Поделиться
У нас в гостях был клирик московского храма святителя Николая на Трех Горах священник Дмитрий Богомолов.
Мы говорили о том, что такое молитва, зачем что-либо просить у Бога, если Он заранее знает о всех наших нуждах, и почему часто молитва дается нам с большим трудом.
Ведущий: Александр Ананьев
Все выпуски программы Вопросы неофита
- «О Святом Духе». Протоиерей Сергий Полтавцев
- «Победа над унынием». Прот. Игорь Фомин
- «Таинство Исповеди». Священник Герасим Захаров
А. Ананьев
— Добрый вечер, дорогие друзья! Меня зовут Александр Ананьев. В очередной раз пришла пора задавать свои «вопросы неофита». Вот уже четыре года почти я задаю эти вопросы снова и снова, каждую неделю на радио «Вера» и самое удивительное, что этих вопросов мало того, что становится не меньше, их становится больше, так они еще становятся все сложнее и сложнее. Казалось бы, однажды, я помню точно, мы говорили о том, что такое молитва, как надо молиться, и тогда мне казалось, что я получил все ответы на свои вопросы. Но вот прошел год или два или три... Спросите меня: я знаю, как молиться? Я умею молиться? Молитва нашла место в моем сердце? И слышу ли я ответ, когда обращаюсь к Господу? У меня не будет ответов на эти вопросы. Но, возможно, они будут у моего сегодняшнего собеседника. Есть в Москве один из трех моих любимых храмов — храм святителя Николая, настоятелем которого является замечательный, удивительный, мудрый священник, пастырь, протоиерей Димитрий Рощин. И в этом храме клириком вот уже несколько лет как служит молодой, но уже очень опытный священник Димитрий Богомолов, и вот его я сегодня пригласил в студию, чтобы как раз и поговорить о молитве. И что для меня самое важное, вот как раз мне хочется поговорить с ним в каком-то смысле на равных, ведь мы, отец Димитрий, с вами практически ровесники, получается, да?
о. Дмитрий
— Добрый вечер, здравствуйте. Да.
А. Ананьев
— Здравствуйте.
о. Дмитрий
— Здравствуйте, Александр, здравствуйте, дорогие радиослушатели и вообще слушатели прекрасного радио «Вера».
А. Ананьев
— Вы умеете молиться?
о. Дмитрий
— Нет.
А. Ананьев
— До свидания. Это была программа «Вопросы неофита», вот сегодня как-то так коротко и понятно, главное, что разночтений нет. (смеются) А что трудного? Ведь мы же молимся каждый день, вы молитесь каждый день, гораздо чаще, чем я, и причем делаете это в храме и под... не руководство, но под... рядом, скажем так, рядом с людьми, которые действительно умеют молиться, ваш духовный опыт гораздо более масштабный. Что мешает вам, что стоит преградой между вами и молитвой?
о. Александр
— Интересный вопрос. Вот каждый раз я, когда прихожу к вам, ловлю себя на мысли, что здесь ждут вопросы нетривиальные и зачастую, которые заставляют тебя самого задумываться над тем, над чем ты вроде не задумывался, но тем интереснее на самом деле общение, и я попробую прямо сейчас попробовать поразмышлять. На самом деле, когда я говорю, что я не умею молиться, все-таки, конечно, я пытаюсь молиться, то есть, я бы охарактеризовал свое состояние, что я учусь, наверное, молиться. Но, как у любого человека страстного, зачастую эти страсти, они и отвлекают, и в этом смысле, конечно, замечательно, когда есть рядом какой-то пример, который позволяет тебе смотреть — а как это можно делать, и вот очень большая беда наша современная, наверное, сейчас, что у нас очень мало людей, рядом с которыми, во-первых, можно молиться, рядом с которыми ты понимаешь, что вот сейчас прямо вот можно помолиться, и я, конечно, далек от такого выражения, что у нас практически никто не умеет молиться, но вообще есть ощущение такое, да, потому что во многом внешние вещи сейчас заслоняют собой внутреннее, а молитва — это не что иное, как внутренний какой-то настрой, и прежде всего, что такое молитва? Прежде всего молитва — это желание человека, желание, вот так, как человек хочет напиться воды в жару, вот так человек стремится к Богу, потому что он понимает, что вот когда все, что в жизни сейчас есть, человеку неинтересно, и вот его настрой, вот как я понимаю себе молитву, что когда человек умеет молиться, что это: вот он побыстрее, побыстрее, все бы это закончилось, и я вот эту дверку закрываю — и туда, Господи, вот к Тебе, вот такой настрой, кто имеет такой настрой, тот, конечно, что-то уже в молитве, возможно, приобрел, я пока нет.
А. Ананьев
— Я хотел оставить наставления Феофана Затворника где-нибудь на вторую половину программы, но сейчас понимаю, что лучше озвучить их вначале. Вот пока я готовился к нашей программе, я вдруг осознал одну очень важную штуку: молитва, (простите мне это сравнение, но мне нравятся какие-то нетривиальные образы, чтобы было понятнее) молитву можно сравнить с управлением Боингом, например: ты не можешь вот так вот прийти с улицы, открыть ключом от квартиры Боинг, сесть и полететь, так не бывает, не бывает в принципе вообще никогда. Даже если теоретически представить, что ты откроешь дверь Боинга, каким-то образом попадешь в кабину, ты его даже включить не сможешь, ты не знаешь, где у него кнопка «вкл», тем более ты не сможешь запустить двигатель и даже тронуться с места, чтобы проехать пять метров по взлетно-посадочной полосе аэропорта Внуково — не будет такого, не бывает такого. Прежде чем ты хоть что-то сделаешь, тебе надо сначала долго учиться, причем учиться после школы там в техникуме или даже в армии, вот там поучиться, потом в каком-то техникуме, потом в каком-то вузе пройти долгую теоретическую вот эту подготовку, потом долгую там подготовку на тренажерах, потом долгую подготовку с инструктором и только лет через 15, не меньше, ты сможешь открыть ключом дверь Боинга, сесть и взлететь, но это будет очень-очень нескоро, на это уходит огромная подготовка. Так вот, молитва по степени подготовки, по степени опыта требуемого — это пожалуй что еще сложнее, чем управление современным авиалайнером пассажирским. Феофан Затворник делит молитву, подготовку к молитве, обучение к молитве, опыт молитвы на три ступени. Первая ступень, самая простая и самая необходимая — это молитва телесная, более в чтении, стоянии и поклонах, это делательная молитва, только после того, как ты пройдешь эту ступень регулярно, всем телом, мышечно, ты можешь приступить к второй ступени. Вторая ступень — молитва внимательная: «ум привыкает собираться в час молитвы и всю ее проговорить с сознанием, без расхищения», цитирую дословно. И только третья ступень — молитва чувства, от внимания согревается сердце, и что там в мысли, то здесь становится чувством. Вы понимаете, отец Димитрий? Вот для меня это было открытием. Я вот эти наставления Феофана Затворника читал и два года назад, и три года назад, но вот только сейчас до меня начинает доходить, что я лично — я не знаю как вы или наши слушатели —пытаюсь перескочить как-то первые две ступени за ненадобностью, кажущиеся, да? Думаю: ну что я, Господь меня не поймет, что ли? Я сейчас вот за рулем своими словами, даже не словами, а помыслами, обращусь к Нему, помолюсь, и это вот будет моя молитва — так не работает. Как вы считаете?
о. Дмитрий
— Я вообще совершенно согласен с вами...
А. Ананьев
— Сравнение с Боингом, оно неуместное, наверное?
о. Дмитрий
— Нет, почему уместное, но я бы хотел спуститься еще на уровень ниже, мне кажется, до самого основания, то есть во всем, мне по крайней мере кажется, нужно доходить до основания, чтобы потом с него начинать подниматься выше, то есть какой-то иметь базис. Так вот я думаю, что невозможно, также, как невозможно научиться управлять Боингом, также невозможно научиться молиться, если у тебя прежде всего нет страсти к этому и желания, то есть можно научиться, я думаю, управлять Боингом, если ты не чувствуешь к этому призвание, ну там хорошо платят и так далее, и ты даже будешь летать, заведешь, и даже будешь летать, но летать будешь без души, вот без души, и все, кто будут с тобой летать, это будут чувствовать. Также и в молитве — ты сначала должен этого хотеть всем сердцем, потому что все, что описал святитель Феофан, идет уже после того, как человек, это уже последствие желания человека иметь связь с Богом, вот о ней прежде всего надо говорить, именно о том, что человек хочет эту связь получить, он живет ей, этой связью.
А. Ананьев
— Не в плане поспорить, но в плане придать вот этой вашей мысли какую-то трехмерность. К своему стыду не вспомню, кто из святых старцев делился вот этим своим опытом, но я очень хорошо помню, что он сказал, он говорит: «Если я хочу молиться, если мое сердце пылает, если я стремлюсь к этому — я иду рубить дрова...
о. Дмитрий
— Отлично.
А. Ананьев
— »... я иду рубить дрова, потому что..."
о. Дмитрий
— Голова очищается.
А. Ананьев
— «...грош мне цена, если мое сердце рвется молиться. А вот если мне не хочется молиться, если у меня нет сил, если я устал, если я хочу посидеть на завалинке и почитать Достоевского, вот тогда я иду и встаю на молитву. И вот такая молитва, она дорогого стоит».
о. Дмитрий
— Тут нужно понять контекст, это говорится о том, когда человеком овладевают какие-то житейские вещи, и он чуть отдаляется, в этом смысле эта фраза верна, но это не отменяет того, что человек, в принципе его жизненная парадигма — иметь вот эту связь с Богом посредством молитвы, греть свое сердце посредством того, что эта связь есть, поэтому это больше уже такой, знаете, пример, когда надо идти молиться, когда не хочется, но ведь когда хочется, и ты молишься, какая же это красота!
А. Ананьев
— Вопрос прозвучит странно, потому что мы христиане, мы сидим в студии радио «Вера» на Андреевской набережной в восхитительном Андреевском монастыре, и странно задавать этот вопрос. Но если не прозвучит ответ на этот вопрос именно от вас, отец Димитрий, многое останется непонятным: а зачем молиться? Господь есть, мы есть. А если что-то надо, мы обратимся за помощью, там, если какая-то беда или еще что-то. А поблагодарить Бога за те блага, которыми Он нас как бы осыпает время от времени, или когда беду какую отводит, мы всегда можем тоже. Зачем конвейер вот этот вот, как три подхода по 15 раз в тренажерном зале? Зачем?
о. Дмитрий
— Очень, кстати, совершенно простой ответ. Любой человек, который занимался спортом в юности когда-то, прекрасно помнит тот момент, когда вдруг тренировки заканчиваются, нет возможности тренироваться, как все твое тело буквально ноет от того, что хочет вот этой вот тренировки, оно привыкло, и без этого уже ему некомфортно — также и душа, потому что в молитве человек получает вот ту благодать, по крупицам которую человек собирает, и вот эта благодать, она, конечно, животворит, она опускается в сердце человека и наполняет его вот тем ощущением богоприсутствия, в котором жизнь человека совсем в другом ключе проходит. Ведь очень часто я, как священник исповедуя, слышу о том, что люди говорят, что они не чувствуют Бога, маловерие, а все это идет от того, что вот этого Богообщения нет, вот этой теплоты в сердце нет, и, соответственно, нет вот этого желания или навыка просто нет. Поэтому я о чем хочу сказать: что сначала нужно иметь желание, чтобы выстроить навык, а потом этот навык будет выстраивать все остальное, но сначала нужно желание.
