Ярина

В программе «Светлый вечер» на Радио ВЕРА в цикле «Вера и дело» Мария Сушенцова беседует с настоятелем Можайского Лужецкого Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря игуменом Давидом (Кургузовым).

Разговор идет о монастыре и как о духовном центре, и как о хозяйстве, которым приходится руководить. Насельников меньше десяти, впереди реставрация древнего собора, поэтому обитель принимает паломников и гостей, готовых пожить по монастырскому укладу и помочь трудом.

Разговор начинается с необычного пути гостя. Он окончил факультет вычислительной математики и кибернетики МГУ, затем режиссёрский курс ГИТИСа, а уже взрослым принял монашество. Отец Давид вспоминает, что к вере пришёл не сразу: крещённый в шесть лет, он долго воспринимал храм прежде всего как часть русской культуры, а поворотным стало ощущение, что на пасхальной службе он впервые за годы почувствовал себя дома.

Значительная часть беседы посвящена преподобному Ферапонту, основателю обители. Гость рассказывает, что преподобный был не писателем, а смиренным устроителем, участвовавшим в создании трёх монастырей, и что по молитвам к нему чаще всего приходит помощь в примирении и кротости.

Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова

---

Мария Сушенцова:

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, в студии у микрофона Мария Сушенцова, и это программа «Вера и дело», в рамках которой мы рассуждаем о христианских смыслах экономики. Сегодня у нас в гостях игумен Давид — настоятель Лужецкого Богородице-Рождественского Ферапонтова мужского монастыря города Можайска. Добрый вечер, отец Давид!

Игумен Давид (Кургузов):

— Добрый светлый вечер!

Мария Сушенцова:

— Я знаю, что вы были у нас в студии примерно три года назад, и очень подробно наши коллеги Кира и Константин расспрашивали вас о том, как складывался ваш путь и к священству, и к монашеству в рамках соответствующей программы. Честно говоря, слушала с большим вниманием и интересом. А сегодня мы хотели бы поговорить уже о новом вашем поприще — не так давно вы стали настоятелем монастыря, и таким образом ваша деятельность к нашей программе имеет прямое отношение, потому что это руководство людьми и таким большим хозяйством монастырским, и об этом мы сегодня обязательно поговорим. Но, если позволите, для тех, кто, может быть, впервые слушает выпуск с вами, вспомним какие-то основные вехи вашего пути, потому что путь ваш действительно необычен, и каждый, кто даже коротко прочтёт вашу биографию, удивится и захочет узнать подробности. Мне запомнилось, например, что дистанция от вашего крещения, по-моему, в шесть лет, до уже непосредственно рукоположения и потом монашества, длилась более двадцати лет, если я не ошибаюсь, и вмещала в себя как минимум два очень разных образования — это факультет ВМК (вычислительной математики и кибернетики) МГУ и ГИТИС, то есть такая творческая режиссёрская стезя. Я ещё, кстати, поняла, что мы с вами в одном здании учились, потому что я заканчивала экономический факультет МГУ.

Игумен Давид (Кургузов):

— Замечательно.

Мария Сушенцова:

— И ВМКшники, так называемые, были нам достаточно хорошо знакомы. Так вот, скажите, пожалуйста, когда вас покрестили в шесть лет, вы что-то почувствовали, в вас что-то изменилось, или для вас тогда это было скорее каким-то таким формальным решением, скорее родительским, решением вашей мамы, и ничего особо не произошло, ничего не сдвинулось в тот момент?

Игумен Давид (Кургузов):

— На тот момент я совершенно не понимал, в чём смысл происходящего. Это был Всехсвятский храм метро «Сокол», очень известный. Насколько я помню, он не закрывался в советские годы или на какой-то очень короткий промежуток времени. И поэтому наше с братом крещение (брат старше меня на пять лет) было абсолютно таким спонтанным, моментальным, но выжданным мамой. Просто наступил 1991 год, Советский Союз развалился, и мама просто сказала: «Мы идём креститься». Не было никаких обсуждений, объяснений, в чём смысл, зачем... Она просто вызвала крёстную, и мы пошли креститься. Во время Таинства, так как было очень много людей...

Мария Сушенцова:

— Крещаемых прямо много, да?

Игумен Давид (Кургузов):

— Всех вместе, и крещаемых тоже. По моим ощущениям, в очереди к купели человек, наверное, пятьдесят было (хотя в детстве кажется, что всё больше и выше). И мы во время Крещения вышли с братом погулять, потому что ничего непонятно. За нами прибежали в каком-то ужасе, привели нас и сразу же макнули головой в крещальную купель, и, в принципе, это всё, что я помню из того, что тогда происходило. Никаких особенных ощущений, никакой памяти. Наверное, единственно важным из того события было то, что уже ближе к тридцати годам, когда вставал вопрос вообще о воцерковлении и какой-то встрече с Богом, это было одним из аргументов — что, мол, я крещёный, и, наверное, это имеет смысл. Вот и всё, что сохранилось от крещения. Мне было шесть лет тогда.

Мария Сушенцова:

— Это был аргумент для себя самого, что, раз я крещёный, то первый шаг главный уже совершён?

Игумен Давид (Кургузов):

— Ну, скорее, в копилку. Может быть, даже более важным аргументом с этой точки зрения было то, что мама нас очень часто возила по культурному достоянию нашего Отечества, а именно по — Золотому кольцу. То есть всё, что можно было посмотреть из великих на тот момент культурных памятников вблизи Москвы в пределах 200 км, то есть везде, куда можно было доехать на электричке, мы были везде абсолютно. Мы были во Владимире, Переславле-Залесском, у нас родня в Ярославле, на юге и так далее. Я даже всего не помню, потому что был маленьким, а вот брату больше повезло в этом плане, он чаще ездил. И это, конечно, сыграло свою роль, то есть я не воспринимал храм как что-то такое инородное; я понимал, что это какая-то красота. Скорее, священников я считал толстыми самозванцами на больших чёрных «мерседесах», а всё остальное воспринимал совершенно естественно. То есть у меня не было такого, что я захожу в храм, уже думая о том, что надо как-то к Богу обратиться, и воспринимаю его как какое-то сказочное место незнакомое. Да, я не знал, что надо делать внутри и зачем изображения людей на стенах, но понимал, что это какая-то культура наша, и даже как-то различал на тот момент, что вот это академическое письмо, это каноническое к тому моменту, как я уже зашёл осознанно в храм. Ну вот два таких аргумента, связанных с крещением, а всё остальное уже было более взрослое, зрелое.

