У нас в студии была историк, преподаватель Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Наталья Липилина.
Разговор шел о том, что такое «публичная история» и как семейные архивы становятся яркими историческими источниками.
Этой программой мы открываем цикл из пяти бесед, посвященных разным аспектам исторической памяти.
Ведущий: Алексей Пичугин
Алексей Пичугин:
— Друзья, здравствуйте! Меня зовут Алексей Пичугин. Это программа «Светлый вечер» на Светлом радио. Я рад вас приветствовать. На этой неделе у нас очень любопытная тема. Мы будем говорить о публичной истории в разных её проявлениях. Сегодня мы поговорим о том, что такое публичная история, какие направления существуют в публичной истории. На протяжении недели мы ещё будем обсуждать то, как то, что у нас считается публичной историей, проявляется в нашей жизни. Но об этом подробнее позднее поговорим. А сегодняшняя наша тема — она такая вводная, которая должна нам дать представление о том, как мы с публичной историей сталкиваемся в своей повседневности. Наталья Липилина, историк, главный редактор портала «Публичная история», преподаватель Свято-Тихоновского университета, у нас в гостях. Здравствуйте!
Наталья Липилина:
— Здравствуйте, Алексей! Здравствуйте, уважаемые слушатели! Спасибо за приглашение!
Алексей Пичугин:
— Мне кажется, что для большинства людей, которые слушают нашу программу, если они профессионально с историей никак не связаны — и, кстати говоря, даже если связаны, я с этим столкнулся относительно недавно, когда профессиональные историки с некоторой долей скепсиса относятся к тому, что попадает под определение «публичная история»... Но об этом тоже, может, чуть подробнее поговорим. Но для большинства людей, для которых история осталась в школьном учебнике, термин «публичная история», которого там, конечно же, в этом учебнике нет, достаточно сложен и непонятен. Что же это такое?
Наталья Липилина:
— Отличный вопрос! Я тогда постараюсь объяснить, в принципе, что мы называем историей, и из этого уже конкретно определить область, которая действительно является публичной историей. Всё, что у нас когда-то происходило, — это наше общее прошлое. И получается так, что о каких-то вещах память... какие-то вещи память не сохранила, какие-то вещи нашли отражение в документах, какие-то были описаны в книгах. И вот получается, что у нас есть прошлое, из которого до нас дошла история. Это именно научная история, написанная по материалам источников, по материалам воспоминаний. И то, что мы называем памятью, — это то, как отдельные группы помнят о своём прошлом. И из всего этого коктейля, который у нас есть, мы дальше приходим к понятию «публичная история». Тут лучше пойти от описания того, что же значит слово «публичное». В России, к сожалению, к этому слову очень неоднозначное есть отношение. Однако хочу привести пример, когда слово и «публичная история» было в одном названии, и оно воспринимается до сих пор нормально: это Государственная публичная историческая библиотека.
Алексей Пичугин:
— Извините, я только хотел сказать — как же Государственная публичная историческая библиотека? Это наша общая...
Наталья Липилина:
— Да, это наше главное место притяжения. Они существуют уже больше ста лет, и слово «публичная» они для себя трактуют именно как доступное, открытое для публики. И мне это определение очень понравилось, потому что одно время паблик-хистори пытались на русский переводить как «общественная история», но это, на мой взгляд, как-то уходит в сторону больше как какой-то общественно-политической истории, чего-то такого очень серьёзного. И поэтому публичная история — это то, как наше прошлое живёт в настоящем, то, какие исторические знания мы рассказываем детям, что мы видим в исторических фильмах, какие книги мы читаем, если там, конечно, есть исторические сюжеты. Если более простым языком, то публичная история — это та история, которая из академического, сложного, такого тяжеловесного формата переведена в более доступный формат и более интересный для не специалистов, не историков.
Алексей Пичугин:
— А кто этот термин ввёл в оборот?
Наталья Липилина:
— Тоже прекрасный вопрос. Термин родился не у нас, термин родился на Западе. Однако мне кажется более интересным, если я вам расскажу о том, как этот термин живёт в России, как он вообще появился.