А. Ананьев
— «Вопросы неофита» на радио «Вера», на них ныне отвечает клирик храма святителя Николая на Трех Горах в Москве, священник Димитрий Богомолов, я Александр Ананьев. Давайте продолжим вот эту вот параллель с тренажерным залом. Как я себе это вижу: допустим, я хочу стать замечательным тяжелоатлетом и виртуозно тягать штангу массой 318 килограммов, и вот, чтобы девчонки мною восхищались, например, я не знаю, какие у меня могут быть мотивы, я вообще не понимаю мотивы мужиков, которые поднимают штанги весом 318 килограммов, ну, видимо, какие-то эндорфины вбрасываются в их кровь от того, что они сегодня подняли штангу там тяжелее, чем вчера. Наверное, я не знаю. На самом деле, это очень круто, но непонятно, мне непонятны мотивы. И тут мне предлагается, говорят: хорошо, у тебя прекрасный ориентир в жизни, ты хочешь тягать штангу весом 318 килограммов — иди домой и тренируйся. Встань возле кровати и тренируйся. Знаете, чем дело кончится, отец Димитрий?
о. Дмитрий
— Что вы заснете в кровати просто, судя по всему.
А. Ананьев
— Нет! Но это при наилучшем исходе. А в принципе, закончится убитыми коленями сразу, потому что, если ты будешь делать это без тренера и не в специально подготовленном месте, ты сразу убьешь колени, потому что это первое, что страдает. Ты сорвешь спину, тоже необратимо, порвешь мышцы, и, вероятнее всего, ну, я уж не говорю о каких-то досадных историях, когда там блины от штанги падают тебе на ногу, но, вероятнее всего, она тебя еще и придавит, и ты задохнешься — это то, что происходит, если ты начинаешь сам, по своему разумению, так, как ты считаешь нужным, учиться поднимать тяжелые вещи дома. Как мы выяснили, молитва — это очень сложно, это очень непросто. Конечно, тебя не придавит там никакими блинами, и ты не сорвешь себе колени, но ты можешь, наверное, добиться еще более ужасных результатов...
о. Дмитрий
— Об этом много, кстати, писал святитель Игнатий Брянчанинов...
А. Ананьев
— Ты можешь превратить общение с Богом в какое-то, ну, не знаю, такое язычество, какие-то пляски с бубном, теоретически ты можешь это сделать. Вот вопрос: домашняя молитва — а это, собственно, тема нашей сегодняшней программы — стоит ли заниматься этим дома без тренера?
о. Дмитрий
— Ну, почему не стоит? Стоит, конечно, если для этого есть желание.
А. Ананьев
— Но ты же не умеешь.
о. Дмитрий
— Но молитва — это же не значит, что ты стоишь, а рядом с тобой над ухом стоит тренер, держит тебе штангу, либо подсказывает, как. То есть, тут вариант другой, что ты дома молишься, и, кстати, для этого в помощь есть и святитель Феофан, и святитель Игнатий Брянчанинов очень много по этому поводу писал, очень много, его можно прям брать о молитве, и также еще Иоанна Лествичника Синайского — прекрасно написано вообще о всех подводных камнях, которые могут быть, и руководствуясь вот этими отцами уже, на самом деле, можно спокойно продвигаться. Ну и в плюс, конечно, хорошо, если человек смог найти священника, который бы мог ему в этом смысле помогать, всегда можно прийти в храм и посоветоваться со священником о том, что происходит так и так, и как лучше делать, и что лучше делать. Но, опять говорю, для этого нужно прежде всего желание. Хотя, с другой стороны, будем с вами отталкиваться в сегодняшнем разговоре, что у человека это желание и стремление есть, эта страсть к молитве есть, и что делать в этом случае. Я думаю, что, прежде всего нужно не бояться, вот нужно не бояться. Понятно, что есть разные уровни, и, кстати, Алексей Ильич Осипов очень много об этом говорит, что есть разные школы, просто есть разные школы молитвы, есть греческая, но прежде всего нужно не бояться, потому что лучше, даже если есть ошибки, их исправить, чем, боясь ошибиться, не делать ничего вообще.
А. Ананьев
— В XXI веке мы привыкли к тому, что вот ты делаешь что-то, и ты видишь результат, причем видишь результат сразу. Почему там люди любят бильярд? Мне недавно это сравнение подарил Алексей Николаевич Захаров, основатель и президент компании SuperJob. Он говорит: «Во всем, что я делаю, мне важен результат, важно увидеть результат, почувствовать, там я выполнил работу — мне пришли деньги, проект сейчас там, и он работает, и работает на меня». Я съездил на работу, я записал прекрасную программу с отцом Дмитрием, она в понедельник выйдет в эфир, условно — это результат. Я, говорит, катнул в бильярде шар, и я увидел, что он попал, или он не попал, это тоже результат. Если бы в бильярде было так, что ты катнул шар и уехал на три месяца там, условно, по делам, в командировку, вернулся — а он еще не докатился, ну и неизвестно, докатится или нет. Вот если бы вот так, в бильярд можно было бы не играть, потому что неинтересно, в этом нет смысла, XXI век. Я, почему мне тяжело дается молитва? Я не чувствую результата, осязаемого, понятного. Есть какое-то, знаете, ощущение выполненного дела, но конечная цель этого дела мне непонятна. То есть, получается, я делаю что-то, потому что это что-то делать надо — а результат? Вот вопрос: каким должен быть результат? Я имею в виду не молитвы, когда у тебя там, условно говоря, мама болеет, и ты прям вот молишься или там что-то такое, машину на скользкой дороге закрутило, и ты там воешь в этой молитве у себя в машине, чтобы не попасть под встречный камаз, а молитва именно регулярная, молитвенное правило. Каким должен быть результат? Плохо ли, что мы ожидаем от этого какого-то результата? И как не ожидать результата, если результата там быть не может?
о. Дмитрий
— Прежде всего хочу подобрать ваш образ бильярда, я бы сравнил тогда молитву с духовным «бильярдом», потому что ты посылаешь этот «шар», и ты можешь также понимать, что этот «шар» достиг цели.
А. Ананьев
— Как?
о. Дмитрий
— Объясню как: потому что ни один человек не спутает состояние, когда у него произошла встреча с Богом, когда вот эти, пусть небольшие моменты, когда благодать спускается в сердце человека, и ты наполняешься вот этим состоянием. У меня, например, вот моя вера живет тем, что у меня такое было несколько раз в жизни, но эти несколько раз в общей сложности, наверное, длиной в несколько минут, составляют основу моей веры, потому что то, что я пережил в эти моменты, лучше всего остального, то есть это то, без чего я уже не могу жить, и к чему я стремлюсь постоянно, чтобы с попыткой это пережить заново. И вот этот результатом является в молитве та же самая благодать, когда человек соединяется с Богом, а может быть другой результат — например, у человека какая-то жизненная ситуация, не факт, что что-то сложное, но у человека сформированный запрос на то, как эту ситуацию разрешать. В молитве очень часто, я знаю случаи, когда именно в молитве, когда человек стоит, молится, и даже, может быть, просто механически выполняет вечернее или утреннее правило, решение ситуации, как ее решить, приходит, то есть Господь открывает человеку и в молитве, в том числе, и такие вещи.
А. Ананьев
— А у вас так было?
о. Дмитрий
— Да, и не раз, поэтому я совершенно уверен...
А. Ананьев
— Но ведь цель молитвы — не найти выход...
о. Дмитрий
— Нет. А ты молишься не для того, чтобы найти выход, ты молишься потому, что тебе дорог Тот, Кому ты молишься, и, скажем так, ты хочешь сам прежде всего этого общения, тебе мало его, постоянно мало, вот основная цель. А уже все остальное — это то, что приобретается в дополнение к этому.
А. Ананьев
— Вот какая штука: Господь, Он же знает о ваших помыслах, о моих помыслах, о том, что у меня в сердце, что у меня в голове...
о. Дмитрий
— Безусловно.
А. Ананьев
— Зачем тогда все это артикулировать? Более того, еще и артикулировать не свое, а созданное величайшими людьми, пережившими, поднявшимися на высокую ступень вот этого духовного делания? Я все понимаю, но это же не мое. Допустим, моя жена любит Достоевского. Она страсть как любит Достоевского, она жить без него не может. Но если я захочу с ней поговорить, я же приду и скажу, вот как я умею, криво, косо, с аканьем, с бэканьем: «Жена, давай это, типа, приготовим что-нибудь вкусное, я тебя обниму», вот как-то так, как умею. Я же не беру Достоевского, не встаю там в угол, и не начинаю ей читать Достоевского, вот которого она любит — ну, это было бы глупо, какое же это общение? Нет. Зачем тогда мы открываем написанные не нами слова и обращаемся написанными не нами словами к Тому, Кто и без этих слов прекрасно понимает, что у нас на душе и на сердце?
о. Дмитрий
— Действительно, Господь, Он все знает. Однако, Господь, прежде всего — Человеколюбец. Надо исходить из того, что Он — Человеколюбец и поэтому, если человек на чем-то все-таки настаивает, то Господь вправе, несмотря на то что это может быть даже для человека неполезно, но это человеку дать. По разным соображениям, мы не знаем, как Господь устраивает домостроительство в отношении каждого человека, но если уже говорить о том, почему не своими словами, то, конечно, в итоге, я начну с конца, в итоге мы, конечно, должны прийти к тому, что мы будем своими словами общаться с Богом.
А. Ананьев
— Придем ли?
о. Дмитрий
— Да, придем. Если есть не то, чтобы такая задача, а если у человека в этом есть интерес, придет, но для этого сначала нужно научиться. Ведь на самом деле, если вчитываться в молитвы, вот у меня, например, моя на данный момент самая любимая молитва, это молитва святого Иоанна Дамаскина, последняя из десяти молитв ко Святому Причащению, она живо отзывается в моем сердце, «...пред дверьми твоими стою, но лютых помышлений не отступаю». Это прежде всего образец того, как нужно относиться к тому, с кем ты хочешь иметь общение, то есть через молитвы, чтение молитв другими людьми, жизнь которых прежде всего доказала, что они очистили свое сердце настолько, что имели богообщение, и через это богообщение, через эту чистоту сердца, они смогли сформулировать общение к Богу так, как это требовалось, ну по крайней мере, в конкретном их случае. Поэтому мы сначала берем образец того, что есть, это то же самое, ну, как в любом деле, да? То есть мы же приходим и колесо у машины откручивать не начинаем сами, как хотим, а мы сначала смотрим, как это делается правильно, и потом уже, так вот...