Мария Сушенцова:

— Интересно, что ваша мама выбрала такой вектор, связанный именно с древнерусским искусством, то есть с искусством иконописи вот этого периода, потому что, например, с тем же успехом можно было возить детей в Петербург, и это было бы совершенно иное впечатление такой европеизированной России, более светской. То есть выбор её такой явный — Золотое кольцо.

Игумен Давид (Кургузов):

— Очень просто это объяснить. Дело в том, что маму с молодости насквозь поразили, пронзили и покорили иконы Рублёва. То есть раз в год в Третьяковку смотреть иконы Рублёва — это было обязательно; неважно, понимаем мы, не понимаем. Я не знаю, к сожалению, насколько часто она ходила в те годы именно в этот зал икон Рублёва, но, я так понимаю, что без нас она тоже туда ходила. И ещё она ходила почтить — наверное, так можно это назвать, — Владимирскую икону Божьей Матери, но это тоже присутствовало и было обязательной программой, мы это знали. В принципе, если несколько лет не заходить в Третьяковскую галерею, мне кажется, что если закрою глаза или просто выбор мне дать, как поворачивать, то я пройду до Рублёвского зала. Там же по сокращённому пути можно пройти; вот есть полный путь и в конце — иконы Рублёва, а есть более короткий маршрут, и вот по нему, мне кажется, я пройду с закрытыми глазами.

Мария Сушенцова:

— Спасибо. Да, теперь «Троица» как раз в Троице-Сергиевой Лавре, и к ней туда тоже можно с закрытыми глазами, но маршрут будет прямее в чём-то. Знаете, ещё что интересно, и в прошлом эфире, я помню, это не прозвучало, но лично мне это кажется действительно любопытным: почему вы, будучи уже готовым, упакованным таким программистом («упакованным» — с хорошим образованием, я имею в виду), вдруг решаете сменить его на стезю театральную?

Игумен Давид (Кургузов):

— Знаете, даже не театральную, потому что тогда я этого не понимал, а, скорее, на творческую. Это был очень странный выбор изначально — быть программистом. Я не знаю, как это просочилось и стало таким флагманским решением внутри моего ума, вообще в семье. Я — экстраверт, довольно явный, у меня нет каких-то даже маломальских подвижек к тому, что я боюсь людей, как-то избегаю общения. Понятно, что, может быть, для монашеской жизни это тоже не самая простая комбинация, но выбор в сторону программирования был связан с математическим складом ума. То есть я действительно с большой радостью решал большое количество задач, мне нравилось что-то программировать, создавать, но программирование как работа связано с огромным количеством времени, проводимым за компьютером. И результатом твоей работы становится то, что кнопочка работает. Вот ты месяц работаешь, и кнопочка работает. Сейчас, может быть, современным молодым программистам кажется, что это какая-то ерунда, потому что они программируют уже с огромной скоростью с помощью современных технологий. Самое забавное, что я учился как раз на кафедре алгоритмических языков, и, в общем, работа была посвящена искусственному интеллекту, то есть я понимаю, как это работает; и сейчас это всё быстрее. А тогда ты месяц трудишься один на один с экраном монитора, не спишь, голова не отдыхает, в итоге ты всё доделал, кнопочка появилась, она работает — и всё, нет никакой оценки или благодарности. В какой-то момент это просто полностью подорвало какое-то желание заниматься именно этим трудом по жизни, а так как на протяжении университетской жизни было какое-то творчество, и оно было связано со сценой, то, соответственно, была мысль о том, что, наверное, какое-то творчество должно быть в жизни. А дальше это был же технический такой вопрос: к какому мастеру пойти и в какой вуз поступать. То есть у меня не было вот этих событий, как у сегодняшних абитуриентов театрального вуза, которые ждут в очередях; я даже как-то не заметил этот переход, потому что был уже повзрослее, и после университета ещё два года не учился, просто работал, мне было 23-24 года, и я, по меркам театральным, был немножко таким «дядькой». И меня так и брали туда, где куча каких-то воздушных барышень, и надо их как-то было...

Мария Сушенцова:

— ... наконец-то нашёлся дядька деловой.

Игумен Давид (Кургузов):

— Да, который их будет собирать, вовремя приводить на занятия. Они на самом деле абсолютно серьёзно так меня и брали. Был даже эксперимент у мастера: он меня брал, и там такая была женщина, можно так сказать, сейчас она мама трёх детей (а может, четырёх уже), чуть постарше меня, очень заботливая, ну и вообще такая рассудительная, и он её поставил старостой. Мастер говорил потом, что специально поставил её — посмотреть, смогу ли я стать старостой, несмотря на то, что меня не назначили. Ну, так оно и вышло. Не потому что там женщины, декреты и всё остальное, а потому что есть, в общем, организационные способности, и они явно совершенно оттачивались в театральном вузе. Знаете, управлять людьми, летающими в облаках, это, наверное, одно из самых сложных занятий, потому что надо всё вовремя делать, чтобы чётко вышел, встал, принёс, прикрутил, отнёс, а они все мечтают, представляют, плачут, мальчики, свидания, будущее и так далее. Поэтому, если говорить об управленческих навыках, приобретённых в тот период, то, наверное, это такая хорошая очень школа, при том, что цель другая. Никто же не видит, как там за кулисами, где и что скручивается, приносится, какие там распри, в итоге все видят только картинку. Но вы не представляете, какое количество людей работает за кулисами, чтобы это всё вовремя получалось — очень большое количество, и они смиряются со всеми выходками творческих людей. Дай им Бог сил, конечно.

Мария Сушенцова:

— Отец Давид, а что стало поворотной точкой, поворотным моментом к священству и к монашеству?