Алексей Пичугин:
— Да, но для начала всё-таки надо сказать, как он появился в мире, потому что его путь в Россию и такая ассимиляция в научном сообществе российском — и не только в научном — он тоже непростой. Это интересный разговор, мы об этом обязательно пообщаемся.
Наталья Липилина:
— Да, отдельная сложная история. Хорошо. Впервые этот термин стал использоваться в США, и для такой очень интересной задачи, как возможность дать историкам работу не только в академии. Ну так, если я сильно упрощаю, в определённый момент времени появился запрос на историю снизу — историю отдельных групп, историю африканских сообществ — что-то такое, что в большой, солидной академии не преподавалось. И это, получается, публика... запрос от публики на какую-то другую историю, историю снизу.
Тут ещё очень важно сказать, что публичная история допускает множественные трактовки, то есть одна и та же история разными людьми, разными группами может быть рассказана по-разному. Мне в этом плане очень нравится российский пример — например, взятие Казани. И взятие Казани будет даже сейчас оцениваться по-разному и татарами, и казаками, и с точки зрения официальной московской политики.
Алексей Пичугин:
— А есть же ещё более удивительные примеры, о которых мы не задумываемся. То есть если взятие Казани — это такой хрестоматийный пример из учебника, то я часто привожу пример похожий. У нас в эпоху... сейчас это немодный термин, и академическое сообщество вроде как от него уходит — феодальная раздробленность. Так вот, в эпоху... будем говорить, ладно, как привыкли из учебников, в эпоху феодальной раздробленности и существования отдельных княжеств некоторые регионы современной и центральной России существовали внутри разных княжеств. И это до сих пор накладывает определённый отпечаток в их взаимоотношениях. Вот Владимирская и Рязанская области граничат друг с другом. Они, безусловно, часть единой центральной России. Но попробуйте поставить памятник Андрею Боголюбскому в Рязани или памятник Олегу Рязанскому (хотя это человек из более поздней истории) во Владимире, и вы увидите отношение людей к этому явлению. Или попробуйте поставить памятник Михаилу Тверскому в Москве или Ивану Калите в Твери. И это вот всё как раз такие неочевидные примеры соседних городов, с которыми мы до сих пор сталкиваемся.
Наталья Липилина:
— Да, и несмотря на то, что прошло уже, получается, почти 600 лет.
Алексей Пичугин:
— Да.
Наталья Липилина:
— И это всё ещё актуально. Также можно привести пример и Великий Новгород, Псков и Москва тоже. Очень непростая история. Ну, вернёмся к тому, как публичная история появлялась. Сам термин, да, он появился в США, и он позволил историкам, которые не смогли получить... То есть это, получается, история и снизу, и сверху. Снизу от того, что был запрос на историю неофициальную, не государственную, не великих белых мужчин, а каких-то определённых сообществ мигрантов, историю женщин. Был отдельный запрос на корпоративную историю — историю отдельных предприятий, которые в своё время сыграли большую роль и в экономике не только США, но и всего мира. Но тоже появился интерес к тому, а вот как наши прадеды начинали этот бизнес, как он развивался, что он значит для нас. И другая сторона, да, — это те, кто может делать эту историю. Не все историки, наверное, так же, как и сейчас, могут найти себе работу в академии, преподавать в университете. Не все могут по складу характера преподавать в школе и быть хорошим учителем. Но есть, опять же, традиционная такая схема для историков — это пойти работать в архив. Но, однако, вот в США была такая ситуация, что историков было больше, чем тех мест работы, на которых они были работали.
Алексей Пичугин:
— А мы о каком времени говорим?
Наталья Липилина:
— Мы говорим о 70-х годах в США. И таким образом стали появляться отдельные люди, которые писали вот эту историю, которые издавали книги, которые выступали с лекциями. И таким образом они, получается, создали вот этот рынок публичной истории, где выступали как люди с историческим образованием, так и те, кто был активистом, как бы мы сейчас называли, краеведами. Выступали, обсуждали какие-то проблемы, которые были им интересны, которые на тот момент не были интересны официальной академии.
