экономика, и социальная сфера, и горящие помещичьи усадьбы, и забастовки, бунты, разложение армии, постоянно фрондирующая всякие инициативы правительства Государственная Дума. То есть всё пошло трещинами. Вот в этом-то контексте эти люди творили, в той атмосфере, когда почва из-под ног уходит. И вот в это-то время ещё более удивительно, что выдающиеся из детей — не взрослых Серебряного века, а детей Серебряного века — тем не менее сохраняли в себе иногда настолько свежий, живой, непосредственный детский взгляд. Можно один пример?
А. Митрофанова
— Конечно.
Прот. Павел Карташёв
— Знаете, я думаю: надо же — Мандельштам, о котором мы имеем смутные сведения, неподтверждённые, вроде бы он был крещёным человеком, крестился где-то в Швейцарии и не обязательно в православной церкви, но на веру, на Христа, на Церковь реагировал. На мой взгляд, в эту эпоху Серебряного века рождается одно из самых светлых евхаристических стихотворений. Я его использую очень часто по разным поводам, выступая где-нибудь, какую-нибудь лекцию читая или встречаясь с молодёжью. Я говорю: понимаете, вот так красиво и так светло, и так богато сказать о Евхаристии, которая есть благодарение, которая есть анафора, центральная часть самого главного православного богослужения, Литургии, не дано было и людям, как говорится, по анкете православным. «Вот дароносица, как солнце золотое, повисла в воздухе — великолепный миг. Здесь должен прозвучать лишь греческий язык: взят в руки целый мир, как яблоко простое. Богослужения торжественный зенит, свет в круглой храмине под куполом в июле, чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули о луговине той, где время не бежит. И Евхаристия, как вечный полдень, длится — все причащаются, играют и поют, и на виду у всех Божественный сосуд неисчерпаемым веселием струится».
А. Митрофанова
— Абсолютно гениально. Протоиерей Павел Карташёв только что прочитал для нас стихи Мандельштама о Евхаристии. Отец Павел — настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы. Я — Алла Митрофанова. Буквально на пару минут прервёмся и вернёмся к нашему разговору о Серебряном веке.
А. Митрофанова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие друзья, напоминаю: в нашей студии протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы. Мы говорим о Серебряном веке, об этой изумительной, глубокой и очень сложносочинённой на самом деле эпохе, с целым рядом вводных эпохи кризиса, и духовного кризиса, в первую очередь, и о людях, которые вырастают в период Серебряного века и в дальнейшем пойдут своими путями. А разговоры этот у нас по поводу того, что 145 лет Александру Александровичу Блоку в этом году — центральной фигуре Серебряного века, ну или одной из центральных. Вот 16 ноября по старому стилю, 28 ноября по новому стилю его день рождения. И собственно, Блок подсказал нам тему текущего нашего цикла. О Блоке в среду, четверг и пятницу будем подробно говорить. А с отцом Павлом сегодня говорим о контексте той эпохи, в которой он процветает и для которой становится ключевым именем. И абсолютно гениальные стихи Мандельштама, отец Павел, которые вы прочитали в конце первой части о Евхаристии, где видно, насколько для художника временами, простите за тавтологию, действительно отступает время. И он чувствует вот этот прорыв вечности в наше временное измерение и его фиксирует.
Прот. Павел Карташёв
— Да, фиксирует. У Бога все живы. И Блок не умер — он творчеством своим продолжает трудиться, воздействовать на души. Вот мне вспоминается, что для известнейшего церковного писателя и религиозного мыслителя уже гораздо позднего времени, современника и Ахматовой, и Пастернака, Сергея Иосифовича Фуделя Блок был такой фигурой весенней, радостной, как как один из тех, кто кого включают в понятие «первая любовь», вот он проникся этим. И Блок, и Флоренский для Фуделя, очень православного, очень правильного в своих суждениях и оценках человека, это были всё-таки авторитеты, над которыми время было не властно. Вот мы говорили с вами о том, что эпохи наступают не по звонку. И в Серебряном веке вдруг наступает такое время, когда он выпускает своих птенцов, которые потом окрыляются и становятся орлами и лебедями.
А. Митрофанова
— Те, кто выжили.
Прот. Павел Карташёв
— Да, те, кто выжили. Да ещё и как выжили, как выживали. Но это особая тема.
А. Митрофанова
— Как я выжил, будем знать только мы с тобой — это правда.
Прот. Павел Карташёв
— 1940 год поэма «Без героя» Анны Ахматовой. Она пишет именно об этих временных рамках, перегородках, этапах, рубежах. Наступает ещё последний год перед войной. «И всегда в духоте морозной, предвоенной, блудной и грозной жил какой-то будущий гул. Но тогда он был слышен глуше, он почти не тревожил души и в сугробах невских тонул, — беззаботность. — Словно в зеркале страшной ночи, и беснуется и не хочет узнавать себя человек, — а по набережной легендарной приближался не календарный — настоящий Двадцатый Век». И каждые три слова последние с прописной буквы. То есть она придаёт этому даже какое-то такое бравурное, усиленное, форсированное значение.
А. Митрофанова
— Это она в 1940 году пишет про 1913 год. И тот и другой годы предвоенные, она чувствует воздух, она просто узнаёт, она уже слышала это.
Прот. Павел Карташёв
— Конечно, она уже понимает, она может с высоты своего времени понять и оценить, что происходит на самом деле. Но Мандельштам пишет своё стихотворение в 1915 году. В 1916 году он пишет замечательное стихотворение, которое потом отзывается... Вы знаете, есть целый ряд литературоведов, которые с успехом выявляют такие семантические, смысловые, рифмы, созвучия, переклички, ассоциации. Вот Сергей Григорьевич Бочаров у нас этим занимался с успехом. И у Мандельштама есть стихотворение, которое потом отзывается в «Некрасивой девчонке» у Заболоцкого. У Заболоцкого: «Я спросил себя: и что есть красота и почему её обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?» Я, когда читаю Мандельштама, думаю: вот это то, что потом отозвалось у Заболоцкого, спустя 40 лет. «О, этот воздух, смутой пьяный, на чёрной площади Кремля», — это уже 1916 год, уже такие настроения тревожные и апокалиптические. «Качают шаткий мир смутьяны, тревожно пахнут тополя. Соборов восковые лики, колоколов дремучий лес, как бы разбойник безъязыкий в стропилах каменных исчез», — нагнетается такая атмосфера. «А в запечатанных соборах, где и прохладно, и темно, как в нежных глиняных амфорах, играет русское вино. Успенский, дивно округленный, весь удивленье райских дуг, и Благовещенский — зелёный, и, мнится, заворкует вдруг, Архангельский и Воскресенья просвечивают, как ладонь, — повсюду скрытое горенье, в кувшинах спрятанный огонь». В описании красоты княжны Марьи в «Войне и мир» вот то же самое — внутренний огонь, который вдруг проявил всю красоту.
А. Митрофанова
— О да, княжна Марья исключительная совершенно.
Прот. Павел Карташёв
— Да. А вот когда ладонь просвечивает? Когда ты её подносишь к источнику света. То есть поэт приникает к источнику света и свидетельствует об этом удивительным образом. Мандельштам вырос из Серебряного века, он акмеист, как и Анна Ахматова. «Акме» — «камень», на чём-то твёрдом, на земном, на конкретном, на предметном должна быть основана поэзия, лирика. А потом обрушиваются на него, как и на всех остальных, бури времени. И уже опальным поэтом, где-то уже в революционные годы, это приблизительно 1922 год — ещё он не опальный поэт, но уже... мы помним это стихотворение замечательное: «Люблю под сводами седыя тишины молебнов, панихид блужданье и трогательный чин — ему же все должны, — у Исаака отпеванье. Люблю священника неторопливый шаг, широкий вынос плащаницы и в ветхом неводе Генисаретский мрак великопостные седмицы». То есть всё очень богословский грамотно. В Ветхом Завете он прозревает, он видит — сквозит, светит великопостная седмица. «Ветхозаветный дым на тёплых алтарях и иерея возглас сирый, смиренник царственный — снег чистый на плечах и одичалые порфиры». Почему снег? Белые облачения — отпевание. «Соборы вечные Софии и Петра, амбары воздуха и света, зернохранилища вселенского добра и риги Нового Завета. Не к вам влечётся дух в годины тяжких бед, сюда влачится по ступеням, — он свидетельствует об этом, что не с радостью сейчас, в эти годы, приходим, — широкопасмурным несчастья волчий след, ему ж вовеки не изменим: зане свободен раб, преодолевший страх, и сохранилось свыше меры в прохладных житницах, в глубоких закромах зерно глубокой, полной веры». Вот как здорово, как просто. Понимаете, какой-то православный поэт.