Игумен Давид (Кургузов):

— Мне кажется, именно поворот к монашеству и к священству не был таким прямо поворотом — это, скорее, как продолжение дороги. Поворотным, наверное, было именно воцерковление, понимание того, что надо идти в храм. И самой главной точкой отсчёта я могу считать именно Пасху 2012 года, когда в первый раз вообще почувствовал себя дома за большое количество лет. А уже дальше дорога как-то так простиралась, и нужно было просто идти в какую-то сторону. То, что у молодого мужчины возникает в принципе вопрос о том, чтобы стать священником, это очень распространённое явление. Есть некая тяга к тому, что свойственно священнику: некое наставничество, учительство и некое священнодействие. То есть у каждого мужчины, кто ходит в храм, есть какая-то тяга. Она может быть меньше или больше, и в итоге сан священства принимают те, у которых все эти три тяги становятся настолько сильными, что хочется только этим заниматься. Вообще, быть монахом или нет, это достаточно трудный выбор не в плане того, что это какое-то решение на всю жизнь, а это призвание. Это слово, которое очень редко сегодня используется, к сожалению, потому что, скорее, когда говорится про монашескую и про семейную жизнь, то говорится о каких-то сложностях. Но «иго Мое благо, а бремя Мое легко», потому что есть призвание. Вот если есть призыв Божий к этому, то тогда он будет нестись. А если его нет, тогда это, конечно, будет мука. И вот сложно было найти этот призыв, откликнуться, согласиться, понять, немножко убрать свои собственные желания в этом вопросе — ну потому что есть мечты. Все семинаристы на втором курсе ходят и мечтают о том, какие они будут великие монахи, как они будут молиться всю жизнь, потом что-то происходит, меняется, у кого-то действительно призыв этот остаётся, а кто-то в этом плену самообмана живёт многие годы. А когда ты уже взрослый, тебе за тридцать лет, то можно чуть более трезво на это взглянуть и оценивать не по эффективности, а по тому, как... Знаете, я это сравниваю с призванием быть медсестрой. Вот есть медсестра, она делает укол, и после него человек ходит ещё два дня с синяком огромным. А есть медсестра, которая укол сделала, а ты и не заметил этого. Это же призвание. Вот примерно так же это (естественно, чуть по-другому) со всем остальным.

Мария Сушенцова:

— Но в некотором роде это и эффективность тоже — тот пример, который вы привели: мы видим хороший плод, хороший результат. А вот в том моменте, в том периоде, когда вы находились на стадии этого выбора решающего: семейный путь или монашеский путь, в чём вы ощутили этот призыв Божий к вам, в чём он проявился для вас конкретно? То есть как вы почувствовали, решили, к чему-то прислушались, что — да, это именно мой путь и никакой другой, один-единственный такой?

Игумен Давид (Кургузов):

— Это было несколько коротких этапов. Вначале некая мечта: читаешь книжки про то, как монахи молились, какие они были смиренные, сколько их прославлено, и думаешь, что, наверное, это путь к святости. Это Господь специально попускает, чтобы немножко сокрыть трудности предстоящие этого пути. Потом это доверие старшим, это некое послушание. Я, конечно, в какой-то степени выпросил возможность попробовать монашеский путь, то есть стал наседать на то, что мне надо понять и отпустить меня хотя бы на месяц. Но, тем не менее, авторитетные для меня духовные люди сказали: «Ну, давай. Только выбор за нами: вот так и так». Хорошо. А затем просто стало ясно, что это, как две шестерёночки, сходится. Всё, что есть в монастыре; то, для чего создан монастырь и что делает его монастырём, как он устроен — было воспринято мной как ощущение родного дома, настолько это естественно. Если бы не проблемы со спиной и не какие-то другие послушания, я бы, например, церковную службу в принципе не останавливал. Мне настолько это по сердцу, что можно постоянно читать, петь, молиться, в тишине побыть, и с перерывом на какие-то послушания. Наверное, это одним из решающих моментов было, и плюс необходимость какого-то простого труда, это тоже всегда нужно в монастыре. Может быть, кому-то и кажется, что в огромном монастыре наместник сидит где-то там наверху...

Мария Сушенцова:

— ... на троне восседает (смеётся).

Игумен Давид (Кургузов):

— Но он тоже периодически берёт веник, потому что какой-нибудь трудник проспал, замолился. Вот он берёт лопату, чистит снег, это абсолютно естественно в монастыре и тоже очень радостно. Вот это всё в совокупности, и некое братство, стало настолько естественным, что даже невозможно было после месяца в этом монастыре представить себе, что можно как-то по-другому. Никаких чувств, никаких возвышений, явлений, видений, ничего, просто как будто так и должно быть.

Мария Сушенцова:

— Как будто вы дома.

Игумен Давид (Кургузов):

— Абсолютно, дома.

Мария Сушенцова:

— Вы уже приводили этот пример на более раннем этапе вашего воцерковления, вот «я дома» — и это даже не чувства, не эмоции, а как некое осознание.

Игумен Давид (Кургузов):

— Да, состояние такое: я дома.

Мария Сушенцова:

— Знаете, когда вы говорили о том, что если бы не какие-то ограничения по здоровью, то вы бы службы не останавливали, мне вспомнились параллельно слова одного священника, который очень простой такой критерий дал, с ним можно соглашаться или не соглашаться, но просто очень срезонировало с вашими словами: что наша готовность войти в Царствие Небесное, вообще туда идти, хотеть там быть измеряется тем, насколько мы готовы всё время, непрерывно славословить Бога. Он говорит: «Ну вот что будет в раю? Там будет постоянное славословие Богу. А вы готовы начать и не заканчивать? Задайте себе вопрос». То есть как некий такой критерий для каждого человека: спросить у себя.