Также публичная история примерно в это же время, чуть попозже, начинала развиваться и в Англии, и во Франции. И везде там были какие-то собственные особенности, связанные с тем, кто пишет, для кого пишет. Потому что для Франции, для Англии тексты, написанные историками, даже профессиональными историками, — они в первую очередь должны хорошо читаться. Во Франции есть огромная культура текста. И в отличие от нашей культуры, где монография какая-то — она очень тяжело читается даже историком-профессионалом, а осилить какую-нибудь монографию по истории соборов может не каждый такой.
Алексей Пичугин:
— Вот тут всё зависит от автора и от темы, потому что если это наполеоновские войны, человек умеет это преподнести как нечто увлекательное, но при этом даже не науч-поп будет, а научная монография. Вот я всё время вспоминаю... Да, это науч-поп в очень хорошем смысле, а монография Хлевнюка, Олега Хлевнюка про Сталина, про последние дни Сталина — это, пускай в жанре научно-популярном написано, но это, пожалуй, и с точки зрения фундаментальной науки одно из лучших исследований периода. И читаешь на одном дыхании.
Наталья Липилина:
— Да, я согласна. У нас есть потрясающие авторы. Мне, например, нравится очень Юрчак — «Это было навсегда, пока не кончилось». Тоже достаточно неплохо написано.
Алексей Пичугин:
— Да, кстати, точно, да.
Наталья Липилина:
— И ещё из такого же рода книг — это «Дом правительства» Слёзкина. Она, конечно, очень огромная, она просто вот такая вот, но есть аудиоверсии, можно послушать. Это интересный рассказ о том, какие люди жили в этом Доме правительства, и их судьбы. Опять вернёмся немножко поближе к нам. Я просто что хотела сказать: что во Франции ты обязан написать хороший, красивый, звучащий текст, иначе тебя просто не примут, не напечатают. У нас интересные, глубокие тексты — это талант отдельных авторов. То есть у нас наша традиция научная — она близка больше к немецкой, где во главу угла ставится чёткий, строгий научный язык, а не вот эта вот лёгкость, красота и игривость.
Алексей Пичугин:
— Так недаром у нас всегда в гуманитарной сфере были очень тесные связи с Германией. Ну, пока не кончились.
Наталья Липилина:
— Это да.
Алексей Пичугин:
— Тут надо оговориться, что мы вспоминаем книгу, которую сейчас Наталья привела в качестве примера, — «Это было навсегда, пока не кончилось». Это всё играет в разные стороны. А я напомню, что в гостях у нас сегодня Наталья Липилина, историк, главный редактор портала «Публичная история», преподаватель Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Да, если всё перенести на нашу почву, казалось бы, направления публичной истории — многие из них были и развивались у нас ещё до появления самого термина. То есть если мы к публичной истории будем относить локальную историю, краеведение, что-то вот вокруг этого, тоже музейное дело... Ну, как если взять шире, то всё это, особенно в региональных вузах, развивалось. Если мы возьмём любой региональный вуз — Ивановский госуниверситет, — то там и в 70-е, и в 60-е годы очень многое строилось на исторических факультетах именно на региональном материале. Археология в основном — это археология чего-то в окрестностях Иванова, Владимира. Если взять... ну, там, не знаю... Ну, это всё вот как бы развивалось, но в одни рамки заключено не было.
Наталья Липилина:
— Да, вы тут очень правильно сказали, что это не было включено в единые рамки. Это важно потому, что мы можем это, с одной стороны, исследовать, с другой стороны — это то, где студенты могут прикладывать... ну, выпускники истфака, прикладывать свои силы и возможности, чтобы, опять же, работать вне академии. В России впервые вот именно про публичную историю начали писать наши коллеги с Урала. Это где-то там 9–10-й года. В 2012 году в России появилась программа первая магистерская по публичной истории, и было так интересно...
Алексей Пичугин:
— В каком, в 12-м?
Наталья Липилина:
— В 12-м году, да, в 12-м году.
Алексей Пичугин:
— А где?