А. Ананьев
— Я как раз пытался, когда у меня колесо тут пробило, я сначала пытался сам и только потом стал читать, как это правильно. (смеются)
о. Дмитрий
— Так вот, я забыл, у какого отца это было сказано, но очень грамотно, он говорит, что не нужно каждый раз с ума сходить, знаете, в таком напряжении, чтобы внимание твое в молитве оставалось. То есть ты читаешь молитву, читаешь, читаешь ее, может, даже механически, но наступает момент, когда она начинает слагаться в твоем сердце, и ты уже ее знаешь почти наизусть. И что самое главное было сказано — что ты начинаешь молитву читать, и уже понимаешь ее настроение, о чем она, и ты можешь читать губами, но настроение этой молитвы уже в твоем сердце. И вот это вот настроение, шаг за шагом, молитва за молитвой слагается, и вот это настроение приобретает протяженность во времени, и вот с этим настроением ты начинаешь пребывать все чаще, чаще и чаще, а потом уже это настроение начинает формировать твои собственные молитвы. А они приходят, если человек... Они могут приходить так: своя молитва может состоять из собраний слов или как сборник из других, а потом, когда доходит до того, что человек понимает, что его слышат, что вот оно, у него появился опыт того, что в молитвах ему давались ответы на вопросы, что он задавал эти вопросы, получал на них ответы, у него появился опыт того, что эта теплота спускается в сердце, эта теплота не выходит из сердца весь день, ты живешь с этим и понимаешь, что с этим жить совсем по-другому, тогда человек понимает, что: а я же могу сказать Ему все, что хочу. Почему я прошу, например, словами святого Иоанна Дамаскина? И тут уже начинает говорить не голова человека, а начинает говорить сердце от избытка вот этой вот теплоты. И в итоге, как и говорят отцы, что в общем, человек каждый и формирует и свои молитвы, в общем-то, да.
А. Ананьев
— Сейчас мы прервемся на минуту, у нас полезная информация на Светлом радио. А через минуту я, отец Димитрий, у вас как раз будет минутка подумать, задам вам вопрос: что такое молитва? И дам свой ответ, который мне подарил, по-моему, протоиерей Игорь Гагарин, удивительный ответ, который в каком-то смысле изменил мое отношение к молитве, и я готов им поделиться, может быть, даже не в первый раз здесь, в эфире радио «Вера». Не переключайтесь, пожалуйста, мы скоро вернемся.
А. Ананьев
— Радио «Вера», программа «Вопросы неофита», я Александр Ананьев, задаю сегодня свои «вопросы неофита» дорогому другу, замечательному священнику, клирику храма святителя Николая на Трех Горах в Москве, священнику Димитрию Богомолову. Еще раз добрый вечер, отец Димитрий.
о. Дмитрий
— Добрый вечер.
А. Ананьев
— Тема нашего сегодняшнего разговора: «Домашняя молитва». Ну конечно же, теоретически, мы могли бы с вами поговорить по-простому там, сколько дома нужно икон, должна ли быть лампадка, где они должны висеть, в каком углу, сколько должна продолжаться молитва, но с вами, как всегда, хочется копнуть немножко глубже. И вот сейчас я хочу задать вам вопрос: а что такое молитва, вот если понятно, чтобы я понял, да? Ну понятно, что молитва — это обращение к Господу, обращение к святым, личная, но это все равно непонятно. Что такое молитва?
о. Дмитрий
— Вы правильно сейчас, когда анонсировали, сказали «вопросы неофиту», священнику Дмитрию Богомолову, (смеется) потому что именно таким неофитом я себя ощущаю, и, кстати, считаю, что вот это вот неофитство, оно на самом деле одно из самых прекрасных времен, когда сердце человеческое горит порывами всего самого светлого, доброго...
А. Ананьев
— Но не всегда.
о. Дмитрий
— Но зачастую пытаются над неофитом как-то там подшутить, сказать: «ну, вот он еще совсем молодой», но я считаю, что вот в этом именно состоянии человека нужно поддерживать, потому что тут очень велика возможность отклониться, человек очень чувствителен в этом смысле, но тем не менее, вот этот вот задел, вот этот порыв, он, конечно, дорогого стоит. И опять хочу повторить, что, конечно, как прекрасно, что есть такая передача, как ваша, потому что ты приходишь и начинаешь формулировать ответы для себя именно даже, на те вопросы, которые у тебя в голове есть, но пока еще не сформулированы.
А. Ананьев
— Вообще, у нас же каждую минуту мы же меняемся, наш опыт меняется, и наш вчерашний ответ на этот вопрос и наш сегодняшний ответ на этот вопрос, велика вероятность, что это будет просто два разных ответа.
о. Дмитрий
— У меня есть, я не скажу, что у меня есть ответ на этот вопрос, у меня есть мой... ой, как я не люблю вот это вот «мой», но тем не менее, мне приходится говорить сейчас о своем опыте, потому что я не могу говорить об опыте молитвы другого человека. Для меня, если сейчас меня спросить, что такое молитва, и почему она так сложно дается, у меня следующий ответ: что по моему личному опыту, молитва — это есть ни что иное, как встреча с Богом. Встреча с Богом и... Господи, какое же это счастье иметь возможность пережить в своем сердце то, что человеку может быть даровано Богом в молитве! Это несказанное и неописуемое счастье, граничащее с каким-то удовольствием, которое просто невозможно для человека, это первое, то есть это встреча с Богом — первое. И второе сразу: почему же так сложно? А оно поэтому и сложно, потому что князь мира сего, он и не дает поэтому человеку, насколько это возможно, встретиться с Богом, потому что если бы каждый человек, который смог пережить вот это состояние в молитве, он бы никогда больше обратно не вернулся, потому что поняв, что его ждет, и пережив, человек бы не захотел возвращаться обратно просто-напросто.
А. Ананьев
— Любимый мной священник протоиерей Алексей Уминский сказал однажды: «Если бы ты, Саша, каждую минуту ощущал присутствие Божие рядом, ты бы сгорел вообще как свеча в печи металлургического завода, быстро и ярко». Тем не менее, я не совсем понимаю, вот вы говорите, молитва — это встреча с Богом, а разве вот мы сейчас сидим между нами стол с синим сукном в студии радио «Вера», разве Бога нет с нами? Разве вот это не встреча с Богом? Или я выйду во двор Андреевского монастыря, разве там нет Бога? Разве там не встреча с Богом? Я обниму жену вечером, разве это не встреча с Богом?
о. Дмитрий
— Да, только надо понять, что мы имеем в виду под встречей с Богом. Встреча с Богом, это не обязательно каждый раз вот эта картинка, когда человек — опа, приподнялся от земли и завис в духовном экстазе, нет. Нет-нет-нет, как раз вот это и является первым звонком человеку к тому, что что-то не так, Бог так не является и так не действует. Но тот мир, который поселяется в человеке, мир прежде всего, понимание того, что Бог всегда с тобой, вот это и есть присутствие Божие. И вот этот мир, внутренний мир, внутреннее согласие души и духа человека, его тело, оно и рождает то самое состояние, и тогда человек живет с пониманием всегда, что Бог со мной, здесь. И поэтому, когда у человека есть такой опыт молитвы, он поэтому и пытается быстренько-быстренько сделать все за столом у этого синего сукна, отсидеть, побежать-побежать, закрыть эту дверку и сказать: Господи, здесь я!
А. Ананьев
— Мне сложно это понять, потому что я-то пытаюсь себя убедить, или чувствую действительно, на самом деле, что мы каждую секунду в руках Божьих, и что это, если не общение, что это, если не буквально тактильное ощущение? Это может измениться в любую минуту, вот то, что я сейчас сижу ровно на кресле, это может измениться в любую минуту, но оно не меняется, и слава Богу, это все по воле Божьей, и я это понимаю, я это ощущаю, и в этом смысле я не до конца понимаю, зачем как-то формализовать акт общения с Богом, если вот Он здесь, рядом, и я здесь, и мы вместе, я как бы Божий, вот я у Него в ладонях, и все это вместе со столом и студией, с прекрасным монастырем, с городом, страной, с планетой, вот оно, всё.
о. Дмитрий
— Да, все верно, только тут надо понимать, я бы сказал так, что есть разные уровни, одно дело: мы же все живем в миру, понятно, и человек, который с этой мыслью живет, он просто понимает, что у него есть эта жизнь, он должен в ней как-то себя проявлять, и вот ты живешь. Но есть моменты твои личные, твои личные, сокровенные, которые ты по капелькам собираешь, и вот это уже то, которое затворено от других, закрыто, и это твое личное, и вот с этим личным ты просто не совсем, мы просто не знаем, если в таком состоянии будем с вами находиться сейчас оба, у нас не будет с вами диалога, потому что мы не захотим просто друг с другом разговаривать.
А. Ананьев
— Поспорил бы, поспорил бы, ну ладно. Я обещал поделиться с вами своим пониманием того, что такое молитва, которое мне в свою очередь подарил протоиерей Игорь Гагарин. Смотрите, есть, образно говоря, виниловая пластинка. Виниловая пластинка — это способ сохранения звука, который вот однажды, там давным-давно прозвучал звук, и какой-то очень грамотный человек его зафиксировал и перенес на этот винил. Для того, чтобы его послушать, нужно, конечно, устройство какое-нибудь, там иголка, раструб вот этот вот, но ты теоретически можешь услышать ушами тот звук, который однажды давным-давно прозвучал, способ сохранения звука. Фотография — это реальная возможность увидеть своими глазами ту картинку конкретную, которая была когда-то давным-давно, она больше не повторится, но какой-то очень грамотный человек с помощью сложного устройства ее зафиксировал, принес к тебе и говорит: «вот, смотри, это было так», и ты смотришь глазами — да, действительно, это было так. Это не значит, что ты прямо увидишь и переживешь как бы все, что было там тогда, но ты увидишь своими глазами образ, то есть, это способ фиксирования изображения. Точно также можно зафиксировать...ну что можно еще зафиксировать? Запахи. Ну, теоретически можно как-то запахи зафиксировать. А вот вы, отец Димитрий, сказали, что у вас было несколько моментов в жизни, когда вы ощущали в своем сердце благодать Божию, это бесценные моменты, которые являются — и мне это очень понравилось, как вы сказали — основой вашей личной веры, вот эти моменты. Вот как их зафиксировать, эти моменты? Именно также, как вот мы можем зафиксировать изображение или звук. Так вот, знающие, опытные люди зафиксировали это переживание в молитве, и ты можешь, как вот раскрутив виниловую пластинку или открыв альбом с фотографиями, попробовать воспроизвести это ощущение, произнося именно эти слова именно в этой последовательности. Получится у тебя или нет, зависит от твоего опыта, ну, то есть от того, насколько грамотно у тебя вот это вот устройство, грубо говоря, воспроизводящее. Чтобы разбираться в искусстве, нужна насмотренность, чтобы разбираться в фотографии, нужна насмотренность. Если тебе включат запись Чайковского там в исполнении оркестра 1932 года или там еще ранее — ну, ты ничего не поймешь, потому что нет опыта, нет образования, нет как бы грамотности, да? Чтобы пережить вот восторг от того, что ты слушаешь вот именно этот оркестр, именно вот в этом времени. Вот то же самое с молитвой: ты можешь, буквально, нажав на «кнопку» в своем сердце, «включить» эту молитву и, если ты все сделаешь правильно, пережить отблеск того, что переживал человек тогда. То есть это способ зафиксировать переживания очень важные, которые для кого-то, и впоследствии для тебя тоже, если ты будешь стараться учиться и набираться этого опыта, станет твоим. Простите за многословие, но мне было важно поделиться вот этим переживанием.
о. Дмитрий
— Совершенно замечательный образ, конечно, я ни в коем случае не буду что-то по этому поводу говорить. Очень точно и, на самом деле, очень полезно. Да-да-да, замечательно.