А уже в Воронеже, накануне последнего своего голгофского пути — он умер от истощения в лагере, — он пишет «Тайная вечеря». Причём необычно, сразу и не поймёшь, требует некоторого комментария. Оно краткое, я его приведу сейчас с вашего позволения: «Небо вечери в стену влюбилось, — всё изранено светом рубцов — провалилось в неё, осветилось, превратилось в тринадцать голов. Вот оно — моё небо ночное, пред которым как мальчик стою: холодеет спина, очи ноют. Стенобитную твердь я ловлю, — он наблюдает, как разрушается храм, 9 марта 1937 года, — и под каждым ударом тарана осыпаются звёзды без глав: той же росписи новые раны — неоконченной вечности мгла...» Вот свидетельство Мандельштама, пронесённое через жизнь. Это одно из самых последних стихотворений поэта. Вот «Евхаристия, как вечный полдень, длится» и «неоконченной вечности мгла».
А. Митрофанова
— Вообще, Мандельштам по своей глубине, мне кажется, временами местами вполне соотносим с Достоевским.
Прот. Павел Карташёв
— Да, очень точное сжатое слово. Как-то мы в этой студии с вами говорили о том, что поэзия за счёт того, что она концентрирует, сжимает слова — слов в настоящей поэзии лишних нет, — и поэтому самыми точными, прицельными, заостренными, тонкими, как игла, словами она проникает в самую глубь сердца человеческого.
А. Митрофанова
— Абсолютно точно. И вот этот образ храма как зернохранилища вселенского добра — это же по своей глубине евангельское богословие. Потому что образ зерна... у Достоевского, опять же, какой эпиграф к «Братьям Карамазовым»?
Прот. Павел Карташёв
— Евангелие.
А. Митрофанова
— Да. «Аще пшеничное зерно, упав в землю, не умрёт, то не принесёт плода». Но принесёт плод, если умрёт, вот так, упав в землю. То есть храм как хранилище вот этих зёрен, из которых может произрасти и умножиться добро. А, может, и нет, если эти храмы вот так уничтожают, если уничтожают вот эти зернохранилища. И вот эти житницы, закрома, вся эта лексика, связанная с земледельческим циклом, с заготовкой зерна, из которого будет потом хлеб произведён, а хлеб, опять же, как одна из необходимых частей для Евхаристии. Это всё настолько глубоко.
Прот. Павел Карташёв
— Конечно. И главное, что здесь какая-то рамка. Здесь такая получается не придуманная умом, а самой жизнью кольцевая композиция.
А. Митрофанова
— Это такое, мне кажется, Божественное откровение.
Прот. Павел Карташёв
— Да, конечно. И каждому дано было вот эту эпоху переживать по-своему. И Мандельштам остался здесь, он никуда не уехал, он пережил, он перенёс все эти тяготы. Это общая участь всех тех птенцов Серебряного века, о которых мы сейчас говорим в контексте Серебряного века — они все напитались им, они его ученики. Они научились писать, их Серебряный этот век, их эпоха их учила этому. Потом они понесли свои таланты в совершенно разные области жизни. Марина Цветаева, например, ушла на чужбину, она писала там. Но писала всё время только с мыслью о России, только с болью о ней, как, впрочем, вообще и все те, которые оказались за рубежом.
А. Митрофанова
— Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы, проводит с нами этот «Светлый вечер». Отец Павел, давайте мы с вами на завтра перенесём разговор более подробный про Цветаеву, Ахматову и Пастернака, выросших из Серебряного века. А сегодня мне всё-таки хотелось бы ещё вот что проговорить — вот это ощущение кризиса, из чего оно складывалось. Поскольку, мне кажется, отчасти нам сегодня, людям века XXI, это ощущение может быть знакомо.
Прот. Павел Карташёв
— Да.
А. Митрофанова
— Вот смотрите, простой пример. Мы с вами преподаём. Не знаю, сталкиваетесь вы с этим или нет, но я сталкиваюсь регулярно. Студенты приносят работы, которые написаны не ими, а искусственным интеллектом, которые они подпихивают как свои. Распознаётся просто на раз-два, что это подлог — стилистически, какие-то абсолютно, знаете, выверенные по учебнику и по трафарету знаки препинания, о которых, когда они пишут сами, они даже не догадываются. То есть налицо, и стилистически, и по смыслу, что эти работы написаны не ими. Я знаю при этом, что искусственный интеллект может быть отличным помощником в составлении работ, и такого уровня, и гораздо более сложных уровней, если правильно вводить запросы, если потом жёстко проверять, что он там предлагает. И использовать его текст как рыбу, а наполнять дальше это своими поисками, рассуждениями и открытиями. Но к такому соработничеству нужно прийти. Вот студенты пока ещё к этому не пришли.
Прот. Павел Карташёв
— Вот у вас в руке ручка — это тоже очень хороший помощник.
А. Митрофанова
— Мы с вами, отец Павел, привыкшие ручками писать, из динозавров. А сейчас всё-таки это другой вызов, понимаете? Я к чему об этом всём говорю? То есть там ладно искусственный интеллект, но мы сталкиваемся с тем, что семнадцати-восемнадцатилетние молодые люди не в состоянии освоить крупный текст, тем более, если это текст сколько-нибудь сложный. То есть я уж там не говорю, это притча во языцех: «Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая», — это в школе детки не могут визуализировать, потому что ни одного из этих слов они не знают. Но студенты, молодые люди, и это не их вина, а это беда, причём не только их, но и наша. Потому что система образования, как мне кажется, не придумала пока, как реагировать на вызовы, с которыми мы сталкиваемся последние вот эти десять лет, когда...
Прот. Павел Карташёв
— Вы касаетесь сейчас такой болезненной темы.
А. Митрофанова
— Так это же то же самое, через что в Серебряном веке люди проходили, когда на них обрушился весь этот технический прогресс. И ощущение, что распадается мир, нет единой картины мира. Понимаете?
Прот. Павел Карташёв
— Можно отвечу?
А. Митрофанова
— Да, нужно.
Прот. Павел Карташёв
— Во-первых, начну с конца. У нас, у людей, живущих... может быть, кстати говоря, это наша русская черта, в России синдром ответственности власти за происходящее очень силён. Система образования не придумала — она и не думала придумывать.
А. Митрофанова
— Под системой образования я подразумеваю... ну как сказать?
Прот. Павел Карташёв
— Но если она что придумывает — я не закончил свою мысль, — то вот, например, сейчас, только что вот сюда ехал, вот свежий пример, родитель говорит: «Я вообще не знаю. Жалко, что я не айтишник. С этим новым „Максом“, с этими новыми заданиями, с этими новыми требованиями — учительница у нас спрашивает, а мы у учительницы. Мы не знаем, куда обратиться, как эти новые требования... как освоить нам вот эту новую электронную реальность». Потому что всякие электронные дневники и требования о том, чтобы дети с самого начала пребывали вот во всём этом электронном, оно уже даже цветочки, а ягодки — это те новые ориентиры, которые ставятся перед детьми, ещё совершенно нежными. Они ещё мало чего узнали и пережили, но они полностью уже в этом совершенно утонули. Ну, в метро входишь — это уже такие тривиальные, шаблонные, даже, можно сказать, пошловатые примеры о том, что я так вхожу — громадный сейчас поезд без дверей. Думаю: сейчас я промониторю, есть ли хоть один процент, который не утонул в телефоне. Но нет никого. И начинаю, извиняя себя заранее, подглядывать: а что они там смотрят? Тексты читают? Нет, текстов почти ни у кого не нахожу, чтобы я видел на экране текст — вот этот самый продолжительный, связный текст. То есть пустота. И вот, смотрите, когда мы сейчас с этим сталкиваемся, то я встаю перед вопросом. Вот то, что студенты, школьники не могут там в чём-то ориентироваться, они не понимают, они не обладают какими-то элементарными навыками, понятиями.
Всегда, знаете, есть две стороны: есть заказчик и исполнитель, и зависимые, которые претерпевают все эти новшества. Вот наши дети, которые в беде, которые жертвы вот этого прогресса и так далее, они это всё претерпевают. А самый крайний заказчик мне ясен, кто — это у кого хвост, копыта и рога. И не сочтите меня обскурантом или мракобесом, но промежуточное звено — это деньги. Это те корпорации, которые всё это внедряют. Это некое промежуточное звено. А потом есть некоторые такие новые зулусы — я без национального, без географического, — новые такие аборигены с островов Полинезии, которые хлопают в ладоши и всему этому радуются: ой, как хорошо, как это облегчает. Анна Ахматова — это записано в рассказах об Анне Ахматовой Анатолием Найманом — говорила, что вот это всё новое, с телевидением пришедшее — это 50-е годы, это смешно, — пропаганда искусства, это, говорит, подвох, это медвежья услуга искусству. Раньше, говорит, паломники — вдруг она перескакивает на совсем другую тему — шли два дня, ночуя, молясь и готовясь, на поклонение в Троице-Сергиеву лавру. Сейчас, говорит она, полтора часа на электричке — и мы там. А сейчас мы нажимаем на одну кнопку — и мы в самом храме во время богослужения. То есть жизнь выбросила за борт всё то, что её, собственно, составляет. С отменой времени и облегчением поиска, отменяется пространство. А пространство — это... Маршак говорил: «Мы знаем: время растяжимо. Оно зависит от того, какого рода содержимым вы наполняете его». Пустотой.