Наталья Липилина:
— Это было в Шанинке, которая на тот момент работала на территории РАНХиГС на Юго-Западной. Появилась первая магистерская программа, очень интересная. Это был такой нестандартный формат на тот момент для России, потому что вместе с российским дипломом о профессиональной переподготовке можно было получить и диплом Великобритании Манчестерского университета и со степенью мастер фартен паблик хистори. И опять же, это требования к преподаванию, к обучению там были британские, то есть это английские, это их стандарты. И был такой вот интересный опыт совмещения разных стандартов в преподавании и в образовании. И на базе этой программы начал формироваться коллектив сначала преподавателей, потом и студентов, которые закончили, сами начали преподавать, и начали развиваться такие образовательные программы в России. Открылась программа в Европейском университете, но она по современным подходам к памяти, но очень близка к истории. Сейчас у нас из магистровских программ работает программа в Казани, очень интересная, потому что они работают с публичной историей на античном материале. Потом есть программа, которая собирает публичную историю, педагогику — это в Ярославле, в Педагогическом университете. Недавно, пару лет как, открылась программа по публичной истории в Петрозаводске, и очень интересно, что они вписывают в публичную историю и историю соседних стран, то есть и публичную историю в Швеции, и в Дании, и в то же время они работают с местным материалом.
Да, у нас не только с советских времён, но и в царские времена существовало такое направление, как детские исторические книги, например, или исторические популярные книги. Потом появилось кино. Но разница заключается в том, что это были отдельные направления, которые обращались к нашему историческому прошлому, но они, во-первых, не исследовались все вместе под единой рамкой, и главное — никто не готовил специалистов, которые могли бы заниматься и одним, и вторым, и третьим, понимали, как это работает. В программах по публичной истории важно, что студенты не только учатся тому, что было в какой-то определённый период — историю России, историю советского времени, — но они ещё учатся прикладным программам: как писать тексты, как готовить циклы передач. Получается такая штука, где совмещаются академические знания и полезные прикладные навыки. И, собственно говоря, эти прикладные навыки и являются очень важной вещью в России. То есть, да, многие отдельные направления у нас уже были известны и до этого. Можно же также отнести к публичной истории и экскурсии исторические.
Алексей Пичугин:
— А давайте всё-таки сделаем даже, может быть, список. Просто мне кажется, людям, которые нас слушают, всё равно не очень понятно, что же входит в публичную историю, чтобы человек услышал: «А, это тоже публичная история, и это публичная история». Вот как-то мы конкретизируем.
Наталья Липилина:
— Хорошо. Публичная история — это те знания о прошлом, которые основываются на научных, проверенных исторических фактах, но в то же время этот материал адаптирован для широкого круга слушателей, читателей, зрителей. К публичной истории можно отнести и исторический музей, в который вы ходите. Вы смотрите, как там выстроена композиция, как там происходит рассказ о прошлом, какие-то темы акцентированы, какие-то нет. Например, в 90-е и в 2000-е был акцент на пострадавших — это память о ГУЛАГе, память о репрессированных, память о священномучениках. Сейчас этот акцент немножко смещается в память о пострадавших в Великой Отечественной войне.
Алексей Пичугин:
— Как это было и до 90-х тоже.
Наталья Липилина:
— Ну да, это тоже было. Поэтому, приходя в музей, вы можете посмотреть экспозицию и понять, на что больше идёт в ней упор: на какие-то большие события, например, крупные сражения, то, как снабжалась армия, либо этот акцент будет опять же...
Алексей Пичугин:
— На личном.
Наталья Липилина:
— Да, на чём-то личном.
Алексей Пичугин:
— Дневники, письма, воспоминания.
Наталья Липилина:
— Да, да. Особенно, кстати, вот в этом плане была интересная выставка в Омске, посвящённая столетию революции. И они как раз её построили на вещах тех, кто был в белом движении. Кроме музея, можно... Ну, я уже говорила, да, про историческое кино. И отдельный такой интересный момент — это историческое кино, основанное на исторических книжках. Например, все мы смотрели «Трёх мушкетёров» с вами. И, например, в советское время любили обсуждать, где есть какие-то киноляпы. Ну, в принципе, сейчас тоже это очень любят.
Алексей Пичугин:
— Ну, естественно.