А. Ананьев
— Ну, то есть, получается ведь что, получается, что это не мои слова, обращенные к Богу, нет — это попытка пережить то же самое, что переживали люди, которые, я допускаю, что они вообще находились в этом состоянии.
о. Дмитрий
— Вполне вероятно, что они и жили в таком состоянии, да.
А. Ананьев
— Да, они жили в таком состоянии и нашли способ зафиксировать это состояние именно вот в этих словах, именно в этих молитвах. Я еще долго не мог понять, отец Димитрий, вот я читаю, и я же далеко не все слова понимаю, вот что там за образы, что там за последовательность слов, почему именно так, а почему нельзя по-русски, нормально там: «Господи, меня зовут Александр Владимирович, 77-го года рождения, ну, Ты все знаешь, а помоги мне, пожалуйста!» — ну так вот это не молитва именно в том смысле, что она не включает в твоем сердце вот это переживание.
о. Дмитрий
— А потому что эта молитва, значит, пока те слова, которые сформированы, не имеют того опыта переживания еще...
А. Ананьев
— Да, да, в него не заложено, ну то есть это будет просто размытая картинка какая-то или там просто белый шум, на этой виниловой пластинке.
о. Дмитрий
— Знаете, как мне вот сейчас пришло в голову сравнение: это как в школе, ты, например, вот я помню четко, чем ты старше и больше начинаешь читать, а потом ты, например, пишешь письмо и начинаешь понимать, что раньше ты писал полстранички еле-еле, а потом ты пишешь две страницы, и эти две страницы ты пишешь, включая туда то, что ты прочитал у Чехова, то, что ты у Фета где-то прочитал, у Лермонтова, у Пушкина, слагать, и тем самым ты, восприняв это в свой опыт, трансформируешь, и у тебя уже начинается какая-то своя история, и, конечно, вот это вот настроение, про которое говорится вот в молитвах святых, ты можешь трансформировать и этому настроению давать уже потом еще и свои краски. Совершенно замечательное, конечно, сравнение, согласен.
А. Ананьев
— «Вопросы неофита» на Светлом радио, клирик храма святителя Николая на Трех Горах в Москве, священник Димитрий Богомолов отвечает сегодня на эти «вопросы неофита» и я, Александр Ананьев. Тема нашего сегодняшнего разговора: «Домашняя молитва, молитвенное правило, молитвенные делания, опыт молитвы, зачем это нужно, как это нужно». И вот мы сейчас так довольно, ну, с моей подачи, вольно, сравнили молитву с музыкой, с живописью, с фотографией, неважно там, просто вот как способом фиксации чего-то очень важного, в то время как пластинка — это фиксация звука, картина — это фиксация изображения, а молитва — это фиксация вот этого важнейшего переживания духовной вот этой благодати Божьей в твоем сердце, которое зафиксировал кто-то, а ты можешь это попытаться воспроизвести в своем сердце и почувствовать, если не то же самое, то отблеск того же самого, и даже если это будет просто отблеск, уверяю вас, вы этого не забудете никогда, потому что это очень важное переживание. Ну, вот какая штука, отец Димитрий, вы талантливый музыкант, я это знаю, вы пишете картины?
о. Дмитрий
— Обязательно, практически каждый день... в своем сердце. (смеется)
А. Ананьев
— Нет, ну, я серьезно спрашиваю, вы можете быть талантливым музыкантом, но абсолютно бесталанным в живописи, ну, не дал Бог таланта...
о. Дмитрий
— А может, вообще не дал таланта ни в живописи, ни музыкального.
А. Ананьев
— Бывает и такое, например, я. И вот какая штука: а что, если вот взять два человека, и один из них талантлив в молитве, дал ему Бог такой талант, у него вот этот «граммофон» в сердце, такой прям навороченный, цифровой еще, с возможностью записи на флешке, а рядом человек, который абсолютно лишен этого таланта, а мы даем им одинаковое правило и говорим: «жгите оба в одном режиме», и что получится?
о. Дмитрий
— Ничего хорошего.
А. Ананьев
— Так...
о. Дмитрий
— Об этом, кстати, очень правильно, по-моему, святой Иоанн Синайский, Лествичник сказал, что кому-то дан дар слез, а у кого-то сердце от природы жесткое, и вот одна слеза, пролитая таким сердцем, ценнее многих-многих тазов, скажем так, по-современному, человека, у которого есть дар слез. Тут нужен дар рассуждения, и тут, прежде всего, конечно, очень важно, чтобы рядом был человек, который смог бы это определить и подсказать.
А. Ананьев
— И мы возвращаемся к тому, что в спальне, кроме тебя, никого нет. И, кстати, мы еще не поговорили о том вообще, а стоит ли делать это в спальне. Или у моего дорогого друга, который живет со мной в том маленьком городке, через улицу буквально живет, там, где у меня гардеробная и студия звукозаписи, у него молитвенная комнатка, только для него. Там нет ни кресел, ничего там, есть маленькое освещение, как это... не пюпитр, не пульт, а вот как правильно называется?
о. Дмитрий
— Аналой, по-моему. Я думаю, скорее всего, аналой.
А. Ананьев
— Ну, что-то вроде, да, такой подставки, чтобы стоя молиться. И, по-моему, один образ. То есть, там нету такого, как у меня, там 144 прекрасные иконы, написанные великими мастерами, я преувеличиваю, конечно, но мне очень нравятся просто иконы.
о. Дмитрий
— Ну, как минимум, одна, я считаю, что написана великим мастером.
А. Ананьев
— А, да, безусловно! Ой, я ее очень люблю, конечно же, конечно же. Я к чему это? Я забыл, я ушел в свою спальню... А, да, мы говорим, вот вы сейчас сказали: конечно же, это надо делать под руководством и наблюдением опытного человека — простите, его нету, ты один, и у тебя перед тобой молитвенное правило, которое тебе дано.
о. Дмитрий
— Я думаю, что тут все, на самом деле, намного проще, не надо усложнять заранее. Человек, который стремится к этому и хочет в этом, не скажу преуспеть, а просто хочет в это погрузиться, он рано или поздно найдет, придет к тому, что ему нужно понимать вообще, а правильно ли он делает, а что нужно для того, чтобы сделать правильно, как делать неправильно. Первое, что он будет делать — он наверняка обратится к книгам, почитает там, и либо будет пытаться искать кого-то из людей, кто бы смог ему это посоветовать, и рано или поздно найдет, тот человек, которому это надо, найдет точно, обязательно совершенно, я в этом уверен.
А. Ананьев
— Прокрутим от обратного. Допустим, есть человек, который живет христианской жизнью, не грешит, участвует в литургии, причащается, старается готовится, как умеет, но не молится, вот нет у него этого опыта. Он хороший человек, семьянин, жене не изменяет, не крадет, не лжет, старается, по крайней мере, на исповеди старается разобраться в своем сердце, но чего лишен он, если в его жизни, в его дне нет молитвы? И действительно ли перед ним захлопнутся врата рая, когда он к ним подойдет, и там, после того, как его жизнь закончится, после Страшного Суда, и Господь ему скажет: «Слушай, друг мой, ты не молился, поэтому вот давай, тебе в другую дверь».
о. Дмитрий
— Я уверен, что решающим фактором для человека будет внутренний вектор устройства его сердца по отношению к Богу, и самое главное для христианина, на мой взгляд, это вот это стремление к Богу, стремление с Ним жить, прилепиться к Нему, и ни в коем случае никогда не отлепляться, потому что «отлипание» от Бога для человека больно, намного приятнее жить в этом единении. И если мы начнем размышлять вообще над личностью Бога, я думаю, что на самом деле Богу не так важно какие-то вот эти вот, что ты добрый семьянин, ему важнее устремление твоего сердца, и желание человека достичь его самого. И вот если нет молитвы, человек лишает себя просто одной из громадных возможностей вот этот вектор в себе выстраивать, потому что когда произойдет эта встреча, если этого вектора нет, то человек вполне вероятно просто не захочет находиться рядом с источником всего живого, это просто будет ему неизвестно, и будет страшно, вот и все. Если этот вектор выстроен, вот для меня самое главное это сейчас, не какие-то там внешние вещи, а вот это внутреннее состояние, когда ты пытаешься, насколько это возможно для тебя, соединиться с Богом и вот прилепиться к Нему, жить вот в этом, под этим зонтиком.
А. Ананьев
— Сегодня я делюсь такими осколками каких-то своих пониманий, уж простите меня, отец Димитрий, вы сейчас рассуждали, а я вспомнил образ Страшного Суда, подаренный мне тоже кем-то из моих собеседников, он говорит: «Да нет никакого Суда, там нет присяжных, нет обвинителей, представь себе роскошный зал, самый роскошный, и там самый роскошный банкет, который можно себе представить, и вот Главный Человек на этом банкете в белых одеждах, увидев, как дверь открылась, и ты заходишь, Он бросается к тебе и кричит на весь зал: „Вот он! Вот он, мой дорогой друг Александр!“ — вот тут важный момент: сдохнешь ты от стыда и смущения в этот момент, или побежишь к Нему навстречу, вот и весь Страшный Суд».
о. Дмитрий
— А все зависит от того, как сердце устроено у Александра.
А. Ананьев
— Да, да, привык ли ты к этому ощущению? Велика вероятность, что тебе будет так стыдно в этот момент, что Господь бежит к тебе навстречу как к самому дорогому другу, а ты бежишь от него, а у тебя есть желание провалиться просто под землю, потому что — ну, это же ужас, как страшно и стыдно. Последний, наверное, вопрос, мы опять заканчиваем, час с вами пролетел незаметно, буквально на минуту вопрос: скажите, а как же быть с наставлением Христа не быть многословными в молитве? Я часто задаю этот вопрос, но убедительного ответа не получаю. Господь нам дает Господню молитву, и все, и говорит: зачем вам быть многословными?
о. Дмитрий
— Есть молитва Симеона Нового Богослова в правиле ко Святому Причащению, по-моему, она шестая, если говорить о многословии, то вот она, многословная молитва, читая ее, ловишь себя на мысли очень часто, что ты несколько раз теряешь нить мысли, которая была у святого, но в данном случае, я думаю, что Христос говорил как раз немножко о другом, о том понимании, которое было, о ветхозаветной молитве, в которой человек не мог соединиться с Богом, как может сейчас, после Жертвы Иисуса Христа, поэтому он в молитве выражал свои какие-то чаяния больше, и больше, можно сказать, к какому-то артистизму стремился, величине. Ничего плохого в многословии, когда оно идет от сердца, когда оно изливается благодарностью Богу, нет, поэтому тут важно запечатлеть настроение, с которым..
А. Ананьев
— Ну не знаю, не знаю... Каждый раз, когда я сталкиваюсь с многословием любимой мною жены, мне хочется прервать этот поток, хотя я люблю ее, да, но: о-о-о, погоди, слишком много слов. Давай посидим в тишине. Может, Господь так же как бы скажет: «Слушай, ты затараторил, давай просто поговорим по-человечески».
о. Дмитрий
— Ты изливаешь свою любовь к Богу вот в этих словах, когда вот этот момент у тебя происходит, посещение теплоты. Человек так устроен, что он вот это свое состояние склонен выражать словесно, и вот это есть не что иное, как, когда человек облекает свое чувство в слова.