Игумен Давид (Кургузов):

— Только чуть-чуть расширю: я бы ещё добавил сюда другие служения, о которых мы знаем, — например, ангельское служение. Вот готов ли мотаться с неба на землю постоянно, и нести всегда благую весть, но иногда к жизни, а иногда к смерти. Готов? Давай. В общем, этот списочек я бы расширил, потому что святые, как мы знаем, всё время заняты тем, что ходатайствуют за нас к Богу. То есть ты сидишь перед кабинетом начальника, к тебе подходят и говорят: «Слушай, зайди, мне ангар пшеницы нужен». И ты идёшь: «Господи, там ангар пшеницы просят». — «Хорошо». Другой подходит: «А можно мою маму исцелить от рака четвёртой степени?» — Опять идёшь: «Господи, там от рака четвёртой степени просят вылечить». Вот готов ты этим заниматься не день, а вечность? Я просто таких людей знаю, которые готовы ходатайствовать вечно и петь Богу всегда, извещать, выполнять такие работы Божьи. Думаю, что они прямо вот точно готовы.

Мария Сушенцова:

— Очень интересно. Вы такую метафизическую картину развернули, я никогда не думала об этом в подобном ключе. Спасибо, это новое направление мысли. А теперь, отец Давид, давайте поговорим о вашей новой должности (звучит несколько необычно применительно к монастырю, но тем не менее).

Игумен Давид (Кургузов):

— Кстати, это именно должность, понимаете? То есть я должен. Это же здорово.

Мария Сушенцова:

— Конечно. У нас программа «Вера и дело» и все эти термины мы очень любим: «должность», «руководители», «предприниматели». Но здесь вот некоторая аналогия только для церковной среды. Вы теперь заведуете большим хозяйством, заведуете во всех смыслах — конечно, в духовном, в первую очередь, потом в материальном и так далее. А вот скажите, пожалуйста, с какими на этом уже новом поприще вам вызовами, проблемами пришлось столкнуться? Как сейчас модно говорить: «у нас есть не проблемы, а задачи», то есть как посмотреть на это.

Игумен Давид (Кургузов):

— Одна из самых объёмных задач — это реставрация монастыря. Лужецкий Ферапонтов монастырь — памятник архитектуры, самому старинному храму — собору Рождества Богородицы — 500 лет примерно. Сейчас уже идут исследовательские работы, и у меня есть такое ощущение, что через какое-то время мы сможем точно сказать, сколько ему лет. Ни в одном из документов нет даты именно постройки. Вот у второго храма в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы есть дата освящения. На данный момент реставрация ещё на началась, мы на этапе проектирования, а это документы, это взаимодействие, это помощь в исследовании — в общем, очень непростое дело. К тому же сейчас создаётся некая платформа для того, чтобы потом провести реставрацию. То есть для того, чтобы был проект, нужно, с одной стороны, чтобы монастырь функционировал, а с другой стороны, чтобы проводились исследования. Вот архитекторам хорошо бы все стены очистить в монастыре и посмотреть, как было в XVI веке, но такой возможности нет — нам надо, чтобы храм работал. И в таком вот «цугцванге» ты живёшь: и сюда не очень хорошо, и сюда не очень хорошо. Документы, люди, всё это в режиме работы монастыря, богослужения надо проводить, это довольно непростое дело. И надо вникать. Я себя всегда считал человеком с некоей насмотренностью, опять же, благодаря путешествиям в детстве по Золотому кольцу, но с каждым днём обнаруживаю, что пробелы в знании церковного искусства всё шире и шире, и это, конечно, тоже тяжело. При этом надо ещё посоветоваться со своими собратьями и настоятелями других монастырей, которые уже прошли реставрацию; они говорят о том, как это будет непросто. И ты живёшь немножко под дамокловым мечом, зная, что это наступит у тебя, и это нужно, и страшно. Вот это, наверное, самая такая большая задача из тех, которая видна и будет видна. И это надо делать, вариантов нет. Мы не можем сказать: «Отстаньте от нас, мы будем молиться». Наш монастырь — федеральный памятник, и нам надо это делать одновременно, чтобы монастырь оставался монастырём, но при этом чтобы он был восстановлен именно в том виде, в котором он должен быть восстановлен и для человека, который просто любит красивые фотографии, и для доктора искусствоведческих наук.

Мария Сушенцова:

— И не забыть о тех, кто молится в этом монастыре.

Игумен Давид(Кургузов):

— Да, ещё их немножечко иметь в виду, слегка.

Мария Сушенцова:

— Отец Давид, расскажите немножечко такую матчасть: сколько у вас насельников в монастыре, каков масштаб «предприятия» в этом смысле?

Игумен Давид (Кургузов):

— Нас сильно меньше, чем нужно: меньше десяти человек в монастыре. Так получилось, что мы подмосковный монастырь, но, наверное, самый дальний, и поэтому по сравнению с другими обителями (например, Савино-Сторожевский монастырь или Серпуховской монастырь) у нас не было такого вдохновения по количеству братии, по реставрации, по другим работам в конце 90-х и в 2000-х, как это было в других монастырях. Были какие-то работы, но именно того, что связано с количеством братии и вообще с богослужебной жизнью, не имелось, поэтому мы так немножко отстаём. И из-за того, что нас не так много, нет такого, как в других монастырях, большого количества служб на праздники. У нас каждый день служится Божественная литургия, мы стараемся несколько раз в неделю служить вечернее богослужение по каким-то основным праздникам и по памяти основных святых. Таким образом у нас каждый день проходят службы, каждый день служится акафист преподобному Ферапонту, нашему основателю. Его мощи находятся в соборе Рождества Пресвятой Богородицы, это тоже большая редкость. И из-за того, что братии так немного, то, чем обременены другие монастыри — например, найти занятие какому-нибудь монаху, который мало служит и надо его поставить на какое-нибудь послушание, — у нас такой роскоши нет. В общем, у нас всё очень компактненько, хотя территория достаточно большая, и мы все заняты. У нас всё время есть какое-то дело, у нас свой распорядок дня, и, скорее, даже есть какая-то нехватка, что надо что-то делать. Мы думаем о том, что вот так и так можно было бы устроить богослужебную жизнь в нашем монастыре, но не получается — не хватает такого-то, такого-то. Например, у нас есть довольно хорошие колокола, но нет среди братии звонаря, и послать учиться тоже не получается.