А. Митрофанова
— Абсолютно точно. Вот, отец Павел, здесь, знаете, я бы, наверное, алармистские такие настроения совсем уж не разделяла.
Прот. Павел Карташёв
— А что нам делать? Нам жить сейчас надо, как-то воздействовать. Партизанская война, индивидуальное спасение. Кто хочет спасаться — возьми под руку ближнего, уговори его с тобой пойти в культурные леса, не буквальные, и там изобретать заново жизнь, чтобы сохранить своё человеческое лицо.
А. Митрофанова
— Вот это вызовы, на которые важно найти ответы и способы реагирования. Но мы никуда не денемся от научно-технического прогресса. Нам важно каждый раз на каждом этом новом витке находить для себя ответы на вопросы: про что моя жизнь, в чём её смысл, каково моё место, что я могу сделать?
Прот. Павел Карташёв
— Но методичка властных органов нам в этом не поможет.
А. Митрофанова
— Нет, безусловно, у нас Евангелие для этого есть. Это совсем из другой области вопросы. И как я могу проявиться в этом мире, как данные Богом таланты могу раскрыть так, чтобы послужить людям?
Прот. Павел Карташёв
— Точно так же, как и люди Серебряного и Золотого века, и первых веков христианства. Человек вчера, как и Христос, днесь той же, и вовеки. То есть самые главные наши свойства, таланты, приоритеты и принципы не отменны, как не отменен образ Божий.
А. Митрофанова
— Абсолютно с вами согласна. Но давайте теперь вернёмся в наш Серебряный век. Это вот ещё до 1914 года, до того, как разразился первый мощнейший очевидный кризис. Пока ещё вот у нас течёт кризис вот этот рубежа веков. Кризис на уровне мироощущения, на уровне того, что вот Ницше сказал «Бог умер», и ему поверили. Позитивистская философия со своими открытиями по поводу того, что вот сейчас мы...
Прот. Павел Карташёв
— Да, последний кирпичик, и будет стройная картина мира и ответы на все вопросы.
А. Митрофанова
— Да, то есть мы Бога убираем из нашей жизни, Он нам больше не нужен для того, чтобы объяснить мироустройство.
Прот. Павел Карташёв
— А академик Павлов всё объяснил химическими процессами в мозгу, и никакой души нет.
А. Митрофанова
— Ну, конечно, академик Павлов, который снимал шляпу и крестился, проходя мимо храмов.
Прот. Павел Карташёв
— Знаете, это очень противоречивая фигура. И однако сохранила история его высказывание о том, что в Бога он не верит, а верит в традицию и её почитает.
А. Митрофанова
— Вы знаете, в том контексте, в котором он традицию почитал, я считаю, что это его личный подвиг.
Прот. Павел Карташёв
— Но в атеистическое мировоззрение он внёс большой вклад.
А. Митрофанова
— Внёс. Ну, Господь с ним.
Прот. Павел Карташёв
— Дай Бог, чтобы с ним был Господь.
А. Митрофанова
— Да. Я почему-то думаю, что так оно и есть.
Прот. Павел Карташёв
— Благообразный у него вид очень, да.
А. Митрофанова
— Смотрите, вот есть ощущение того, что разрыв неба и земли произошёл, вот он случился. И мы теперь тут брошены на произвол судьбы. На фоне чего в горизонтальном измерении всё это происходит? В горизонтальном измерении у нас при этом сокращаются расстояния, сокращаются временные интервалы, ранее необходимые для того, чтобы письмо из пункта А пришло в пункт Б, или какая-то новость, или телеграмма, или что-то ещё. Телефоны, поезда, автомобили...
Прот. Павел Карташёв
— Не трудитесь долго перечислять. Сокращается жизнь. Из этого же жизнь и состоит.
А. Митрофанова
— Да. Так вот, кризис рубежа XIX, ХХ веков?
Прот. Павел Карташёв
— А, вы про наших баранов, или про нашу реакцию на уроки истории, как нам вообще воспринимать это, проводить параллель с нашим временем?
А. Митрофанова
— Я про Серебряный век сейчас, в первую очередь. И, конечно же, в связи с тем, что происходит сегодня с нами. Потому что, понимаете, вот художники Серебряного века, в широком смысле художники. Они, как наиболее чуткие, как мне кажется, организмы, восприняли во всей полноте вот это ощущение разорванности ткани бытия.
Прот. Павел Карташёв
— Да, они отозвались, талантливо, глубоко, как мы только что говорили о Мандельштаме, очень точно на переломную эпоху. И в то же время, вы знаете, я ни у одного из них не встречал — вы очень справедливо меня укорили за алармистские настроения. Я сам, знаете, не сторонник этого. Иногда прорывается, но я оптимист на самом деле. Я как-то смотрю в будущее и знаю, что Господь с нами. Он дал крест — надо принять, понести и сделать, что можешь. Но вот ни у одного из серебряновековцев, как, кстати говоря, и у золотовековцев, я не встречал вот те выражения — для меня они, к сожалению, шаблонные. Знаете, мы, начиная на что-то отвечать, или спрошенные, или дающие интервью, говорим «в наше непростое время». Ну, Боже мой. Ну когда же время-то было простым?
А. Митрофанова
— Вот именно. Хоть один пример приведите, когда людям казалось, что они живут в простые времена.
Прот. Павел Карташёв
— Но если у тебя были несложные времена, может быть, это золотой век твоей биографии — детство? И тебе ещё повезло, что он был золотым.
А. Митрофанова
— Потому что были родители, которые защищали от ветров.
Прот. Павел Карташёв
— Были родители, было всё такое светлое, прекрасное и так далее. А сейчас ты взрослый. Но времена не выбирают, как говорил Александр Кушнер, замечательный поэт, в них живут и умирают.
А. Митрофанова
— Да. Так вот, понимаете, эти вот наши с вами великие, упомянутая вами квадрига — Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Ахматова — и Блок, как центральная фигура, безусловно, века Серебряного, Зайцев, о котором у нас с вами разговор впереди, завтра, более подробный. Там Бунин, вот вся эта плеяда...
Прот. Павел Карташёв
— Конечно, Бунин и как поэт, писавший очень несовременно, за что я ему отдельно благодарен. Не потому, что я презираю современное. То есть он был каким-то грузиком, противовесом тому сползанию некоторых не очень одарённых людей этой эпохи. Он писал несовременные стихи и несовременную прозу.
А. Митрофанова
— А вот смотрите, получается, что люди, которые изо всех сил старались верность вот этому Богом данному таланту сохранять и источнику этого таланта, так получается, что они выросли из этого кризиса, этот кризис пережили. Вот Маяковский, например, который, как мне кажется, всё-таки свой талант поставил на служение совсем другим силам...
Прот. Павел Карташёв
— Злобе. В буквальном смысле злобе дня.
А. Митрофанова
— И, к сожалению, какой трагический финал жизни.
Прот. Павел Карташёв
— Не хочется, это было бы, может быть, неэтично с нашей стороны произнести слово, что это логическое завершение. Нет, ни в коем случае.
А. Митрофанова
— Нет, конечно. Кто мы такие, чтобы такие вещи озвучивать?
Прот. Павел Карташёв
— Да. Прости, Господи. Я прошу прощения, мне часто очень приходится это слышать. Здесь не может быть никакого вот такого взгляда на вещи. Но путь последних, даже не 15 лет, даже и раньше — с «Облако в штанах» всё началось, на мой взгляд, у Маяковского. Но мы не собирались о нём говорить. И я вообще не специалист и, думаю, никогда им не стану. Если только какие-то параллели провести с поэмой «Владимир Ильич Ленин» и стихотворением «Ленин» и Служебником православным.
А. Митрофанова
— Там, вы знаете, мне кажется, не Служебник. Поэма «Владимир Ильич Ленин» написана абсолютно по канонам даже, прости, Господи, не жития, а чуть ли ни Евангелия.
Прот. Павел Карташёв
— Это-то другое, а там есть просто буквальные параллели: «Время сотворити Господеви, владыко, благослови». И как начинается стихотворение «Ленин»? «Время». То есть и дальше всё это: «Работа адовая делается уже. Двое в комнате. Я и Ленин — фотографией на белой стене». И он себя под Лениным чистит — ну, вся атрибутика со знаком минус.