А. Ананьев
— Простите нас, друзья мои, слушатели радио «Вера», вместо того, чтобы провести этот час в молитве смиренной с отцом Димитрием, мы тут предались греху многословия, особенно я. А отцу Димитрию низкий поклон за все ответы, которые мы сегодня услышали, да и вообще за радость общения. Спасибо вам, отец Димитрий.
о. Дмитрий
— Спасибо большое за приглашение. До свидания.
А. Ананьев
— Клирик храма святителя Николая на Трех Горах в Москве и священник Димитрий Богомолов, я Александр Ананьев, это была программа «Вопросы неофита». Ровно через неделю продолжим упражняться в благословенном многословии, всего доброго.
Послание к Колоссянам святого апостола Павла
Поделиться
Кол., 253 зач., II, 1-7
Комментирует протоиерей Павел Великанов.
Тот, кто сажал деревья, знает: главное, чтобы саженец хорошо укоренился. Тогда процесс роста пойдёт быстро, а при хорошей погоде и достаточно питательной почве и плоды не заставят долго себя ждать.
Не просто так я вспомнил про саженцы — сегодня за богослужением в храмах звучат слова из 2-й главы послания апостола Павла к Колоссянам — давайте послушаем.
Глава 2.
1 Желаю, чтобы вы знали, какой подвиг имею я ради вас и ради тех, которые в Лаодикии и Иераполе, и ради всех, кто не видел лица моего в плоти,
2 дабы утешились сердца их, соединенные в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа,
3 в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения.
4 Это говорю я для того, чтобы кто-нибудь не прельстил вас вкрадчивыми словами;
5 ибо хотя я и отсутствую телом, но духом нахожусь с вами, радуясь и видя ваше благоустройство и твердость веры вашей во Христа.
6 Посему, как вы приняли Христа Иисуса Господа, так и ходи́те в Нем,
7 будучи укоренены и утверждены в Нем и укреплены в вере, как вы научены, преуспевая в ней с благодарением.
Апостол говорит о важности «укоренения» и «утверждения» христиан во Христе — без чего не будет никакого «преуспевания». Главную опасность апостол видит во «вкрадчивых словах» — по-гречески — Πιθανολογία — следуя которым неизбежным будет уклонение от истины и последующая вечная погибель.
У дерева корни выполняют сразу две задачи: питают его и удерживают в земле. При этом корни скрыты от глаз — и на поверхности практически ничего не видно, что именно происходит с корнями! В моей садоводческой практике бывало, что посаженное дерево вроде как начинает активно расти, а потом — засыхает. Когда его уже удаляешь, только тогда и видишь, что корни-то не прижились, не стали расти и развиваться — и растение погибло.
Что же апостол имеет в виду под «вкрадчивыми словами»? И здесь мне хочется вспомнить один интересный эксперимент — а именно «Биосфера-2», который проводился в США в начале 90-х годов ХХ-го века. Это был эксперимент с замкнутой экосистемой под стеклом — с целью попробовать создать полностью самодостаточную среду, которую потом можно было бы воспроизводить в том числе и на других планетах. Всё было продумано очень тщательно: работали самые лучшие умы! Но через какое-то время исследователи заметили: некоторые деревья быстро росли, а затем падали задолго до достижения зрелости! Причина оказалась неожиданной: в идеальных условиях дерево быстро «наращивало» массу — но древесина оказывалась... пустой, рыхлой, очень слабой, неспособной вынести даже собственный вес! Чтобы быть крепким — дереву нужно не только хорошее питание, но и ветер, и ураган, и перепады температур, и разные другие кризисы — вот только тогда оно и будет стоять, «как вкопанное»!
Вот как можно было бы понять предостережение апостола: будьте очень осторожны с теми, кто по отношению к вам — ласков, предупредителен, заботливо окутывает видимостью уюта и комфорта и исключает любой дискомфорт и неприятность! Возможно, вы и правда пойдёте вперёд в религиозной жизни «семимильными шагами» — да только вопрос: не уподобитесь ли вы тому самому рыхлому дереву в оранжерее, которое однажды даже свой собственный вес выдержать не сможет?..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Псалом 143. Богослужебные чтения
Поделиться
Можно ли счастье... выдать со склада?
С такого странного вопроса мне хотелось бы начать комментарий к 143-му псалму, который сегодня читается в храмах за богослужением.
Псалом 143.
Давида. [Против Голиафа.]
1 Благословен Господь, твердыня моя, научающий ру́ки мои битве и персты́ мои брани,
2 милость моя и ограждение моё, прибежище моё и Избави́тель мой, щит мой, — и я на Него уповаю; Он подчиняет мне народ мой.
3 Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нём, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание?
4 Человек подобен дуновению; дни его — как уклоняющаяся тень.
5 Господи! Приклони́ небеса Твои и сойди́; коснись гор, и воздымя́тся;
6 блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их;
7 простри́ с высоты ру́ку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от руки́ сыно́в иноплеме́нных,
8 которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
9 Боже! новую песнь воспою Тебе, на десятиструнной псалтири воспою Тебе,
10 дару́ющему спасение царям и избавляющему Давида, раба Твоего, от лютого меча.
11 Избавь меня и спаси меня от руки́ сынов иноплеме́нных, которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
12 Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изва́янные столпы́ в черто́гах.
13 Да будут житницы наши полны́, оби́льны всяким хлебом; да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на па́житях наших;
14 да будут волы́ наши тучны́; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших.
15 Блажен народ, у которого это есть. Блажен народ, у которого Господь есть Бог.
Антуан де Сент-Экзюпери в книге «Цитадель» вспоминает, как его отец помогал беженцам. Ещё ребёнком будущий писатель заметил: действительно, можно помочь нуждающимся людям, тем, кто оказался лишённым крова, семьи, безопасности. Можно облегчить — причём существенно! — их боль и страдания. И дальше автор говорит: «Бессмысленно снабжать людей счастьем как заготовленным впрок припасом».
Сегодняшний псалом прекрасно объясняет, почему мысль Экзюпери очень точна. Действительно, счастье со склада не выдаётся — оно, словно тонкая ткань, ткётся из множества почти невидимых, невесомых нитей — каждая из которых — и здесь я вверну еврейское слово из псалма — сплошной Хавэ́ль — пар, дуновение, дыхание — как и сам человек. Удивительное дело: всё вокруг нас — мимолётно, скоропреходяще, неустойчиво — но из этой ненадёжности и созидается нечто бесконечно важное, что невозможно получить ни на каком «складе»!
Обратим внимание ещё вот на какую деталь. Тот, кто хотя бы раз стоял за ткацким станком, знает, насколько это муторная, однообразная, неинтересная работа, требующая постоянного внимания и не прощающая ошибки. Но только так может появиться хорошая ткань. Мне очень откликаются эти слова Экзюпери о счастье: «Оно представилось мне благодатным плодом жизненного уклада, который вытруживает в тебе день за днём душу, способную чувствовать себя счастливой, а вовсе не получением задаром множества бестолковых вещей».
Как же это точно — «вытруживать день за днём душу!» Из тонких, прозрачных нитей будничной суеты — того самого «Хавэ́ль» — только и можно научиться на самом деле стать счастливым и благодарным Богу за ту жизнь, которую мы жительствуем!..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
Поделиться
Мы размышляли о главных смыслах проповеди святителя Илариона Киевского, произнесенной в середине XI века скорее всего в день совпадения двух больших церковных праздников: Пасхи и Благовещения Пресвятой Богородицы.
Святитель Иларион размышлял, как закон соотносится с благодатью, в чем состоит важнейшая задача закона как данных нам Богом заповедей, к какой свободе призван христианин, а также как Русь становилась христинаской державой, и какую роль в распространении веры в нашей стране сыграл князь Владимир. Мы говорили о том, какое отношение этот древний текст имеет к нам сегодня и в чем состоит его ключевое послание.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Константин Мацан
— Добрый вечер, дорогие друзья! На Радио ВЕРА программа «Истоки» — программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В студии мой дорогой коллега — Максим Печёнкин, главный режиссёр Радио ВЕРА. Привет!
Максим Печёнкин
— Всем добрый вечер! И Константин Мацан.
Константин Мацан
— Добрый вечер!
Максим Печёнкин
— Кость, я предлагаю вернуться к истокам и взглянуть на такую вещь, как русская мысль, на основы русской религиозной мысли. Тема эта многогранная, сложная, точек для отсчёта может быть очень и очень много. Но давай сегодня поговорим о таком произведении, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Это середина XI века.
Константин Мацан
— Да, действительно, это текст, от которого нередко принято отсчитывать возникновение на Руси самостоятельной мысли. Середина XI века — понятно, что это дела давно минувших дней и трудно установить точную дату, но тем не менее среди версий есть и такая, что мы знаем даже конкретный день, когда это было произнесено.
Максим Печёнкин
— И что же это за день?
Константин Мацан
— 26 марта 1049 года. День, когда в церковном календаре — а это бывает очень редко — Пасха совпала с Благовещением. И вот пресвитер Иларион, тогда ещё не митрополит, через несколько лет он станет митрополитом, тогда ещё просто киевский священник, произносит в киевском соборе Святой Софии пасхальную проповедь перед князем Ярославом, сыном князя Владимира, его семьёй и свитой. И вот от этого текста принято, повторюсь, отсчитывать начало самостоятельной русской мысли.
Максим Печёнкин
— Давай немного перейдём в тот временной отрезок, который мы с тобой сейчас очерчиваем. Середина XI века, время правления Ярослава Мудрого, время необычайного подъёма на Руси — духовного, политического. В самых разных аспектах можно об этом говорить. Всего около шестидесяти лет прошло с того момента, как князь Владимир крестил Русь, и уже строятся София Киевская, София Новгородская. То есть от языческого времени Русь отделяет чуть менее полувека— и происходит настоящий культурный взрыв.
Константин Мацан
— Это действительно поразительно. И это тот первый факт, который с рождением данного текста и связан. Я как-то услышал в одной лекции историка Церкви такую реконструкцию того, что представлял собой мир жителей этих славянских земель, жителей племенных союзов, которые, объединившись, стали Русью. Это сельская местность. Возникают уже какие-то поселения, претендующие на то, чтобы стать чем-то похожим на города, но всё-таки вокруг деревянные частоколы, простые деревянные избы. Вот такой был тот предкультурный контекст, в котором на Руси возникает христианство. А что вдруг начинают видеть вокруг себя жители этих земель после Крещения Руси? Воздвигаются каменные храмы по прекрасным византийским образцам. Это архитектура, которой человек в этих землях прежде не знал. В храмах появляются росписи, иконы — это искусство. В храмах появляются книги — это литература. Действительно, мы говорим о том, что приход культуры, возникновение русской культуры связаны именно с принятием Русью христианства. Поразительно, что по историческим меркам проходит буквально мгновение — пять-шесть десятилетий после того, как Русь принимает христианство, — и возникает такой литературный памятник, как «Слово о законе и благодати». То есть на Русской земле появляется священник, который читал книги, знакомился с литературой, имел духовных наставников, очевидно, знал иностранные языки и пишет проповедь, которая по своим литературным и богословским достоинствам не уступает византийским образцам. Среда, из которой эта проповедь могла бы произрасти, формируется за очень короткий исторический период. Это действительно культурный взрыв, и «Слово о законе и благодати» — свидетельство этого взрыва, его порождение, его символ, если угодно.