Мария Сушенцова:

— Возможно, нас сейчас слушают хорошие звонари, и что-то в них откликнется на этот призыв.

Игумен Давид (Кургузов):

— Дай Бог.

Мария Сушенцова:

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Мария Сушенцова, и это программа «Вера и дело», в рамках которой мы рассуждаем о христианских смыслах экономики. В этом часе с нами игумен Давид — настоятель Лужецкого Богородице-Рождественского Ферапонтова мужского монастыря города Можайска. Отец Давид, мы сейчас заговорили как раз о новом этапе, на котором вы находитесь. У вас большой монастырь, относящийся, как вы сказали, к объектам федерального значения. При этом насельников довольно мало, то есть ресурсы ограничены, если говорить таким экономическим языком. И мы обязательно продолжим об этом разговаривать сегодня, а сейчас, мне кажется, стоит обратиться к личности самого преподобного Ферапонта. Ведь обычно, когда мы, простые люди, паломники или трудники, едем в какой-то монастырь, путеводной звездой для нас становится именно тот святой, который стоит у истоков этой обители. А преподобный Ферапонт, насколько я знаю, участвовал в основании вообще трёх монастырей, два из которых находятся в Вологодской области, и один — вот здесь, в Московской области, в городе Можайске. Расскажите, пожалуйста, о личности преподобного. Недавно было 600 лет со дня его преставления. Что о нём известно? Из фактов кажется, что он был хорошим организатором, судя по всему. Что ещё?

Игумен Давид (Кургузов):

— Думаю, что совершенно точно он был хорошим организатором и очень смиренным человеком. Для меня поразительно то, что я сам ещё полтора года назад не знал о преподобном Ферапонте. Конечно, я встречал его имя в святцах, оно было как-то на слуху, но у меня никогда не было представления о том, что это святой такого масштаба. Понятно, что с личностью преподобного Сергия Радонежского мало кто сопоставим, но все, кто шёл вслед за ним, — Савва Сторожевский, Кирилл Белозерский, сомолитвенник преподобного Ферапонта, — стоят в одном ряду. И в жизни преподобного Ферапонта было столько поворотов в сторону исполнения воли Божией! Можно выделить четыре больших, очень важных события в его жизни, которые сопровождали его на всём пути — от Волока Ламского до Можайска. Во-первых, до сорока лет он жил в миру, был волоколамским боярином. В основном, его жизнь была связана с торговлей, поскольку Волок Ламский был частью Новгородского княжества, там было меньше военной жизни, а больше торговой и административной. Впоследствии это сказалось на том, что он знал многие торговые пути. И только в сорок лет — по сегодняшним меркам это как будто уже пенсия — он пришёл в Симонов монастырь в Москве. Это был первый поворот. Потом, примерно через пятнадцать-двадцать лет, по призыву Кирилла, будущего Белозерского, по откровению, последовавшему за беседами с преподобным Сергием Радонежским, он, как провожатый, отправляется в Вологду, на север. Не такой уж это север, каким мы его себе представляем, не Арктика какая-нибудь. Там тоже проходили торговые пути, добывали пушнину, занимались торговлей пенькой. Так вот, они приходят туда, и вместе основывают Кирилло-Белозерский монастырь. Основателем его считается преподобный Кирилл, но тем не менее преподобный Ферапонт тоже участвовал в основании и этой обители тоже. Это был второй поворот. Третий поворот: меньше чем через год, не договорившись об уставе обители, преподобный Ферапонт уходит и основывает свою обитель в пятнадцати верстах оттуда. Ныне это село Ферапонтово. Там сейчас находится знаменитый Ферапонтов монастырь с фресками Дионисия XVI века. Очень многие путают наши два монастыря — Лужецкий и Ферапонтов.

Мария Сушенцова:

— И я среди тех людей, кто побывал в том самом Ферапонтовом монастыре в Вологодской области и перепутал его с Можайским.

Игумен Давид (Кургузов):

— Нам звонят с территории монастыря и говорят: «Вы где? Где мощи преподобного? Мы приехали приложиться». Это происходит довольно часто. И это третий, получается, поворот: он делает такой решительный шаг, основывает третью обитель. Пробыв десять лет на Белом озере и только начав строить храм, он отказывается от игуменства. Его призывает князь Андрей Можайский, удельный князь Белоозера в том числе, — на Можайскую землю, чтобы там основать монастырь. Преподобному был семьдесят один год, это уже возраст дряхлости по тем временам, однако он идёт в Можайск и основывает наш Лужецкий Ферапонтов монастырь. Пребывает там без малого восемнадцать лет. В общем, это очень серьёзно. Вот такие четыре поворота в жизни говорят о каком-то невероятном смирении. Мне кажется, его наследие именно в том, что все эти три монастыря им основаны и, во-первых, действуют до сих пор, а во-вторых, стали своего рода импульсом, который проявляется на данный момент как минимум в архитектуре. Преподобный Ферапонт не был учителем, оратором или духовным писателем. Скорее, он был действительно организатором, но при этом очень кротким и смиренным человеком, и вот его наследие проявляется таким образом.

Мария Сушенцова:

— Да, спасибо большое! Я знаю, что есть особенная история, связанная с обретением мощей преподобного. Могли бы вы вкратце нам её поведать?