А. Митрофанова
— Давайте-ка, отец Павел, Маяковского всё-таки оставим в стороне. Чтобы говорить о нём, требуется полноценный, я думаю, цикл — разобраться в хитросплетениях его поисков и тех открытий, которые он делает.
Прот. Павел Карташёв
— Я не чувствую вдохновения этому посвятить себя и время.
А. Митрофанова
— Найдём другие варианты. А с вами мы сегодня ставим многоточие и продолжим завтра. Продолжим завтра как раз с того места, как вырастают из Серебряного века вот эти великие, выдающиеся люди. И вырастают в предельном измерении в евангельское вот это повествование.
Прот. Павел Карташёв
— Какими путями идут и что нам оставляют, какой завет, каким наследием мы теперь живём.
А. Митрофанова
— Спасибо вам огромное за этот разговор. Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы, был в нашей студии. Напомню, мы говорим о Серебряном веке с отцом Павлом. В связи с тем, что у нас 16 ноября по старому стилю, 28-го по новому, день рождения Александра Александровича Блока. 145 лет ему в этом году — это такая серьёзная дата. И о Блоке тоже в рамках нашего цикла будем говорить подробно, но чуть позже. А пока о контексте того времени, в котором Блоку выпало жить. Я, Алла Митрофанова, прощаюсь с вами. Спасибо, отец Павел. До свидания.
Прот. Павел Карташёв
— Спасибо.
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Богословие священства». Священник Алексей Чёрный
- «Вера и дело». Сергей Катышев
- «Богословие новомучеников». Вячеслав Ячменик
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Деяния святых апостолов
Поделиться
Деян., 21 зач., VIII, 40 - IX, 19
Комментирует священник Дмитрий Барицкий.
Быть соработником Богу — именно такой призыв часто звучит со страниц священных книг. Но что для этого необходимо сделать? Ответ на этот вопрос находим в отрывке из 8-й и 9-й глав книги Деяний святых апостолов, который сегодня читается за богослужением в православных храмах. Давайте послушаем.
Глава 8.
40 А Филипп оказался в Азоте и, проходя, благовествовал всем городам, пока пришел в Кесарию.
Глава 9.
1 Савл же, еще дыша угрозами и убийством на учеников Господа, пришел к первосвященнику
2 и выпросил у него письма в Дамаск к синагогам, чтобы, кого найдет последующих сему учению, и мужчин и женщин, связав, приводить в Иерусалим.
3 Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба.
4 Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня?
5 Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна.
6 Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? и Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать.
7 Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя.
8 Савл встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел. И повели его за руки, и привели в Дамаск.
9 И три дня он не видел, и не ел, и не пил.
10 В Дамаске был один ученик, именем Анания; и Господь в видении сказал ему: Анания! Он сказал: я, Господи.
11 Господь же сказал ему: встань и пойди на улицу, так называемую Прямую, и спроси в Иудином доме Тарсянина, по имени Савла; он теперь молится,
12 и видел в видении мужа, именем Ананию, пришедшего к нему и возложившего на него руку, чтобы он прозрел.
13 Анания отвечал: Господи! я слышал от многих о сем человеке, сколько зла сделал он святым Твоим в Иерусалиме;
14 и здесь имеет от первосвященников власть вязать всех, призывающих имя Твое.
15 Но Господь сказал ему: иди, ибо он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое перед народами и царями и сынами Израилевыми.
16 И Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Мое.
17 Анания пошел и вошел в дом и, возложив на него руки, сказал: брат Савл! Господь Иисус, явившийся тебе на пути, которым ты шел, послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Святаго Духа.
18 И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился,
19 и, приняв пищи, укрепился. И был Савл несколько дней с учениками в Дамаске.
Героем только что прозвучавшего отрывка является не только апостол Павел, но и Анания. Книга Деяний практически ничего не говорит о том, кем он был. Он не назван ни апостолом, ни диаконом, ни пророком. Он назван просто — «один ученик», то есть кто-то из учеников Христа. Позже, вспоминая о своём обращении в христианство, краткую характеристику Анании даст сам Павел: «Некто Анания, муж благочестивый по закону, одобряемый всеми Иудеями, живущими в Дамаске». Вот и всё, что мы о нём знаем из Писания.
Ситуация, в которой оказался этот простой и благочестивый человек, очень непростая. Только представьте, у Савла среди христиан дурная репутация. Он известен как свирепый и фанатичный инквизитор. И Анания знает об этом. Он знает, что этот кровожадный иудейский чиновник должен пребыть в Дамаск не просто так. Он спешит сюда с официальными письмами от первосвященника, которые разрешают ему хватать христиан и вершить над ними суд. И вот к этому то палачу его и посылает Господь. Анания не скрывает своего страха: «Господи! я слышал от многих о сем человеке, сколько зла сделал он святым Твоим в Иерусалиме». Однако Бог отвечает: «иди, ибо он есть Мой избранный сосуд».
Можно только представить себе, что творится на душе у Анании, когда он идёт по указанному адресу. Писание не говорит, что Господь забирает у него страх. Скорее всего, Анания сомневается, он исполнен тревоги, он боится, но он идёт и делает то, что ему сказано. Вопреки своим чувствам входит в дом Иуды, называет гонителя «брат Савл», возлагает на него руки. И происходит чудо — Савл прозревает, чтобы со временем стать первоверховным апостолом Христа. Интересная деталь. После этого эпизода Анания полностью исчезает из повествования. Он не становится знаменитым проповедником. Он сделал своё дело и вернулся в тень. И узнаём мы о нём только из церковного предания, которое говорит о том, что позже Анания стал епископом города Дамаск, а потом принял мученическую смерть за Христа.
Вся эта история — яркая иллюстрация того, как совершается Божий Промысел. Нередко для того, чтобы начать Своё великое дело, Господь выбирает не героев, а обычных людей, таких, как всякий из нас. Подчас робких, измотанных, уставших после работы, тех, кто думает, что «моё дело маленькое, незаметное, я ничего не решаю». Но Бог зачастую и не нуждается в наших талантах, смелости или известности. Гениальности у Него у Самого с избытком. От нас требуется всего лишь начать. Порой вопреки страху и сомнению с доверием Творцу сделать маленький шаг, сказать доброе слово, протянуть руку помощи. Иногда этого вполне достаточно, чтобы началась та цепочка событий, которую Бог Сам завершит великими и грандиозными свершениями.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Богословие священства». Священник Алексей Чёрный
Поделиться
У нас в гостях был кандидат теологии священник Алексей Чёрный.
Разговор шел о том, что русские святые отцы 18-20 веков писали о священстве и как осмысляли это служение в соответствии с вызовами эпохи и ожиданиями прихожан своего времени. В частности, мы обсуждали, что о священстве писали такие известные богословы, как святитель Дмитрий Ростовский, святитель Тихон Задонский, святитель Филарет Московский, святитель Иннокентий Херсонский, праведный Иоанн Кронштадтский, святые Оптинские старцы, святитель Феофан Затворник и святитель Игнатий, епископ Кавказский.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных путям русского богословия в истории русской культуры.
Первая беседа с диаконом Николаем Антоновым была посвящена формированию русской богословской мысли (эфир 27.04.2026)
Вторая беседа с Артемом Малышевым была посвящена святоотеческому богословскому наследию (эфир 28.04.2026)
Третья беседа с Вячеславом Ячмеником была посвящена богословию в эпоху советских гонений на Церковь (эфир 29.04.2026)
Ведущий: Константин Мацан
Все выпуски программы Светлый вечер
«Вера и дело». Сергей Катышев
Поделиться
Гость программы — глава телеканала «КИНО ТВ», продюсер Сергей Катышев.
Разговор начинается с воспоминаний о юности, интересе к музыке и культуре, учёбе на факультете психологии и создании культурного центра «Лаборатория звука». Гость рассказывает о том, как ранние впечатления от музыки повлияли на его стремление «расширять границы» и искать своё призвание.
Отдельной темой становится путь к вере. Сергей Катышев вспоминает встречу с Тихвинской иконой Божией Матери, поездки в монастырь преподобного Александра Свирского, аварию, после которой он особенно остро задумался о Божием промысле, и первое путешествие на Афон. В беседе звучит рассказ о монастыре Дохиар, старце Григории, иконе Божией Матери «Скоропослушница», а также о встрече с духовником — епископом Нестором Ялтинским.
Также речь идёт о создании телеканала «КИНО ТВ», работе в кино и телевидении, восстановлении территории храма Архистратига Михаила в Алупке и фестивале «Явление».
Отдельное внимание уделяется фильму «Авиатор» по роману Евгения Водолазкина и планируемой экранизации романа «Лавр», а также разговору о прощении, покаянии и внутреннем изменении человека.