Наталья Липилина:
— Какие киноляпы есть в каком фильме. Этот тоже формат можно отнести к публично-историческому, потому что он, с одной стороны, интересен широкой публике, с другой стороны, он основан на историческом материале и он достаточно доступен для понимания. Но помимо вот такого подхода — а где, в чём в фильме накосячили, — можно же посмотреть и с другой стороны: а что из того большого массива исторических знаний, которые есть об этом моменте, всё-таки было реализовано, было воплощено?
И если даже были отступления от исторической достоверности, то почему они были? Например, есть такой пример — не буду называть режиссёра, но очень известный, авторитетный российский режиссёр, очень влиятельный, — и у него происходили исторические события в Москве при одном из императоров. И несмотря на то, что и исторические консультанты, и его сотрудники подготовили ему то, как должна выглядеть форма, в каком она должна быть цвете, он выбрал поменять цвет формы, потому что на больших панорамных съёмках другой цвет формы выглядел эффектнее.
Алексей Пичугин:
— Я даже слышал про эту историю.
Наталья Липилина:
— Да, да, да. То есть, получается, он работал на эмоциональное восприятие в данном случае.
Алексей Пичугин:
— И нарочно переступил достоверность.
Наталья Липилина:
— Да, да.
Алексей Пичугин:
— А, кстати, тогда вопрос: а художественное кино, оно может быть частью публичной истории? Вот возьмём два фильма. Один чисто художественный, там, «Джентльмены удачи». Ведь мы же тоже из фильма «Джентльмены удачи» можем почерпнуть сейчас, из 2026 года, что-то из истории 60-х годов, второй половины 60-х, начала 70-х годов, когда этот фильм создавался. Что-то будет достоверным, что-то будет недостоверным. Опять же, если мы будем изучать документацию к фильму, мы можем погрузиться в историю кинопроизводства 60-х годов. Вот это может быть частью публичной истории? Или это всё-таки немножко другое?
Наталья Липилина:
— Тут всё зависит от того, как подать материал. Потому что можно это сделать как академическое исследование: репрезентация жизни советских граждан в такой-то период в кино. То есть сюжет получается вымышленный, но видно, как одеты люди, как они питаются, какими они пользуются приборами. Это может быть интересно, но это, скорее, сугубо такая научная история. А вот если на основании этого фильма сделать подборку «Мода 70-х годов», то это уже будет интересно более широкому кругу. То есть получается как? Публичная история — это в первую очередь то, каким именно образом достоверный исторический материал преподносится. Это даже в первую очередь важнее. Потому что даже очень интересные какие-то находки, если они делаются в недоступном формате, например полуторачасовой лекции, где только одна говорящая голова либо абсолютное отсутствие какой-то презентации, — это очень тяжело воспринимать. Но если над этим поработать — и, собственно говоря, это публичный историк, это человек, который способен переводить с одного языка на другой, с языка академического на язык, интересный публике, который может привлекать внимание, увлекать. И это касается не только детей и подростков. У нас как раз про истории для детей и подростков достаточно много над этим работают, много издательств, много книг по этому поводу. Мне кажется, сейчас не охвачена аудитория где-то 25–60 лет.
Алексей Пичугин:
— Это очень большая.
Наталья Липилина:
— Да, это большая. Но вот я, будучи на книжной ярмарке, обратила внимание, что к переизданиям, которые Публичная историческая библиотека делает, например книги про Русь, книги про казаков, которые были написаны в конце XIX — в начале XX века, есть достаточно большой интерес.
Алексей Пичугин:
— Да, простите, а вам не кажется, что... Да, извините. Вам не кажется, что если мы говорим о том, что для поколений, для нескольких поколений с таким большим разбросом 25–60, то есть для большинства фактически наших людей, мало дискуссионного материала? То есть если мы сейчас говорим, что у нас сформировался единый учебник истории, то история в школе преподаётся вот так. И там все события преподносятся с определённой точки зрения. Когда человек начинает читать научно-популярную литературу по истории, если ему это интересно — и неважно, сколько ему, 25, 45, 70 лет, — то он сталкивается тоже с каким-то единым взглядом. Где-то это в пользу государства, где-то в пользу конкретного автора. Все мы смотрели в 90-е, в начале 2000-х передачи Эдварда Радзинского по истории, где отражался, скорее, взгляд самого ведущего. Он мог совпадать, мог не совпадать. Внутри этого было очень много всяких дискуссионных вопросов, особенно если речь
шла про Средневековье. Вот как с этим быть? И как публичная история может помочь в разрешении этой проблемы?