Игумен Давид (Кургузов):

— Очень интересно было узнавать эту историю от очевидцев. Есть в планах всё-таки составить книгу или литературное произведение, описывающее период жизни монастыря, связанный с возобновлением богослужебной жизни в постсоветское время. Действительно, разные люди разных возрастов, даже те, кто были совсем юными во время обретения мощей, рассказывают об этом и во многом сходятся в том, как всё происходило. В 1997 году, через два года после того, как богослужебная жизнь возобновилась в монастыре, испросили благословения у священноначалия — тогда это был митрополит Ювеналий, и он благословил искать мощи. Территория монастыря была совершенно не подготовлена для этого. Велись изыскания относительно предполагаемого места расположения мощей. Это было очень непросто: все примерно понимали, где их искать, но сам процесс был трудным. И через два года мы дошли до такой степени готовности к обретению мощей, что можно было, грубо говоря, сделать это в течение недели-двух. Испросили благословения и начали искать непосредственно в том месте, которое было описано в текстовых источниках. Не сразу нашли, но для молитвы и работы призывали разных людей — священников, местных жителей, приезжих. Тогда епископ, или, по-моему, уже архиепископ Можайский Григорий, который довольно тепло относился к Можайску, Царствие ему Небесное, прибыл как раз практически в тот день, когда это должно было произойти. И 26 мая 1999 года были найдены мощи преподобного Ферапонта Можайского. Причём, как только показалась первая часть мощей, все рассказывают об одном и том же: вдруг из ниоткуда на ясном небе сошлось огромное количество туч. Просто почернело небо и хлынул стеной дождь. Невозможно было стоять на улице, невозможно было смотреть, все быстро убежали в собор по лестнице, которая тогда ещё была строительной. Решили, что надо прочитать акафист преподобному Ферапонту, и после чтения акафиста тучи разошлись, дождь закончился, люди вышли, и, собственно, в этот момент мощи и обрели. Об этом свидетельствуют люди разного возраста, и их рассказы объединяет именно это событие. Впоследствии к дню памяти преподобного Ферапонта, который празднуется 9 июня, была изготовлена рака. И в день памяти преподобного Ферапонта, в год обретения мощей, митрополит Ювеналий в сослужении архиереев и сонма священства, людей совершил Божественную литургию перед мощами преподобного Ферапонта. Это происходило на улице, на строительной площадке вокруг некрополя монастыря, у полуразрушенных стен собора. С тех пор мощи находятся в монастыре. Сначала пару лет они пребывали в надвратном Преображенском храме — только он тогда работал. А с 2001 года в соборе Рождества Богородицы находится рака с мощами. Собор открыт каждый день, и люди приезжают, чтобы приложиться к мощам. Кто-то узнаёт об этом в качестве сюрприза, а кто-то целенаправленно едет. Год 600-летия как раз помог увеличить количество людей, которые заранее знают, куда едут. Количество паломников в этом году увеличилось.

Мария Сушенцова:

— В общем, люди поняли, что из трёх монастырей надо ехать именно в ваш, чтобы попасть к преподобному.

Игумен Давид (Кургузов):

— Не все, но многие.

Мария Сушенцова:

— Отец Давид, скажите, есть ли какие-то — наверняка они есть, но, может быть, те, которыми можно поделиться, — истории помощи людям по молитвам преподобному Ферапонту?

Игумен Давид (Кургузов):

— Их очень много. Какая-то часть из них фиксировалась, но я вообще живу в том, что мне рассказывают о том, как преподобный Ферапонт в чём-то помог. У него нет, как у некоторых святых, такого безусловного дара целительства. Из того, что я заметил, этот человек имеет дар миротворчества. Какие-то семейные неурядицы, скандалы, непонимание, конфликты очень быстро разрешаются после того, как люди обращаются к преподобному Ферапонту. Наверное, поэтому как-то это не запоминается. Люди, как в анекдоте, забывают о том, что это Божья помощь, что произошло умягчение злых сердец и поэтому перестали ссориться друг с другом, а воспринимают это как своё собственное психологическое достижение. Наверное, есть такая проблема. Действительно довольно часто встречаешь истории о том, как преподобный помогает человеку проявить кротость, промолчать, дать возможность другому занять первое место. Просто такие случаи не очень яркие, поэтому нет большого количества историй, которые можно было бы описать. Например: «Я не могла простить свою сестру, но помолилась преподобному Ферапонту и простила её». В общем, можно и так сказать: помолилась перед иконочкой — и простила сестру. Но могу засвидетельствовать, что это довольно распространённая история. И помимо прочего, люди, очень сильно почитающие преподобного, могут назвать и какие-то другие случаи: помощь в болезнях, в путешествиях, во всём, чём угодно, просто это не является таким знамением его Божьего дара, поэтому об этом говорят чуть скромнее.

Мария Сушенцова:

— Дорогие радиослушатели, мы продолжаем наш разговор об обители, о её первооснователе, преподобном Ферапонте, который действительно, наряду с другими учениками преподобного Сергия Радонежского, как будто бы не столь известен. Ну а к тем святым, которые более известны, паломники часто приезжают в разные места, учитывая, что преподобный Ферапонт участвовал в создании трёх монастырей. Напомню: это Кирилло-Белозерский монастырь, Ферапонтов монастырь недалеко от Кирилло-Белозерского, там же, в Вологодской области, и Ферапонтов монастырь в городе Можайске, настоятелем которого является отец Давид. Вы сказали о том, что можно засвидетельствовать много случаев помощи, связанных с ссорами. Если разобраться, они действительно, может быть, не такие яркие, чётко фиксируемые, но это то, с чем каждый из нас живёт каждый день. А если ещё вспомнить статистику разводов в нашей стране, то, дорогие слушатели, мы осознаем, насколько актуально уповать на помощь этого преподобного и, например, приехать в Ферапонтов монастырь, чтобы помолиться у его мощей. Отец Давид, а вот давайте теперь посмотрим на монастырь глазами паломника или человека, который собирается к вам приехать по тем или иным причинам. Представим, что человек захотел помириться с кем-то, стать более кротким или по какой-то другой причине задумался о том, не поехать ли ему в Ферапонтов монастырь. Вот человек приезжает в монастырь — а что с ним происходит дальше? Есть ли ему где разместиться? Чем он будет заниматься? Вообще, чем он будет полезен вашей обители?