Ведущая: Наталия Лангаммер
Наталья Лангаммер
— Добрый вечер, дорогие радиослушатели! «Светлый вечер» на Радио ВЕРА и в эфире программа «Вера и дело». Меня зовут Наталья Лангаммер, а в гостях у нас сегодня глава телеканала «Кино ТВ», продюсер в разных сферах — Сергей Катышев. Добрый вечер.
Сергей Катышев
— Добрый вечер. Христос воскресе! Рад приветствовать вас, дорогие друзья, на одном из моих любимых радио.
Наталья Лангаммер
— Сергей, мы с вами перед эфиром обсуждали, о чём поговорить. И у меня к вам много интересных вопросов. Первое, что возникает у меня в голове, — это психология. Вы закончили факультет психологии Ленинградского государственного университета, причём тогда, когда это ещё не было модно. Но дальше вас всё-таки интересовала культура, вы искали себя. Как это выяснилось в процессе обучения?
Сергей Катышев
— Я бы начал ещё раньше — до того, как поступил в университет на факультет политической психологии. Когда мне было 14 лет, я не имел понятия ни о психологии, ни о православии, ни о музыке, ни о культуре. И вот мой школьный друг пригласил меня на концерт Джона Маклафлина (это было лет 25–30 назад). Концерт проходил в Петербурге, в ДК Ленсовета. Но у нас не было билетов. Мы пришли, и мой друг говорит: «Серёга, полезли через крышу?» Я отвечаю: «Всё что угодно, но через крышу я не полезу». Он говорит: «Ну тогда поехали домой». И вот мы уже собрались уходить, грустные такие, и вдруг выходит молодой человек в костюме, с контрамарками в руках. Он кого-то ищет глазами, не находит и протягивает эти контрамарки мне — а это билеты на первый ряд. Так мы попали на концерт Джона Маклафлина и Билла Бруфорда. И, знаете, именно тогда мой мир полностью перевернулся. Я не представлял, что такое вообще возможно. Что существует такая музыка, которая может настолько расширять границы восприятия. И с тех пор, с 14 лет, всё, чем я занимаюсь каждый день, связано именно с этим — с расширением собственных границ. Я стараюсь, чтобы каждый день становился для меня открытием. Потом был университет. Сразу после него мы вместе с друзьями и учителями открыли культурный центр. Среди них был Сева Гаккель — один из основоположников группы «Аквариум». Он же открыл один из первых легендарных панковских клубов Санкт-Петербурга — «Там-Там». Позже, когда я познакомился с Юрием Николаевичем Арабовым — нашим классиком, сценаристом и кинематографистом, — я узнал от него интересную мысль: что, вообще-то, панки и монахи имеют много общего. И те, и другие постоянно раздвигают границы. Разница в том, что у панков в центре — собственный протест и больше ничего, а у монахов в центре — воскресший Христос. Это огромная разница. Но само стремление к преодолению себя объединяет и тех, и других. Так вот, мы открыли культурный центр «Лаборатория звука» и привезли в Россию практически всех современных электронных музыкантов, повлиявших на культуру XX и XXI века.
Наталья Лангаммер
— А какие это были годы?
Сергей Катышев
— Это начало 2000-х, примерно до 2005 года. Мы привезли Филипа Гласса, King Crimson, группу Sabri Brothers с их суфийской музыкой...
Наталья Лангаммер
— То есть Россия тогда ещё не знала такого звука?
Сергей Катышев
— Это было впервые. Во всех смыслах такая культурная революция. Потом я работал с Брайаном Ино — лондонским музыкантом, композитором, основателем направления эмбиент. А позже ушёл из музыкальной индустрии и занялся телевидением, а затем и кино. Но между этим произошло, наверное, самое важное поворотное событие.
Наталья Лангаммер
— Расскажете об Афоне?
Сергей Катышев
— Афон случился не сразу. Однажды привезли Тихвинскую икону Божией Матери — из Чикаго, где я до этого много раз бывал. И этот образ меня поразил, я увидел его совершенно случайно. Мы с друзьями и коллегами были на вечеринке, и квартира, где была вечеринка, находилась напротив Казанского собора. Мы веселились до утра. Я подошёл к окну и увидел невероятную картину: вся площадь была в цветах, огромное количество людей, и прямо на меня двигался образ Тихвинской Божией Матери.
Наталья Лангаммер
— Это был крестный ход.
Сергей Катышев
— Тогда я ничего об этом не знал. Я позвал друзей и сказал: «Посмотрите, как вообще такое возможно?» После этого я много раз приходил в Казанский собор. Потом икону увезли в Тихвинский монастырь, и я ездил уже туда, просто не мог оторваться. До этого у меня были увлечения восточными религиями, буддизмом. Я читал Олдоса Хаксли, Карлоса Кастанеду — всё это было очень модно в нашей молодости. Но вот этот живой дух, живая личностная Божественная природа просто разрушили все мои прежние представления об этом мире. Потом я попал в Александро-Свирский монастырь. Удивительная история: мой дед был главным психиатром Военно-морского флота СССР и работал в Военно-медицинской академии. В детстве он водил нас туда на экскурсии. И только позже я понял, что тогда видел мощи Александра Свирского — они находились в музее академии. И когда я увидел их снова, уже в монастыре, я простоял рядом шесть часов и не мог отойти. Не знаю, как это объяснить — будто через тебя проходит какая-то энергия. Позже я часто возвращался туда. Потом, когда я уже работал на телевидении, зашёл в Троицкий собор и увидел фрески, они буквально выступали из стен. Их никто не реставрировал, но краски были невероятной насыщенности: ярко-синие, ярко-зелёные, жёлтые. Фантастика! Тогда у меня возникла идея оживить эту историю и сделать анимацию. В то время я работал с BBC, занимался дистрибуцией фильмов.
Наталья Лангаммер
— Это должен был быть мультфильм?
Сергей Катышев
— Да, мультфильм по фреске «Страшный суд», которая находится на выходе из храма. Она меня невероятно поразила.
Наталья Лангаммер
— Но там ведь нужен сюжет?
Сергей Катышев
— Да, сюжет Страшного суда, можно было строить его по житиям святых или по Апокалипсису. Но это была пока только идея. Я поехал в Александро-Невскую лавру за благословением (или всё-таки в духовную академию, она находится за Алекандро-Невской Лаврой). А вместо этого попал на очень жёсткую исповедь — совершенно не то, чего я ожидал. После этого я должен был лететь в Швецию на следующий день. Я опаздывал на самолёт, мчался по кольцевой и думал только о своих делах и пробках. Вдруг навстречу мне вылетает КАМАЗ с песком, и я понимаю, что столкновения не избежать. Следующий кадр — всё в тумане, кабина КАМАЗа лежит на мостовой, а от моей новой BMW, купленной неделю назад, вообще ничего не осталось. А я жив. И вдруг из бардачка начинает играть акафист преподобному Александру Свирскому: когда-то давно я вставил диск и забыл о нём. А тут магнитола сама включилась — видимо, что-то замкнуло, и на всю площадь звучало: «Радуйся, Александре Свирский, великий чудотворче...» И у меня слёзы на глазах. Казалось бы, машина разбита, на самолёт я опоздал, никакой фильм уже снимать не стал. Но я понял, что это была очень важная встреча — там, на кольцевой. Одна из главных встреч в моей жизни. Я почувствовал, что Бог явно хочет мне что-то сказать и решил обратить на это пристальное внимание. Как только зажили сломанные рёбра, я позвонил своему другу-путешественнику, и мы поехали на Афон — искать старцев и ответы на вопросы: кто я? И чего от меня хочет Бог?
Наталья Лангаммер
— Экзистенциальные такие вопросы.
Сергей Катышев
— Но ведь это и есть главный вопрос, который человек должен задать себе, вступая на духовный путь: кто я? И чего от меня хочет Бог? Если ты не понимаешь, кто ты, то как поймёшь, что от тебя хочет Бог и вообще выстроишь диалог с Ним? И вот мы приехали на Афон. Я говорю другу: «Давай возьмём путеводитель, посмотрим его». Он отвечает: «Ты что? Мы же к Божией Матери едем. Молись — и Она сама тебя выведет». Три дня мы ходили по монастырям: Пантелеимонов монастырь, Ватопед, Карули... Видели удивительных людей, которые по пятнадцать лет живут в затворе и буквально читают мысли, мы были свидетелями этого. И только в конце нашего путешествия попали в крайне странный монастырь для меня тогдашнего — это монастырь Дохиар, где находится икона Божией Матери «Скоропослушница».
Наталья Лангаммер
— А почему монастырь Дохиар показался вам странным?