Максим Печёнкин
— Давай напомним нашим слушателям о том, кто вообще такой митрополит Иларион, потому что в данном случае, мне кажется, момент самой личности и даже происхождения этой личности очень важен, в том числе в контексте рассмотрения «Слова о законе и благодати».
Константин Мацан
— Абсолютно, да. Напомню: будем исходить из того, что «Слово» произносится в 1049 году. Повторимся, это не единственная версия историков, но в любом случае речь идёт примерно об этом периоде.
Максим Печёнкин
— Историки очерчивают приблизительно 1040–1050-е годы.
Константин Мацан
— Пресвитер Иларион, который в какой-то момент станет митрополитом Иларионом, — киевский священнослужитель. Он служил в церкви Спаса на Берестове в центре Киева, которая сегодня входит в ансамбль Киево-Печерской лавры. О нём летопись рассказывает, что он ходил на берег Днепра, чтобы молиться там в уединении, в лесах, и даже выкопал себе небольшую пещерку — «пещерку малу», как говорится в летописи, небольшую келью. Потом эту пещерку обнаружил преподобный Антоний, основатель будущего Киево-Печерского монастыря, и вот так, собственно, от этой пещерки Киево-Печерский монастырь и начал своё бытование. А в 1051 году пресвитер, то есть священник Иларион, собором епископов и в согласии с волей князя Ярослава становится митрополитом.
Максим Печёнкин
— И не просто митрополитом — он становится первым митрополитом-славянином по происхождению.
Константин Мацан
— Да, и это принципиально важно. Мы помним, что в то время Русская Церковь находится в составе Константинопольского Патриархата, то есть епископов на Русь поставляют из Византии, и по определению таким епископом мог быть именно византиец, то есть грек. И вот спустя буквально несколько десятилетий после принятия Русью христианства возникает глава Русской Церкви (или Русской епархии) из своих, из славян, потому что митрополит Иларион был русином. Это важнейший символ того, что Русь претендует на политическую субъектность, на самостоятельность. Своя Церковь, пусть пока и находящаяся в составе Константинопольского Патриархата, своя епархия, возглавляемая русским епископом, — это заявка на определённую силу, на самостоятельность. Любопытно, что после Илариона долгое время не было на Руси епископа из славян — снова были греки. Эта тенденция не стала тогда устойчивой, но в тот момент для Ярослава Мудрого это было принципиально важно. И вообще, когда мы говорим о «Слове о законе и благодати», о самом тексте и его главных темах, содержании, то это не только религиозная проповедь, произнесённая с амвона, — это ещё и начало, если угодно, социально-политической мысли о России. То, что потом даст обильные всходы в истории русской мысли: судьба России, предназначение, русский путь и так далее — всё это зарождается уже здесь. Русь стала христианским государством, и это ввело её в семью христианских народов, что для Илариона принципиально важно, ведь перед единым Богом все равны. С тех пор как Русь приняла христианство, она стала в очах Божиих такой же важной общностью, такой же важной семьёй, как и более древние христианские государства. Да, она младший брат по отношению к Византии в этой семье христианских народов, но младший не означает «второстепенный», не означает" подчинённый«. Он просто младший по времени рождения, а по миссии, по значимости, может быть, по предназначению — глядишь, младшему предстоит и превзойти старшего. Такое в истории бывало.
Максим Печёнкин
— Но, с другой стороны, это же не битва за исключительность. Это действительно о том, что все равны между собой и каждый относится к другому как к брату, то есть истинное христианство.
Константин Мацан
— Конечно. Речь здесь не идёт о том, чтобы кого-то непременно побеждать. Но тема того, что теперь предназначено Руси после того, как она стала христианской, у Илариона есть, и мы сегодня ещё, наверное, об этом скажем. Но будущая тема «Москвы — Третьего Рима» как хранительницы православия, Московского царства, которому поручено хранить православие, а «четвёртому Риму не бывать», то есть Москва — последний окоп, дальше отступать некуда, потому что дальше уже православие, которое сдавать нельзя, — эти мотивы начинают звучать уже здесь. А вторая тема, уже не историко-политическая, а более богословская, религиозно-личностная — именно о том, что закон как представление о религии, основанный на исполнении святых, важных, но всё-таки правил, отступает перед благодатью. А что такое благодать? Это то, в чём Бог являет Самого Себя человеку; то, что человек принимает верой. И теперь отношения человека и Бога не опосредованы нормами религиозного поведения, как это было в иудейском Законе, а могут стать непосредственными личными отношениями человека и Бога. И для Илариона это тоже очень важная тема.
Максим Печёнкин
— Вот смотри, здесь очень много духовно-поэтических образов — закон и благодать. Немного забегая вперёд и цитируя владыку Илариона, скажем, что он обращается к образам из Ветхого Завета — это Сара и Агарь, история Авраама. Но также он ссылается и на современный ему день. Расскажи о том, кому он посвятил свою проповедь, о конкретном человеке, потому что эта проповедь не только духовная и социально-политическая, она ещё и адресная.
Константин Мацан
— Да, и вообще очень интересно посмотреть на текст с этой стороны, потому что можно себе представить такую ситуацию. Предположим, что мы согласны с теми историками, которые указывают на дату произнесения этого текста — 26 марта 1049 года. Насколько я понимаю, почему такая дата возможна? Потому что в тот день в календаре совпали праздники Благовещения и Пасхи, такое бывает редко. И в «Слове о законе и благодати» слышны и богородичные, и благовещенские, и пасхальные мотивы. Из такой реконструкции текста делается предположение, что эти темы неслучайно объединяются в проповеди, ведь проповедь всегда произносится здесь и сейчас, по поводу конкретного события. И вот стоит тогда ещё пресвитер Иларион на амвоне. Кто перед ним в храме? Перед ним Ярослав Мудрый — правитель Руси, князя Владимира, и поэтому значительная часть «Слова» посвящена восхвалению князя Владимира. Ярослав Мудрый — тот, при ком был построен Софийский собор, в стенах которого эта проповедь и произносится. И самого Ярослава тоже имеет в виду произносящий это «Слово», говоря о духовном облике нынешнего правителя и о той миссии, которая лежит на нём, — продолжить дело его отца, князя Владимира. Это тоже важная часть «Слова». И наконец Софийский собор расписан. У историков есть предположение, что, как это часто делает проповедник в таких ситуациях, говоря о каких-то библейских сюжетах, Иларион мог указывать на стены храма: «Вот здесь Сара и Агарь, вот здесь Христос у Пилата, вот здесь апостолы...» Он подтверждает сказанное зрительным образом. Мы ведь неслучайно знаем, с какой целью храмы так подробно расписывались библейскими сюжетами: для тех, кто не умеет читать и не может прочесть книгу, есть наглядное Евангелие в красках.
Максим Печёнкин
— То, что сейчас назвали бы мультимедийными видами искусства.
Константин Мацан
— Абсолютно. То, что сейчас назвали бы конвергенцией.
Максим Печёнкин
— Костя, давай поговорим теперь о том, чему же посвящена эта проповедь.
Константин Мацан
— Любой хороший текст многогранен. Я предлагаю для удобства восприятия выделить три ключевых, магистральных сюжета, о которых хотелось бы поговорить. Ими, конечно, «Слово» не исчерпывается — и любой большой текст неисчерпаем, — но вот что мне кажется важным: первая тема — это, собственно, сама дихотомия закона и благодати...
Максим Печёнкин
— Дихотомия — это что такое?
Константин Мацан
— Разделение надвое. Вот эти парные категории — «закон» и «благодать», которые присутствуют уже в названии проповеди: откуда они берутся и что значат.
Максим Печёнкин
— То есть такое противопоставление или даже сопоставление?
Константин Мацан
— Да. Вторая тема связана с принятием Русью христианства и с тем, как это осмысляет митрополит Иларион, — то есть Русь как православное царство. И третья тема — собственно, фигура князя Владимира как очень важный сюжет. Мы знаем: князь Владимир — святой, есть день его памяти, 28 июля, День Крещения Руси. И, наверное, чтение «Слова о законе и благодати» позволяет нам посмотреть на этого святого как на живого человека...
Максим Печёнкин
— ... потому что для митрополита Илариона это был, можно сказать, современник.
Константин Мацан
— По историческим меркам — да. Как мы уже сказали, перед лицом Илариона находится сын князя Владимира — Ярослав, поэтому всё это очень близко. Но давай, наверное, начнём с цитаты из «Слова о законе и благодати», которая как раз подведёт нас к первой теме — о «законе» и «благодати» как понятиях.
Максим Печёнкин
— Да, к их сопоставлению или, как ты красиво сказал, дихотомии. Итак, давай процитируем:
«Что дал закон, и что — благодать? Прежде закон, потом она, благодать. Прежде лишь тень, потом — истина. А образ закона и благодати — Агарь и Сарра, рабыня Агарь и свободная Сарра: рабская прежде, потом — свободная».
— О чём сейчас говорит митрополит Иларион? Агарь и Сарра — образы из Ветхого Завета. Давай нашим слушателям напомним.
Константин Мацан
— Да. Агарь и Сарра — это Книга Бытия, примерно главы с 16-й по 21-ю, повествование о патриархе Аврааме, которому Бог обещал, что от него произойдёт обильное потомство, народ иудейский. Но почему-то у Авраама и его супруги Сары всё никак не рождались дети. И возникало в каком-то смысле даже сомнение: как же исполнится Божие благословение, как мы выполним это Божие обетование? И тогда Сарра предложила Аврааму сделать так, чтобы Авраам вошёл, как говорит Книга Бытия, к рабыне Агари, которая была служанкой в их доме, и от неё родил себе первенца.
Максим Печёнкин
— С житейской точки зрения Сарру, наверное, можно понять, потому что первенец в древнем мире, первый сын — это не просто продолжение рода, это сам род в концентрированном виде. Аврааму и Сарре уже довольно много лет, а первенца всё нет. Муж общается с Богом, Бог ему обещает потомство, но ребёнка всё равно нет. И, наверное, с точки зрения Сарры, нужно было как-то своими силами попытаться справиться с этой ситуацией, помочь исполниться тому, что обещано.
Константин Мацан
— Конечно, поступок Сарры, который нам сегодня может показаться странным, продиктован религиозными мотивами: не дать не исполниться Божественному обетованию. Для человека такой религиозной ориентированности это представлялось недопустимым. И, действительно, существовал обычай, по которому, если служанка рожала ребёнка на колени своей госпожи, этот ребёнок может считаться сыном хозяев. И вот Агарь рождает сына Измаила. Для митрополита Илариона очень важно, что именно Агарь — рабыня, а Сарра — свободная, и сначала рождается ребёнок у рабыни, то есть несвободный, тоже раб, но потом, как мы знаем из Библии, рождается Исаак, сын Авраама и Сарры, уже законный наследник. И вот с этой образностью митрополит Иларион работает. Сначала рождается сын от рабыни, потом — сын от свободной. Этот образ нужен ему, чтобы рассказать об этой паре закона и благодати. А откуда он сами эти понятия берёт? Во-первых, из Евангелия от Иоанна, где есть такие слова: «Ибо закон дан через Моисея; благодать же и истина произошли через Иисуса Христа». А главным образом эта тема подробно разработана у апостола Павла — в Посланиях к Римлянам и Галатам. Можем какие-то цитаты привести.