Игумен Давид (Кургузов):

— В размышлениях на эту тему мы решили сделать в нашем монастыре следующее. Есть такое слово, альтернативы которому на данный момент, к сожалению, нет — это слово «монастыринг». С одной стороны, оно какое-то не очень благозвучное, а с другой стороны, очень хорошо отражает суть. Потому что турист в монастыре — это одного рода посещение, паломник в монастыре — другого рода посещение. А есть некий промежуточный вариант, рубеж, когда человек может прикоснуться к истории и культуре, и дать возможность себе и, может быть, своим спутникам побыть в таком духовном делании, не погружаясь в него на всю жизнь, но на какое-то время. И вот это слово, видимо, родилось у людей, которые организовывали подобного рода отдых — работу. И мы тоже проводим такой монастыринг с недавнего времени. У нас есть корпус, который изначально назывался «кельи», большая часть которого не занята, потому что в советские годы там были квартиры. Потихоньку эти квартиры освобождаются, и там теперь есть место, где можно, по крайней мере, переночевать, — дом паломника. Место, на котором находится Лужецкий монастырь, называлось «Лужки», поэтому дом паломника тоже называется «Лужки». На самом деле есть запрос у достаточно большого количества людей на то, чтобы провести выходные с духовной пользой, побыть немножко в монастыре и при этом не подвергаться какой-то невероятной аскетике — ни в отношении собственного тела, ни собственной души. У нас это воплотилось в очень понятном формате: человек приезжает на выходные, в пятницу вечером, а в воскресенье вечером уезжает. И в течение этого времени он участвует во всём, что у нас происходит: в богослужениях, просвещении, беседах, трудах, рукоделии. Есть и культурная составляющая — экскурсия, а если успеваем, то и посещение каких-то соседних мест рядом с нашим монастырём. У нас рядом Бородинское поле. Люди, которые приезжают на автомобилях, очень часто ездят и туда. Может быть, даже чаще они приезжают сначала туда, а уже оттуда к нам, хотя, мне кажется, должно быть наоборот (ну, это мне так кажется). И вот такие выходные приносят очень много пользы в целом. С одной стороны, человек помогает монастырю, поскольку нам всегда нужны рабочие руки. У нас большой монастырь, культурное наследие, и нам всё время нужно наводить порядок: убирать листву на территории, уборка помещения и храма, помогать с готовкой. В общем, много всего. У нас нет своего сельского хозяйства, но тем не менее та помощь, которую могут оказать приезжающие к нам люди, нам очень нужна. А с другой стороны, человек приобретает опыт монастырского проживания. Когда в 6:30 — акафист преподобному Ферапонту, в 7:00 — Божественная литургия, потом послушание, трапеза по расписанию, снова послушание, всенощная, воскресная Божественная литургия, отливание свечей, беседа с настоятелем монастыря... В общем, всё это происходит в таком ритме, который очень способствует тому, чтобы человек узнал для себя что-то новое на духовном поприще. С одной стороны, это польза для монастыря, а с другой стороны, для самого человека. И я обращаю внимание, что эта программа сложилась не как какой-то отдельный проект, а выросла естественным путём. Ко мне, например, стали приезжать друзья на выходные, чтобы побыть в тишине. И очень многие отмечают эту тишину — такую звенящую, плотную. Мы помогаем человеку освоить её и как-то унести с собой в обмен на помощь монастырю. Вроде бы торговля какая-то, но на самом деле это синергия. Это не вопрос благоприобретения, а вопрос того, как вообще задуман человек. Просто форма называется «монастыринг», а, по сути, это один из способов научиться любить, хотя бы в таком плане. Потому что искушения, проблемы, непонимание есть всегда, но человек через это проходит. В монастыре это можно сделать гораздо интенсивнее, потому что происходит ярче. И ещё можно увидеть, что действительно торопиться некуда: мы все умрём и воскреснем, поэтому какие проблемы?

Мария Сушенцова:

— Прекрасно! Мне кажется, из этого даже может родиться такой слоган: «Мы все умрём, поэтому не торопитесь, приезжайте!» Как бы призыв не торопиться, приехать к нам в монастырь, прикоснуться к вечности. Формулировка, конечно, должна быть отточена, но в этом призыве действительно есть очень сильное смысловое ядро. Отец Давид, вы сейчас перечисляли, какая помощь нужна монастырю, и мне показалось, что среди названных вами занятий есть такие, которые обычно считают женскими. Например, помыть полы в храме, что-то приготовить или почистить подсвечники. А какого рода послушания необходимы монастырю от мужчин? Чем они могут быть полезны?

Игумен Давид (Кургузов):

— Все, кто умеет строить, приезжайте на выходные: мы найдём массу работы. Потому что в наследство от 90-х — 2000-х по всей территории монастыря в разных местах остались какие-то недоделанные работы, строительные материалы. Вот у нас есть Введенский храм, который целиком занят разными вещами: там и мебель, и что-то ещё лежит с 90-х, и строительные леса, которыми был обнесён собор, когда его реставрировали в конце 90-х. А так как нам надо провести сканирование, всё это нужно перенести, что-то подделать. То есть мужская работа руками нужна каждый день, это совершенно точно. Есть большая задача: в скором времени начнётся реставрация собора, и нам постоянно нужно будет что-то делать. Где-то у нас брусчатка выбилась — её надо подремонтировать, где-то что-то обвалилось, что-то надо приварить, лестницу поправить, то есть мелкой работы вообще в достатке. Из специалистов всегда нужны сантехники, электрики. В общем, что ни возьми — всё нужно. Просто понятно, что хороший специалист потому и хороший, что он где-то работает и чем-то занят всегда. Поэтому нам приходится обращаться к профессионалам за помощью, просить, чтобы нам как-то помогли с оплатой их услуг. Но кто-то приезжает и действительно помогает самостоятельно. А вот такая простая мужская работа руками тоже всегда нужна. Просто её очень тяжело назвать какой-то одной конкретной задачей. Например, нам надо построить сарай. Вот прямо сейчас мы сносим две старые хозяйственные постройки, поскольку они уже разваливаются. Их надо снести, а вместо них что-то построить. Надо доделать коммуникации, чтобы воскресная школа нормально функционировала. В общем, работы много.

Мария Сушенцова:

— У вас даже воскресная школа имеется?

Игумен Давид (Кургузов):

— Да, воскресная школа есть, там уже детки поют. Сделали там ремонт, но школу нужно расширять: им уже тесно, нужно ещё один класс достраивать. В общем, стройка.

Мария Сушенцова:

— Дорогие слушатели, все, кто давно мечтал почувствовать себя строителями, — присоединяйтесь!