Сергей Катышев
— Потому что там всё было совсем не так, как я представлял. Монахи не были в чистых одеждах, они не стояли по стойке смирно и не говорили какие-то правильные вещи. Там были настоящие панки. Настоятель монастыря, геронда Григорий, ходил в каком-то грязном подряснике, мог кричать, ругаться, даже ударить. Но когда ты смотрел ему в глаза, то видел столько любви, сколько никогда в жизни не встречал, и полностью растворялся в этом. Наверное, там я впервые понял, что такое любовь: не влюблённость, не гормоны, а Божественная эманация нетварного Святого Духа. Нас приняли там как родных. Мы сидели, пили чай, разговаривали о неформальных вещах, без каких-либо форм и правил, о музыке — о Бьорк, Поле Маккартни, Брайане Ино. И монахи с огромным интересом поддерживали этот разговор, делились своими мыслями. Тогда я ощутил себя свободным от рамок, когда можно быть самим собой, говорить всё, что я думаю и при этом ощущать невероятную теплоту и принятие. Я возвращался туда снова и снова. За десять лет был на Афоне, наверное, раз пятнадцать по две-три недели.
Наталья Лангаммер
— Интересный такой момент. Некоторые люди после таких поездок остаются там. Вот что Господь им откроет: кому-то укажется путь, что дальше делать. А что было для вас, кроме того, что вы поняли, что есть любовь? Вы поехали с запросом понять, что есть я, и что хочет Бог.
Сергей Катышев
— Когда человек влюбляется, он не хочет расставаться с объектом своей любви. Конечно, я не хотел уезжать с Афона, но старец сказал: «Нет. Ты поедешь домой и будешь трудиться там. У тебя будет другой духовник, он уже есть, и живёт он в Крыму». Знаете, мне тогда это показалось даже обидным, но я послушался. И с одним из русских монахов монастыря Дохиар поехал в Крым и встретил там замечательного священника, отца Николая Доненко (сейчас он епископ Нестор Ялтинский), и моя жизнь связалась с этим человеком. Потом я встретил будущую жену, мы обвенчались в Крыму, в храме Покрова Божией Матери в Нижней Ореанде. Уже пятнадцать лет мы рядом с нашим духовником, и это не просто формальные отношения, но дружеские и родственные. Я обрёл нового отца, а это крайне важно: для движения вперёд обязательно нужен учитель. Как у Данте в «Божественной комедии: всегда и каждому нужен Вергилий, чтобы пройти все эти девять кругов.
Наталья Лангаммер
— И дальше что всё-таки вам благословили делать? Стало понятно, чем заниматься? Что у вас было на тот момент — телевидение?
Сергей Катышев
— Тогда я занимался дистрибуцией (продажей) кино и телевизионных прав для российских каналов. Покупал фильмы в Америке, Англии и продавал здесь. А отец Николай сказал: «Это неинтересно. Надо что-то создавать». Я удивился: «Как неинтересно? Это же деньги — как они могут быть неинтересны? Тем более такие хорошие деньги!» Но он настаивал. И однажды жена предложила создать телеканал о кино и о всём, с ним связанным. Это было в шуточной форме: «Давай объединим всех киношников в России, сделаем платформу и создадим отличную коллекцию». Я говорю: «Ну давай сделаем; посмотрим, что получится». И мы стали делать, не придавая этому серьёзного значения. А потом поехали в Канны на кинорынок и совершенно случайно попали на презентацию телеканалов, и там предложили сделать презентацию нашего канала на острове Сент-Маргерит, который находится напротив Канн. Туда приехали мировые топ-менеджеры киноиндустрии и с большим интересом восприняли нашу идею о создании. Вернувшись в Россию, мы совместно с коллегами организовали этот канал, сегодня его смотрят уже 28 миллионов человек. Так появился телеканал «Кино ТВ». Мы вещаем с пяти спутников, практически во всех кабельных сетях. У нас одна из крупнейших киноколлекций в стране и большой портал kinotv.ru, который объединяет кинокритиков, рассказывает о мировых событиях и фестивалях.
Наталья Лангаммер
— Но ведь это уже были 2010-е, время онлайн-платформ. Почему именно телевидение, ведь оно уже не так модно было?
Сергей Катышев
— Изначально мы хотели создать экосистему. Ещё во времена «Лаборатории звука» у нас не было своего помещения, и мы с Севой Гаккелем мечтали о культурном центре со своим радио, телевидением и издательством. И сейчас эта мечта постепенно реализуется: у нас есть издательство, есть телеканал. В конце этого года мы открываем в Петербурге культурно-образовательный центр «Дом Кронкенгагена» — напротив Новой Голландии, набережная Адмиралтейского канала, дом 17. Это пять тысяч квадратных метров восстановленного нами пространства, дом 1900 года постройки, в стиле кирпичный модерн. Там когда-то уже было издательство, выходил журнал о культурно-социальной жизни того времени под названием «Отдых», мы хотим его возродить. И все пять тысяч метров мы хотим отдать под культурно-образовательные нужды. Там будут показы авторского кино с лекциями, мастер-классами. Мы хотим давать ключи для понимания того кинематографа, каким он был 20 и 30 лет назад, тем самым определяя, каким он будет через десятилетия.
Наталья Лангаммер
— А грядущий фестиваль в Крыму с 1 по 5 мая — тоже часть этой истории?
Сергей Катышев
— Фестиваль — это особое благословение. Нашему духовнику, епископу Нестору Ялтинскому, передали один из самых больших храмов южного берега — храм Архистратига Михаила в Алупке. На момент передачи храм был в полном запустении: капала вода с крыши, на территории стояли старые домики, которые сдавались в аренду. И мы стояли на этой горе (это Храмовая гора в Алупке), смотрели вниз, и везде какие-то сараи, запустение просто глаз некуда положить, но это прекрасное место. Вот я много говорю про Канны, но ведь Канны — это не только место общего притяжения, где проходит фестиваль. Мало кто знает, что на самом деле это центр христианства IV века, и там жили великие святые: святой Гонорат и его сестра, святая Маргарита. Два острова там напротив — это монастыри, где жили эти святые. Даже название улицы: Круазет — улица Крестного пути. А символ Каннского фестиваля — пальмовая ветвь, которой встречали Христа, христианский символ. И я думаю, что фестиваль уйдёт, а вот эта история останется. Пройдёт ещё сто лет, и мы не узнаем Канны. И вот история в Алупке мне открылась именно так: что есть замечательный маленький южный город на берегу тёплого Чёрного моря, в центре этого городка стоит величественный храм Архистратига Михаила на горе, и вокруг него происходит много разных событий — это главное там. Мы начали восстанавливать храм, отреставрировали фрески, это была огромная работа, приглашали мастеров из Москвы. Кроме этого, приводили в порядок территорию. Полтора-два года мы работали почти без остановки, своими силами всё восстанавливали. И два года назад, в Великую субботу, я выхожу после службы и понимаю, что работы ещё непочатый край, я не знаю, за что браться — везде ямы, кучи песка, и мы вкладываем-вкладываем, но всё больше и больше проблем открывается. А около храма есть кладбище, на котором похоронен священномученик Владимир Троепольский, построивший этот храм. Он был мученически зарезан красноармейцами на его ступеньках. И я встал на колени перед его могилой, говорю: «Отец Владимир, ну помоги! Если есть Божья воля, чтобы я тут что-то делал и вообще здесь находился, то благослови. А если нет, то убери меня отсюда, но тихо, без повреждений, по крайней мере внешних». А на следующий день, на Пасху, мы выходим после службы, и к нам подошла делегация представителей правительства Российской Федерации и банкиров с вопросом: «Чем вам помочь?» После этого всё стало меняться невероятными темпами и спустя два года это место совершенно не узнать. По сравнению с Каннами, у нас сейчас лучше, уверяю. Но нужно же всегда себя превозмогать и открывать что-то новое; каждый раз делать больше, чем ты сделал вчера. Мы решили ответить и сделать молодёжный музыкальный фестиваль «Явление» и пригласить самых разных музыкантов, писателей, кинодеятелей. В прошлом году это был первый фестиваль, проходил он с 1 по 5 мая и больше десяти тысяч человек его посетило. Знаете, я организовывал много концертов в разных странах, делал фестивали уличных театров во французском Лионе и других городах, и год назад меня будто машиной времени окунуло в те годы, а потом я увидел, что у нас-то интереснее, у нас лица живые, наполненные радостью, и это вдохновляет на продолжение. Сейчас мы делаем второй фестиваль, а он, как известно, тяжелее, чем первый.
Наталья Лангаммер (после перерыва)
— Возвращаемся в студию Светлого радио. В эфире программа «Вера и дело», и герой этой программы — глава телеканала «КИНОТВ» Сергей Катышев. Я Наталья Лангаммер. Мы ещё поговорим про фестиваль. Почему вы всё-таки решили делать именно музыкальный фестиваль? Почему не кинофестиваль, не поэтические вечера, а начали именно с музыки? И на какой площадке там происходит всё музыкальное действо?