Максим Печёнкин
— Давай я прочитаю: «Ибо мы оправдывается верою, независимо от дел закона» (это из третьей главы Послания к Римлянам). А в пятой главе апостол Павел пишет следующее: «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». А что он пишет в Послании к Галатам?
Константин Мацан
— В Послании к Галатам апостол Павел называет закон «детоводителем ко Христу».
Максим Печёнкин
— «Детоводителем» — какое интересное слово.
Константин Мацан
— Педагог. Чуть было не сказал по-русски: «педагог». Кстати, я где-то встречал, что преподаватели школ или даже вузов иногда не любят, когда их называют педагогами, потому что педагог в древнем обществе — это человек, который водил ребёнка в школу.
Максим Печёнкин
— Функция, которую у нас сейчас, наверное, выполняют дедушки, бабушки и няни.
Константин Мацан
— Но апостол Павел очень точно использует здесь это слово. Действительно, роль закона, с его точки зрения, была в том, чтобы подвести человека к тому моменту, когда явился Христос. Почему? Что такое закон, как «детоводитель»? По апостолу Павлу закон, то есть религиозные нормы, регулировавшие жизнь иудейской общины, был нужен для опознавания греха, для указания на необходимость спасения от греха и оправдания. Вот как человеку узнать, что Богу угодно, а что нет? Как поступать правильно и тем самым оправдаться? Для этого есть закон, который регулирует твою жизнь. То есть закон как бы опосредовал отношения человека и Бога. Но после воплощения, после того как Слово стало плотью, когда Христос пришёл в мир и обитал среди людей телесно, как говорит Новый Завет, отношения Бога и человека уже не должны быть опосредованы законом — это не нужно. Теперь это могут быть непосредственные отношения человека и Иисуса Христа. Христос посылает людям в Святом Духе «благодать» — вот термин, который использует митрополит Иларион. Благодать принимается верой, и такое принятие может быть только актом свободы человека, свободным послушанием Богу. Поэтому в послании апостола Павла категории веры и свободы оказываются очень тесно связаны. В Послании к Галатам апостол Павел так и пишет: «К свободе призваны вы, братья». Здесь особенно важно оговорить для нашего современного сознания: речь о свободе именно от закона, то есть от норм религиозной жизни в том виде, в каком они были приняты в иудейской общине. Вот к этой свободе «призваны вы, братья», но не к свободе от нравственного суда собственной совести, не к свободе от нравственности.
Максим Печёнкин
— Я бы даже сказал немного по-другому — к свободе от инструкции.
Константин Мацан
— В каком-то смысле, да. Поэтому апостол Павел тут же отмечает: «... только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти». И в Послании к Римлянам, которое мы уже цитировали, есть такие слова: «Ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». И вот тут появляется наша образность Агари и Сарры.
Максим Печёнкин
— И, возвращаясь к митрополиту Илариону, я бы обратил ещё внимание вот на что: он очень часто употребляет слова «прежде» и «потом».
Константин Мацан
— Да-да. Прежде был закон как то, чему нужно подчиняться, а подчинение есть некоторая форма рабства в глубоком смысле слова, или какой-то несвободы. Поэтому первым рождается сын у рабыни Агари — это символ закона. А вот потом, после, приходит сын от свободной. Свобода, вера, благодать — вся эта тема Агарь, как свободной. И вот приходит благодать, которая после закона. В чём здесь принципиальная идея? Можно подумать, что то, что было раньше, древнее, оно более уважаемое и авторитетное.
Максим Печёнкин
— Конечно, это уже устоялось.
Константин Мацан
— Так принято было считать всегда. А митрополит Иларион как бы опрокидывает эту пропорцию: то, что пришло позже — совершеннее, оно завершает. И это не менее ценно, а в каком-то смысле даже более ценно, потому что это нечто последнее, это свершение предыдущих надежд. Поэтому то, что приходит позже, оказывается более главным.
Максим Печёнкин
— И знаешь, какой здесь ещё интересный момент? Поскольку мы говорим о Божественном, Иларион тоже делает на этом акцент: да, благодать пришла позже и оказалась совершеннее, но фактически она была древнее того, что было первым во времени, потому что Бог ещё до начала веков изволил и промыслил Сына Своего в мир послать и через Него благодати явиться. То есть благодать, получается, с одной стороны, даже первее закона по времени.
Константин Мацан
— Да, так и есть. И, продолжая ту фразу, которую ты процитировал в «Слове о законе и благодати», Иларион пишет: «Безвестное же и тайное Премудрости Божией сокрыто было от ангелов и от людей, не как не явное, но утаённое и в конце века должно явиться». То есть, конечно, у Бога изначально был Промысл и, если угодно, план послать в мир Своего Сына ради спасения мира, но до времени это было неявно, утаено от людей. Поэтому нужно было, чтобы пришёл закон, как сначала Агарь родила Измаила, чтобы потом, позже, со временем явилась и стала явной благодать в Иисусе Христе.
Максим Печёнкин
— И вот как об этом говорит сам Иларион:
«Как отошёл свет луны, когда солнце воссияло, так и закон — пред благодатью явившейся; и стужа ночная побеждена, солнечная теплота землю согрела. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи при свече закона себя утверждали, христиане же при благодатном солнце своё спасение зиждут. Ибо иудеи только тенью и законом утверждали себя, а не спасались, христиане же истиной и благодатью не утверждают себя, а спасаются. Ибо среди иудеев — самоутверждение, а у христиан — спасение. Как самоутверждение в этом мире, спасение — в будущем веке. Ибо иудеи о земном радели, христиане же — о небесном».
Константин Мацан (после перерыва)
— На Радио ВЕРА программа «Истоки». В студии мой коллега — главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин и я, Константин Мацан. Мы продолжаем вслушиваться и вчитываться в «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона — древний текст, проповедь середины XI века, от которого, напомню, принято отсчитывать начало самостоятельной мысли на Руси, то есть это самый-самый исток. И продолжаем обсуждать ключевые сюжеты этого текста.
Максим Печёнкин
— Кость, о дихотомии закона — о сопоставлении закона и благодати мы уже поговорили в предыдущей части. Давай теперь перейдём к новой теме.
Константин Мацан
— Вот теперь как раз вторая тема — принятие Русью христианства. И давай прочитаем ещё один фрагмент, который позволит нам к этой теме перейти.
Максим Печёнкин
— Давай (читает цитату).
«Самоутверждение иудейское скупо от зависти, ибо не простиралось оно на другие народы, оно стало лишь для иудеев, а христиан спасение благо и щедро простирается на все края земные. Так иудейство, хоть и прежде было, — отошло, но благодатью христиане возвысились. Закон прежде стал и вознёсся в малом, и отошёл; вера же христианская, после придя, первейшей стала и распространилась на множество языков, ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле».
Константин Мацан
— Думаю, что современного слушателя может в чём-то смутить такая, как кажется, антииудейская риторика в словах митрополита Илариона. Если она звучит сегодня для нас, может быть, неполиткорректно или ксенофобски, это вполне объяснимо с точки зрения нашей современной психологии. Но ведь такой текст нужно читать в контексте эпохи, а в то время человек другой религиозной традиции — это человек другой общины, другого народа, другого политического субъекта, и критика «партнёров» вполне нормальна для подобного дискурса.
Максим Печёнкин
— Знаешь, я бы даже сказал больше: вышел за границы своего частокола — уже попал в другую местность.
Константин Мацан
— Да! Но есть ещё один исторический момент: ведь в памяти митрополита Илариона и вообще жителей киевских земель того времени ещё живы воспоминания о Хазарском каганате — крупном соседнем иудейском государстве, от которого Русь терпела набеги, платила дань и с зависимостью от которого покончил ещё князь Владимир. Поэтому такая, как кажется, антииудейская риторика во многом продиктована историческими обстоятельствами.
Максим Печёнкин
— И давай отметим ещё, что в Хазарском каганате основной религией было иудейство как раз. Поэтому для митрополита Илариона так живы те образы, про которые он говорит.
Константин Мацан — И неслучайно в самом тексте «Слова» митрополит Иларион называет Владимира: «каган наш Владимир». То есть титул «каган», глава каганата, как бы теперь переходит к князю Владимиру.
Максим Печёнкин
— Как интересно! То есть не цезарь, не кесарь, не император, не король — каган.
Константин Мацан
— И ещё один важный момент, быть может, самый важный для митрополита Илариона, — указание на то, что иудейский закон был тем, что дано и как бы замкнуто внутри одного конкретного народа — иудейского. То есть это было явление внутринациональное. А христианство, основанное на благодати Иисуса Христа, — это религия мировая. Она для всех народов, для каждого народа в равной степени. Вот те очень сильные слова, которые мы только что процитировали: «Ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле». Для Илариона это принципиально важно. Всё, что сказано о достоинстве христианства как религии, теперь применимо и к Руси после её Крещения князем Владимиром. И Иларион особо это подчёркивает. В этом, может быть, и состоит основной пафос его проповеди.
Максим Печёнкин
— Наверное, надо отметить, что для него самого это было очень актуально, потому что, несмотря на то что в данный исторический момент Православная Церковь на Руси находится в иерархическом подчинении у Византии, он, Иларион, становится первым митрополитом-славянином.
Константин Мацан
— Да, и все христианские народы равны перед Богом — это принципиально важно. В том числе и Русь теперь становится частью этой семьи. И на этом Иларион настаивает. Как ты совершенно справедливо говоришь, Русь к этому моменту совсем молодое христианское государство; может быть, самое молодое на тот момент в семье христианских народов. Но, возвращаясь к этой теме, младшее не означает подчинённое, второстепенное, ведь перед Богом все равны. И здесь Иларион использует ещё один библейский образ — повествование о двух сыновьях патриарха Иакова — Манассии и Ефреме. Вкратце напомню: Манассия был старшим, Ефрем — младшим. Но Манассию, как говорит Библия, Иаков благословил левой рукой, а младшего Ефрема — правой. А поскольку правая рука символически считается более значимой, чем левая, то Ефрем, младший, как бы стал выше старшего, возвысился над старшим. И этот образ Иларион привлекает для указания на некое, если угодно, предопределение, некий Божий Промысл о Руси. Младшему брату — Руси, молодому христианскому государству — может быть, предстоит не только встать вровень со старшими христианскими народами, но и в каком-то смысле в будущем даже их превзойти.
Максим Печёнкин
— Кость, давай теперь поговорим о третьей теме, которую мы заявили в начале программы, — о посвящении князю Владимиру.
Константин Мацан
— Да. Всё, что связано с князем Владимиром, даже значительная часть «Слова» является таким гимном князю Владимиру. Митрополит Иларион сравнивает его, например, с императором Константином: как император Константин (мой небесный покровитель) прекратил гонения на христианство в Римской империи, так Владимир принёс христианство на Русь. Вот у Константина была мама — царица Елена, христианка, а у Владимира была бабушка — княгиня Ольга. И та, и другая оказали влияние на будущих христианских правителей. Царица Елена отправилась на раскопки в Иерусалим, там обнаружила Крест Господень и привезла его в Византию... Кстати, с тех пор, насколько я знаю, святая Елена считается покровительницей археологов. И так же, только уже символически, княгиня Ольга и князь Владимир принесли Крест, то есть Крещение, на Русь. Митрополит Иларион сравнивает князя Владимира даже с апостолами. Мы и называем его равноапостольным князем Владимиром, потому что, например, апостол Марк принёс христианство в Египет, апостол Фома — в Индию, а князь Владимир — на Русь.