Игумен Давид (Кургузов):

— В прошлое воскресенье один из прихожан, у которого сложились определённые семейные обстоятельства, попросился: «Можно я в выходной, пока у меня такие-то обстоятельства, буду приходить помогать монастырю?» И вот он после воскресной службы стал иногда оставаться, и говорит: «Так здорово! Оказывается, всё надо?» — Да, вообще-то всё надо, всё хорошо в этом плане. Ну и, естественно, есть куда расти, всё время есть какая-то точка роста. Например, я всё думаю, что нам нужен автобус хотя бы на двадцать человек, чтобы возить детей. К нам хочет приезжать большое количество детей: они едут на электричке, их надо встречать со станции. Пара групп уже заблудилась, пока шли к нам со станции, потому что это дети. То есть они пошли в Никольский собор, потом свернули не туда. И наших детей надо куда-то свозить. Или паломники к нам приехали, добрались от станции, а потом хотят на Бородинское поле съездить. В общем, много таких потребностей, и нам нужен автобус, а чтобы был автобус, нужно вот это; чтобы было вот это, нужно ещё что-то и так далее. То есть всё время идёт такой процесс, он очень органичный, потому что растёт естественным образом: появляется человек — появляются потребности. Ну и вот так мы живём. Поэтому самое сложное, если вернуться к началу нашей беседы, — это руководить людьми. Потому что, когда человек многое умеет, у него, например, просыпается гордыня. А когда человек мало умеет, у него тоже просыпается гордыня. А так как мы не какой-то там бизнес, не компания и всё остальное, у нас нет каких-то прибылей, то всё приходится делать самостоятельным образом, с Божьей помощью. Вот если это дело Богом благословлённое, как, например, экскурсионное дело у нас на территории монастыря, то оно само постепенно развивается. Появляется один человек, потом второй, какой-то экскурсовод приходит, и у нас уже целая паломническая служба. Мы можем провести до десяти экскурсий в день — и слава Тебе, Господи! Вот так вот.

Мария Сушенцова:

— Дорогие слушатели, возьмём себе на заметку: в Ферапонтов монастырь можно приехать с самыми разными целями. Как паломника, вас примут, всё покажут и расскажут. Мы сейчас услышали, что это уже довольно развитое направление по работе с приезжими.

Игумен Давид (Кургузов):

— Да, паломничество на один день у нас очень полюбили. Едут уже даже из других городов. Раньше проезжали мимо, а сейчас заезжают, остаются на трапезу. Кто-то привозит детей потрудиться, тоже это есть и более-менее организовано. То есть встреча паломников на один день — это уже очень хорошее, сложившееся дело. И надо это потихонечку расширять, чтобы у человека была возможность побыть в монастыре всё-таки в некотором монастырском укладе. Это важно.

Мария Сушенцова:

— Да, подольше, хотя бы выходные, а можно и несколько дней.

Игумен Давид (Кургузов):

— Хотя бы встать в 6:30 утра на акафист преподобному Ферапонту.

Мария Сушенцова:

— Замечательно! Я напомню, что в этом часе с нами был игумен Давид — настоятель Лужецкого Богородице-Рождественского Ферапонтова мужского монастыря города Можайска. У микрофона была Мария Сушенцова. Мы беседовали в рамках нашего цикла «Вера и дело», где рассуждаем о христианских смыслах экономики и наводим мосты между нашей деятельностью такой вот осязаемой и христианскими ценностями, христианскими смыслами. Спасибо вам большое, отец Давид, что вы нас погрузили в другой мир. Даже как будто действительно стало немножко тише внутри.

Игумен Давид (Кургузов):

— Нельзя забывать, что мы все обязательно умрём и воскреснем.

Мария Сушенцова:

— Аминь. Д свидания, дорогие друзья!

Игумен Давид (Кургузов):

— Всего доброго!

В наши дни в России строится много новых храмов. В Нижнем Новгороде есть традиция посвящать их новомученикам и исповедникам Земли Русской, святым, прославившим нижегородскую землю своим подвигом в годы гонений на Церковь. Это были иерархи Русской Православной Церкви, священнослужители, монахи и простые сельские батюшки. Были среди этих людей и миряне. Один из них — действительный статский советник, член Государственного Совета, Предводитель нижегородского дворянства Алексей Борисович Нейдгардт.

Он был расстрелян накануне первой годовщины октябрьской революции, 6 ноября 1918-го года, вместе со священномучениками Епископом Балахнинским Лаврентием Князевым и Протоиереем Алексием Порфирьевым, настоятелем Спасо-Преображенского кафедрального Собора города Нижний Новгород. Участники нашей программы рассказывают о том, как молитва и подвиг мучеников за веру приводит и в наши дни людей ко Христу. Они строят храмы, воспитывают своих детей в Православной вере и любви к своему Отечеству. В районе Нижнего Новгорода «Красная Этна» прихожане стали инициаторами возведения храма, который стал им очень нужен.

С благодарностью этим людям наша программа.

---

Все выпуски программы Места и люди

• Храм в честь Мученика Алексия Нейдгардта. Нижний Новгород
• Смоленка. Часовня Блаженной Ксении
• Оптина Пустынь. Преподобные Старцы Оптинские

Фото: Marina M/Pexels

В книге Откровения святого Иоанна Богослова содержится свидетельство о семи светильниках пред Престолом — они суть «семь духов Божиих, посланных во всю землю». Иные отождествляют их с семью Архангелами, назначение которых — возвещать людям судьбы Божии и просвещать сердца ведением законов Всевышнего. Для нас, чад Церкви Христовой, также понятно, что семь церковных Таинств суть немеркнущие светильники, возжённые десницей Христовой; Седмерица Таинств дарует верным Божию благодать, хранить и умножать которую есть важнейшее дело нашего спасения.

Автор: Протоиерей Артемий Владимиров

---

Все выпуски программы Духовные этюды

• 12 ноября. «Семь Архангелов»
• 11 ноября. «Ангельская иерархия»
• 10 ноября. «Слава в вышних Богу»