Сергей Катышев
— Я считаю, что человек должен заниматься тем, что любит, и тем, в чём разбирается. Музыка — это то, что я люблю с детства.
Наталья Лангаммер
— Даже больше кино?
Сергей Катышев
— Это просто разные языки. Фестиваль проходит на территории храма Русской Православной Церкви, и язык музыки особенно важен, ведь в раю не разговаривают — в раю поют. Это одна из причин того, почему первый фестиваль мы решили сделать именно музыкальным. Но в планах у нас и молодёжный кинофестиваль, и театральный фестиваль. Мы будем это делать, безусловно.
Наталья Лангаммер
— Это всё — в Алупке, вокруг храма?
Сергей Катышев
— Да, на территории храма Архистратига Михаила в Алупке. Думаю, что наша территория будет расширяться.
Наталья Лангаммер
— А там есть специальные площадки для этого фестиваля?
Сергей Катышев
— Сейчас там уже четыре гектара благоустроенной территории. Создано общественно-культурное пространство: красивый парк, прогулочные зоны, образовательные пространства. Мы открыли детскую школу «Архангельский лад», там занимаются около шестидесяти детей. Это не системное образование, просто школа при храме. Там есть языковые занятия в игровой форме, театральная студия на разных языках: немецком, французском, английском. Кроме того, есть анимационная студия, где детей учат современной мультипликации; рисование, лепка. Обязательно учим читать книги и воспринимать их.
Наталья Лангаммер
— А как устроен сам фестиваль? Это будет конкурсная программа? И проходить он будет прямо в парке, и там можно будет слушать музыку тем, кто захочет прийти?
Сергей Катышев
— Сейчас заканчивается реконструкция нижней площадки территории храма в один гектар земли. Это финальная реконструкция всей территории. На площадку помещается полторы тысячи человек, мы установим стационарную сцену. И начнём с нашего фестиваля, а потом будем делать различные образовательные, музыкальные и театральные программы. Может участвовать любой в качестве зрителя, но мне вообще хочется, чтобы зрители постепенно становились участниками. И каждый зритель может стать частью этого сообщества большого под покровительством Архистратига Михаила и всего Ангельского войска.
Наталья Лангаммер
— Как попасть на ваш фестиваль?
Сергей Катышев
— Нужно желание. Это всё бесплатно, не нужно покупать билет, просто прийти, зайти в нашу школу, познакомиться с учителями и так далее.
Наталья Лангаммер
— А как стать участником музыкальной программы?
Сергей Катышев
— Через сайт фестиваля, школы или храма можно написать нам. Уже сейчас есть люди, которые просто выразили желание участвовать, петь и выступать, и мы их приняли. Сейчас у нас три сцены: две малые и одна большая. Уж место для желающих выступить мы обязательно найдём.
Наталья Лангаммер
— Класс! Давайте всё-таки ещё поговорим про кино. Вас благословили заниматься созиданием, и появился телеканал. Но, наверное, вы думаете и о производстве кино, или пока туда не ходили?
Сергей Катышев
— Знаете, меня настолько поразило византийское пение в монастыре, что я хотел привезти туда студию, сделать аналоговую запись и выпустить пластинку. Но во всё время нашего общения с герондой Григорием, настоятелем монастыря Дохиар, он говорил мне: «Нет, никаких записей не нужно. Вот молись, учись, и всё». А когда мы с ним прощались, он говорит: «А теперь делай всё, что хочешь. Записывай всё, что хочешь. Снимай всё, что хочешь. И вообще, ты должен снять фильм про людей и про покаяние». А я был такой окрылённый и так мне было интересно с самим собой, и в это же время мои близкие друзья начали снимать фильм о Дохиаре. Он называется «Где ты, Адам?».
Наталья Лангаммер
— Вот. Этот знаменитый фильм.
Сергей Катышев
— Это фильм про нашу историю, про то время на Афоне, когда я был там. Мой друг, отец Александр, снимал этот фильм, мы помогали ему как могли. Но как продюсер я там не участвовал — не хотел разрушать дружбу рабочими конфликтами, потому что творческая работа может испортить отношения. По крайней мере, это очень сложно всегда. Прошли годы, я открыл телекомпанию, она стала развиваться, и мы стали думать о кинопроизводстве. Я начал размышлять: что мне действительно интересно? И тогда мне попалась книга Евгения Германовича Водолазкина «Авиатор». Я прочитал её и понял, что это не просто роман: это психоделическое путешествие по памяти, по времени, по собственному детству. Там же не рассказано о детстве Водолазкина, там каждый человек, читая её, вспоминает что-то своё: бабушку, дачу, запах смородины, первый поцелуй и так далее. Мне показалось это интересным, тем более с детства я задавался вопросом: что такое время? И никто толком не мог на него ответить. В детстве взрослые отвечали: «Ну, время — часы, календарь, что тут непонятного?» В возрасте постарше я смотрел голливудские фильмы, и там истории о перерождении, о параллельных вселенных, о разных фантазиях. Но Евгений Германович Водолазкин оказался одним из первых современных авторов, кто начал говорить ясно и понятно о природе времени, о том, что оно сотворено, как и пространство, и сотворено оно Богом в одном моменте, со всеми его событиями. И наша задача — увидеть эти события, опознать их, найти себя в этих событиях и рассказать другим. Я решил этим заниматься. Мы познакомились с Евгением Германовичем, начали искать команду. Работали с Михаилом Михайловичем Шемякиным, великим художником нашим, потом встретили драматурга, сценариста Юрия Николаевича Арабова. Но, к сожалению, на тот момент он уже был тяжело болен. У него был рак, он не вставал с постели. Мы в жизни с ним ни разу не встречались, общались только по видеосвязи. Камера была направлена на Юрия Николаевича, он лежал и диктовал текст, мы задавали вопросы. Но такого мужества, проявленного Юрием Николаевичем в последние дни своей жизни, я, наверное, не видел никогда. Этот фильм стал для него последним. Через несколько месяцев после написания «Авиатора» Юрия Николаевича не стало. Для меня это не простой кинематографический образ или картина, это путешествие по своим снам, своим вселенным, мечтам, и фильм у нас получился.
Наталья Лангаммер
— Да, фильм получился. Я получила огромное удовольствие, когда его смотрела. И, честно сказать, серьёзно задумалась. А вот как бы вы сформулировали его главную мысль?
Сергей Катышев
— Знаете, я делал программу вместе с Сокуровым и Водолазкиным о Данте (ещё до начала съёмок фильма). И, готовясь к этой программе, я слушал разные лекции, и мне попалась лекция профессора Филоненко (любопытная лекция, очень рекомендую). Он сказал такую вещь: «Прощение, особенно христианское, — это не когда ты прощаешь что-то лёгкое («извини, я тебя ударил, обидел» и пошёл дальше). Христианское прощение — это тот акт, когда ты прощаешь то, что простить невозможно. Если ты переступаешь и прощаешь это, именно за этим прощением тебя ждёт встреча со Христом. Меня эта мысль настолько поразила, что я понял: фильм нужно делать именно об этом, потому что именно за этим прощением начинается покаяние, преображение всего внутреннего и внешнего. В книге акценты немного другие, а в фильме главным героем стал профессор Гейгер. У него молодая жена, которая ему изменяет...
Наталья Лангаммер
— И он это понимает?
Сергей Катышев
— Конечно. Он понимает, для него это трагедия. С одной стороны, он учёный, который сделал невероятное открытие; с другой стороны, у него личная трагедия: у него умер друг, ему изменяет жена. Между прочим, эту историю предложил Константин Юрьевич Хабенский. Мы думали, как всё склеить, как сделать финал? И Костя говорит: «Я сделаю финал на мосту, скажу: «А кто такой Платонов?» И я думаю: вот оно, пришло!
Наталья Лангаммер
— Это прямо точка такая в фильме была. Следующий ваш проект — «Лавр». На каком он этапе?
Сергей Катышев
— Сейчас мы на этапе сценария и подбора команды, которая пройдёт с нами долгий путь — три-пять лет. Интересно, что когда Евгений Германович писал своего «Лавра», как раз в эти годы я много раз бывал на Афоне, жил в монастыре Дохиар и только начинал прикасаться к этим святоотеческим истинам, а он, будучи уже профессором и одним из, наверное, главных специалистов святых и юродивых XV-XVI века, писал своего «Лавра». И «Лавр» — это же непростая книга, это непридуманная история, это собирательный образ, созданный из житий святых, юродивых XV-XVI века, Кирилло-Белозерского, Псковского, Нило-Сорского монастырей, то есть там ничего не придумано. Если взять, например, смерть Лавра и его завещание и сравнить с завещанием преподобного Нила Сорского, там вы можете найти много общего. Я вообще не встречал в сегодняшнем кинематографе разговора про святых и юродивых. Есть работа Терренса Малика «Тайная жизнь» про святого Католической Церкви — замечательная работа. Ну и, пожалуй, всё.