Максим Печёнкин
— Но, знаешь, обращение князя Владимира и княгини Ольги было более драматичным, чем у Константина и Елены. И князь Владимир, и княгиня Ольга прежде были ярыми язычниками. Можно сказать, что это было не просто принятие новой религии, а подлинное обращение ко Христу. И в том фрагменте, который я сейчас хочу процитировать, митрополит Иларион как бы говорит, что у Бога все живы. Он восхваляет князя Владимира и обращается к нему лично, во втором лице, называет его «ты», как близкого друга. И вот что говорит митрополит Иларион:
«Как уверовал? Как разгорелся ты любовью Христовой? Какой вселился в тебя разум, выше разума земных мудрецов, чтоб Невидимого возлюбить и на небесное подвергнуться? Как взыскал Христа, как предался Ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай, учитель наш! Откуда тебе повеяло благоухание Святого Духа? Откуда испил ты памяти будущей жизни сладкую чашу? Откуда вкусил и увидел, как благ Господь? Не видел ты Христа, не ходил ты за Ним — как учеником Его сделался? Иные, видев Его, не уверовали, ты же, не видев, уверовал. Поистине сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, речённое к Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“».
Константин Мацан
— Действительно потрясающие слова, мне кажется. Мы часто дискутируем о таком вопросе: не было ли Крещение князя Владимира исключительно политическим решением, чтобы заручиться поддержкой Византии? Исходя из сегодняшней психологии, довольно скептической по отношению к религии, было бы просто объяснить религиозное обращение князя Владимира какими-то прагматичными причинами: сам, может быть, и не верил, но нужно было подружиться с Византией. Но вот почти современник князя Владимира показывает, как это переживалось тогда, как это чувствовалось, по крайней мере самим Иларионом. Для него это не был просто политический поступок, но действительно обращение ко Христу, Которого князь Владимир не видел ходившим по земле, но Которого, как и апостол Павел, встретил в своём сердце и принял как Распятого и Воскресшего Бога. И Иларион не сомневается, что это настоящее обращение сердца ко Христу Спасителю.
Максим Печёнкин
— И справедливости ради надо отметить: если бы всё это было сделано только в угоду Византии, то христианство на Руси, наверное, долго бы не продержалось, потому что отношения с Византией бывали очень разными. А вера осталась жива.
Константин Мацан
— Мы уже сказали сегодня, что это проповедь, произнесённая перед сыном князя Владимира — Ярославом Мудрым, в крещении Георгием. И к нему тоже обращается в своём слове митрополит Иларион. Мне кажется, это нужно процитировать, чтобы мы просто ощутили некий аромат этого «Слова» и самой ситуации здесь и сейчас, как священник с амвона обращается к тому, кого видит перед собой в храме.
Максим Печёнкин
— Но митрополит Иларион ведь не просто обращается к Ярославу Мудрому — он обращается к нему через его отца, через князя Владимира. Собственно, вот что пишет митрополит Иларион:
«Восстань, о честная глава, из гроба твоего! (обращаясь к Владимиру) Восстань, отряси сон! Ибо не умер ты, но спишь до всеобщего восстания. Восстань, не умер ты! Не надлежало умереть тебе, уверовавшему во Христа, Который есть жизнь, дарованная всему миру. Отряси сон свой, возведи взор и узришь, что Господь, таких почестей сподобив тебя там, на небесах, и на земле не без памяти оставил в сыне твоём. Восстань, посмотри на чадо своё, Георгия», — то есть на Ярослава Мудрого, — «посмотри на возлюбленного своего, посмотри на того, что Господь извёл от чресл твоих, посмотри на украшающего престол земли твоей — и возрадуйся, и возвеселись».
Константин Мацан
— Мне кажется, мы обозрели, насколько возможно было сделать бегло, основные темы этого текста: пор закон и благодать, про принятие Русью христианства и про саму фигуру князя Владимира. Но теперь, наверное, хочется поговорить не только об этом тексте, а о нас. Вот мы сегодня читаем этот текст — что он нам даёт? Почему он не просто «преданье старины глубокой», а что-то про сегодняшний день?
Максим Печёнкин
— Слушай, почти тысяча лет прошла, без малого.
Константин Мацан
— Да. И мне кажется, что эта тема есть. Я неслучайно заговорил о том, что Илариону представляется: младший брат Русь нет-нет, да и превзойдёт старшую Византию. Как будто какое-то пророческое видение будущего у Илариона просыпается, потому что здесь начинаются истоки концепции, которая в XVI веке оформится в словах «Москва — Третий Рим». Просто у Илариона это ещё пока не Москва, Москвы никакой нет в это время, но Киев как Новый Иерусалим, как наследник Иерусалима и Второго Рима — Византии, вот теперь православие и в Киеве. А «Москва — Третий Рим» — это уже о том, что после Ферраро-Флорентийской унии, после того как, как принято было тогда считать, Византия, заключив унию с Римом, не сберегла чистоту православия, единственным православным царством в XVI веке оказывается Московская Русь. И псковский старец Филофей, от которого мы эту концепцию и знаем, пишет в посланиях к Василию III и другим лицам, что «Москва теперь — Третий Рим, а четвёртому не бывать». По большому счёту, эта вечная тема о предназначении Руси как хранительницы православия начинается с самого начала в истории русской мысли, уже у митрополита Илариона. Это тема вечная, сквозь века.
Максим Печёнкин
— А знаешь, что меня всегда смущало в этой фразе, в этой теме? Меня смущал некий возможный налёт гордости или самопровозглашения такого: «Третий Рим, четвёртому не быть». Нет ли здесь какого-то высокомерия?
Константин Мацан
— Это очень точный вопрос. Я тоже об этом много думал и читал разные размышления на эту тему. Мне кажется, здесь важно разделить два понятия: мессианство — от слова «мессия», и миссию — от слова «миссия». Мессианство — это представление о том, что нам, допустим, как Русскому царству, если мы встанем на позицию человека XVI века, дано сокровище — православие, и поэтому мы самые крутые: вот ни у кого нет, а у нас есть! Мы — мессия, мы — Божии избранники. И это, конечно, уже про гордость, про самовозвышение.
Максим Печёнкин
— Здесь как раз отличие от того самого закона, о котором говорит митрополит Иларион.
Константин Мацан
— Очень точно, согласен. А вот второе — это миссия: нам поручена задача хранить православие. И это задача, с которой ещё можно не справиться, если не быть православным в сердце, если не воспринимать это по-настоящему, как нечто очень значимое, а не просто слова. Миссию можно провалить. И это совсем не о нашем достоинстве или самовозвышении. Об этом замечательно сказал в интервью в программе «Парсуна» в своё время историк и философ Николай Николаевич Лисовой. Когда он вспоминал концепцию «Москва — Третий Рим», то сказал примерно так: «Это не про то, что мы самые крутые, мы империя и всем по шапке надаём. Это про то, что мы — последний окоп. Вот отступать некуда. За нами православие и вера, которую нужно беречь, хранить, не предавать». Это про миссию, повторюсь, а не про самовозвышение. С миссией ещё можно не справиться. В каком-то смысле, может быть, и не хочется эту миссию на себя брать, но кто ещё, если не мы? Причём «кто ещё, если не мы» — в смысле исторических обстоятельств. Просто так сложилось, что это выпало нам каким-то Божиим Промыслом. И в этом смысле, может быть, мысль митрополита Илариона можно выразить одним таким выражением: «Русь, храни веру православную!» Только мы привыкли... По крайней мере я часто воспринимал это, как лозунг с рекламы: сразу представляются какие-то большие билборды на дорогах, такой лубок, если угодно. Но ведь это очень глубокие слова, если в них вслушаться. И особенно важен здесь глагол в повелительном наклонении. Это поручение, то, что требует усилий, требует внутренней духовной мобилизации. И если мы читаем уже позднейшие тексты, а именно послания старца Филофея, в которых возникает тема «Москва — Третий Рим», то по тексту видно, что это не о возвышении, а о поручении, которое старец псковского монастыря как духовное лицо озвучивает правителю Руси Василию III. Это миссия, которую нужно не провалить. И ещё одна тема, уже не историко-политическая, а сугубо человеческая, которая, мне кажется, красной нитью проходит через «Слово о законе и благодати», — тема о том, что переход от язычества, от поклонения идолам к христианству — это не просто смена веры. Это освобождение в подлинном смысле слова. Давай прочитаем на эту тему фрагмент.
Максим Печёнкин (читает фрагмент из «Слова о законе и благодати»)
«Ибо вера благодатная распростёрлась по всей земле и достигла нашего народа русского, и озеро закона пересохло; евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, и уже не идолопоклонниками зовёмся, но христианами, не без упования ещё живущими, но уповающими на жизнь вечную. И уже не как прежде, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но Пречистую Кровь Христову вкушая, спасаемся. Все народы помиловал преблагой Бог наш, и нас не презрел Он, восхотел и спас нас и привёл в познание истины. Тогда как пуста и иссохша была земля наша, ибо идольский зной иссушил её, внезапно разлился источник евангельский, напояя всю землю нашу. Тогда как слепы были мы и не видели света истины, но блуждали во лжи идольской, к тому же глухи были к спасительному учению, помиловал нас Бог, и воссиял и в нас свет разума к познанию Его».
Константин Мацан
— Мне кажется, это очень важные слова. Действительно, говорит митрополит Иларион, как бы вторя Евангелию, что «мы были народом, чуждым Богу, были Ему врагами, а теперь названы Его сынами». Категория сыновства ведь очень важна в Евангелии и в контексте Нового Завета. Сыновство противоположно категориям раба и наёмника. Об этом много пишут святые отцы: раб — тот, кто следует воле Бога из страха наказания, наёмник — тот, кто следует воле Божией (или хотя бы стремится следовать ей) ради вознаграждения, а сын подчиняется отцу из любви, зная, что отец любит и плохого не посоветует, и если он будет вести себя не так, то просто огорчит папу. Поэтому категория сыновства — категория освобождающая. Мне кажется, нам это внутренне вполне понятно. Наверное, среди нас нет в прямом смысле слова язычников, но каждому может быть не чуждо какое-то маленькое суеверие: «вот если я сейчас не сделаю какого-то символического жеста, вдруг произойдёт что-то плохое?» Но ведь это подчинённость, рабство перед какими-то безликими силами, которые над тобой довлеют. И насколько освобождающей оказывается вера в Бога, Который есть Любовь, Который не действует по отношению к тебе как механический принцип, к Которому можно обратиться, с Которым можно быть в отношениях, у Которого можно просить прощения и Которого можно благодарить. Это про свободу. И вот об этой свободе духа в Боге и перед Богом митрополит Иларион тоже много говорит. И мне кажется, поскольку эта тема вечная и человеческая, непреходящая, в этом и состоит актуальность «Слова о законе и благодати», о котором мы сегодня так интересно поговорили.
Максим Печёнкин
— Дорогие друзья, в эфире была программа «Истоки». В студии был я, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин, и автор, ведущий — Константин Мацан.
Константин Мацан
— Ровно через неделю мы вернёмся к «Истокам».
Все выпуски программы Истоки
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
- «Михаил Новосёлов. "Забытый путь опытного богопознания"»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»