Наталья Лангаммер
— А «Остров»?
Сергей Катышев
— «Остров» был снят двадцать лет назад. В сегодняшнем кинематографе об этих вещах, к сожалению, говорят все меньше и меньше. Но как рассказать об этом, с одной стороны, — современным языком, а с другой стороны, — как донести именно смыслы этой книги, и вообще рассказать, кто такие юродивые и зачем они. Зачем люди отказываются от самого главного, что связывает их с человеческим образом — от своего ума? Ради чего? Вот такая задача у нас стоит. И, конечно, мы пойдем в это путешествие с теми людьми, которые будут разделять эти ценности с нами, и которые влюбятся в этот текст так же, как люблю его я и как любит его Евгений Германович.
Наталья Лангаммер
— Какие еще фильмы, на ваш взгляд, должны появиться сегодня? Почему у нас мало игрового христианского кино в России снимается? Ну вот мы назвали «Остров», «Поп» все назовут. Сейчас вышел с успехом греческий сериал у нас про Паисия Святогорца и, кстати, с жадностью его православная аудитория смотрит. Почему нет? Ведь это же форма проповеди тоже, доступная для душевного восприятия человека. На ваш взгляд, как-то это может меняться?
Сергей Катышев
— Вы знаете, во-первых, всего хорошего мало, и всегда недостаточно. Чтобы появился в свое время один Тарковский, нужно было, чтобы вокруг него была целая плеяда режиссеров, сценаристов, сотни. В советское время эта традиция была, и она дала свои результаты, как мы видим. Сейчас, к нашей радости, кино развивается, и авторское кино развивается. Много открывается новых молодёжных авторских фестивалей, которые знакомят зрителей с разным кино с совершенно разными темами, а они должны быть именно разные. Это как цветы на поле разноцветные, красные, синие, жёлтые, и тогда будет красота и Божественная полнота.
Наталья Лангаммер
— А сценарии? Есть у нас сценаристы, которые могут на эту тему писать — вот здесь и сейчас, сегодня?
Сергей Катышев
— Наш канал и наш портал kinotv.ru уже несколько лет подряд проводят совместно с Ясной Поляной, совместно с Московским кинофестивалем Школу кинокритики. Мы собираем талантливых ребят со всей страны, привозим их на выборгский кинофестиваль, либо московский кинофестиваль, либо в Ясную Поляну, будем привозить в свой культурно-образовательный центр Дом Кранкенгагена. И неделю-две, с полным погружением, вместе с мэтрами кино, вместе с уже состоявшимися кинокритиками смотреть кино, разговаривать о кино, учить о нем говорить, чувствовать его. Такие школы приносят плоды. За несколько школ мы получили, наверное, человек десять (и это немало, кстати говоря), они начали писать вполне себе состоятельные тексты, которые мы публикуем на наших ресурсах и на других, федеральных ресурсах страны.
Наталья Лангаммер
— Это критика?
Сергей Катышев
Да.
Наталья Лангаммер
— А сценаристы? А режиссёры?
Сергей Катышев
— Сценаристы получаются точно так же. Понимаете, есть разные подходы, и не печально, но факт, что кино, кроме всего прочего, это рынок. На этом рынке есть платформы, и они сейчас занимают первые места. Первые места, прежде всего, нашего человеческого внимания. Фильмов и контента становится больше, а учитывая генерацию искусственного интеллекта, их будет ещё больше. А нашего человеческого внимания не становится больше, от этого возникает стресс, выбор пугает. Конечно, в этом есть определённая проблема. Но я думаю, что будущее, особенно будущее в нашей стране — за авторским кино, за кино, в котором есть смысл, вот что самое главное. Смысл может быть христианский, он может быть не дословно христианский, а философский, но должен быть смысл, не всё сводится к такой развлекательной карусели и кассовым сборам. А сегодняшний рынок кинотеатральный — это развлекательная карусель, когда зритель приходит для того, чтобы выключиться из той реальности, в которой он находится, купить билет за 500 рублей и провести эти два часа беззаботно. И я вам хочу сказать, что если мы будем делать такую так называемую подмену и ставить Тарковского, фильм «Остров» или православные фильмы на эти большие аудитории, то ничего с вами не получим. Мы пробовали это делать на своём телеканале ещё в былые годы. Мы ставили в прайм Тарковского — «Жертвоприношение» (мой любимый фильм), но неподготовленный зритель воспринимает это как паранормальное явление, но картинка ничем не отличается. То есть если ты не подготовлен, если ты проходишь мимо — ты вообще ничего не улавливаешь. Всё-таки для того, чтобы увидеть православное кино, нужно сделать сначала первый шаг навстречу и открыть своё сердце, своё внимание, быть готовым к этому. Сейчас наш фильм «Авиатор», который мы сняли и премьера была в прошлом году, в ноябре, на сегодняшний день посмотрело пять миллионов человек. И какой процент из этих людей увидели и поняли, о чём мы говорим на самом деле в этом фильме? Потому что в этом фильме очень много слоёв: есть детектив, есть история влюблённости, есть приключенческая история, перемещение во времени: человек, заснувший сколько-то лет назад, просыпается через сто лет, в недалёком будущем. Но основной слой, когда погружаешься туда с широко открытыми глазами, ты понимаешь, что это фильм о прощении прежде всего и о покаянии. Но нужно быть к этому готовым, иначе...
Наталья Лангаммер
— Ну да. Просто не воспринято, не те эмоции, которые мы даём пережить.
Сергей Катышев
— Лента кадров, да. Я всё-таки настаиваю не на количестве, а на качестве. И мы с Женей Водолазкиным недавно говорили, о том, что если наш следующий фильм «Лавр» посмотрит хотя бы несколько человек, и в жизни этих людей что-то изменится, откроется сердце, то мы добьёмся того, чего хотим. Более того, если эти несколько человек будем мы сами, это тоже результат. Потому что для меня любой проект, если я вхожу в него одним человеком и потом, через пять лет, выхожу тем же — значит, я это время потратил зря, независимо от того, сколько я получил денег или сколько потратил. Должна быть внутренняя трансформация в любом деле, которым ты занимаешься, к которому ты прикасаешься.
Наталья Лангаммер
— О чём ещё будут ваши высказывания? Есть намётки? Высказывания в большом смысле — проекты какие-то новые?
Сергей Катышев
— Мы планируем в конце этого года открыть образ моей мечты — Дом Кранкенгагена. И главное, конечно, — создать там живое сообщество людей, которые хотят заниматься творчеством. Творчество — это такое слово, в корне которого стоит Творец, то есть быть подобным Творцу. Мне кажется, это очень важно и интересно. Вы знаете, ещё я думаю о том, что Господь создал этот мир не для чего-то, а ради радости. И подарил нас самих себе — не ради прибыли, не ради каких-то подсчётов, а просто так, даром, из-за переизбытка.
Наталья Лангаммер
— От любви, да.
Сергей Катышев
— И самое главное, что нам нужно сделать, — это хотя бы встретить этих самих себя, познакомиться с этим человеком, а потом уже познать Того, Кто создал это творение. И вот это то, чем я собираюсь заниматься следующие годы, десятилетия, если мне Господь отведёт. Но я считаю, что это прекрасное занятие и желаю всем слушателям радости, творчества и встретить на этом пути самих себя.
Наталья Лангаммер
— Давайте ещё раз скажем, что с 1 по 5 мая в Крыму пройдет фестиваль «Явление». Можно туда просто прийти без билетов и поучаствовать в мероприятиях, да?
Сергей Катышев
— Абсолютно верно. С 1 по 5 в Крыму, в Алупке, на территории храма Архистратига Михаила ждёт потрясающая музыка, в том числе классическая, солисты Большого театра будут выступать, фольклорные коллективы, причём из разных стран, с разной направленностью музыки. А также театральные коллективы, лекции, мастер-классы, то есть артисты, которые будут выступать на сцене, в другое время будут рассказывать и давать такие ключи к пониманию этих текстов и смыслов того творчества, которым они занимаются.
Наталья Лангаммер
— Спасибо большое, Сергей. Очень интересное было интервью. Я думаю, что оно принесёт пользу тем, кто его слушал; а может быть, и нам, кто его тоже прожил, какие-то открытия сделал. В гостях у Радио ВЕРА был глава телеканала «КИНОТВ» Сергей Катышев — продюсер самых разных проектов, кинопродюсер. В эфире была программа «Вера и дело», меня зовут Наталья Лангаммер. Мы с вами прощаемся, всего доброго и до свидания.
Сергей Катышев
— Спасибо вам. Всего самого доброго.
Все выпуски программы Вера и дело