Наталья Липилина:
— Вот как раз пример с Радзинским — это очень хороший пример. Как раз его и можно назвать публичным историком, потому что он мог передавать материал интересно, занимательно, — и просто человек, который говорил. Но дело в том, что мне кажется, что сейчас, опять же, как все ругают клиповое мышление, достаточно сложно потратить полтора часа, просто слушая человека. Хочется, чтобы там были какие-то видеовставки, какие-то более развлекательные вещи. Просто почему я беру поколения сильно старше? Они учились в другое время, и у них навык очень долго погружаться и читать, не отвлекаться, не переключаться, — он есть. Но плюс у них есть ещё и время, потому что, например, наше поколение — оно должно разрываться между работой, семьёй, детьми, какими-то своими хобби, у нас просто меньше времени. Поэтому хочется получить что-то интересное в более сжатом, в более доступном виде. Крупно говоря, подкаст, под который можно заниматься какими-то домашними делами.
Алексей Пичугин:
— Суп варить, да.
Наталья Липилина:
— Да, вот. Поэтому, кстати, вот — исторический подкаст.
Алексей Пичугин:
— Сейчас очень большой запрос именно на такой формат.
Наталья Липилина:
— Да, и это как раз тоже публичная история.
Алексей Пичугин:
— Там «История Москвы за пять минут». Нет, а сейчас действительно очень модные видеоролики — там какое-то историческое событие. Ну ладно, «История Москвы за пять минут», я, правда, махнул... Но какое-то вот, не знаю, «Бородинская битва за минуту». И если это делает талантливый человек, талантливый историк, талантливый график, талантливый режиссёр, то в соединении всего мы получаем действительно возможность за минуту рассказать о ключевых событиях Бородинского сражения.
Наталья Липилина:
— Да, мне, кстати, ещё один формат нравится: небольшие ролики, где котята изображают основные события русской истории.
Алексей Пичугин:
— И не только, там очень много эти котята изображают чего, в том числе и историю, да.
Наталья Липилина:
— Поэтому, да, это такие форматы, которые могут привлечь внимание. И что хорошо — они работают как крючок. То есть они поймали ваше внимание. Если тема вам стала интересной, вы уже можете пойти дальше копать, искать что-то. У нас, как мне кажется, есть разрыв между тем, что у нас есть книги для детей, есть какие-то научные издания, несколько журналов — например, журнал «Дилетант» тоже достаточно популярно рассказывает об истории. И всё. И какие-то книги, на которые нужно много времени, чтобы читать и вчитываться. То есть, например, если бы меня сейчас попросили бы порекомендовать какие-нибудь книжки, легко написанные по истории, я бы, наверное, затруднилась это сделать.
Алексей Пичугин:
— Да, я тоже. Хотя это не значит, что их нет. Вы как раз гораздо более погружены во всё это и отслеживаете. Я в меньшей степени отслеживаю, но то, что мне попадается, — мне кажется, их нет как таковых.
Наталья Липилина:
— Да. Что-то, чтобы я могла бы посоветовать, находится на стыке: женская проза, историческая проза. Например, «Зулейха открывает глаза».
Алексей Пичугин:
— А, вот, кстати, давайте про это чуть подробнее поговорим. А буквально через минуту. Сейчас небольшой перерыв. Я напомню, что Наталья Липилина, историк, главный редактор портала «Публичная история», преподаватель Свято-Тихоновского университета, у нас в гостях. Через минуту мы продолжим.
Алексей Пичугин:
— Итак, мы возвращаемся в студию Светлого радио, друзья, я напомню, что в гостях у нас сегодня Наталья Липилина, историк, главный редактор портала «Публичная история», преподаватель Свято-Тихоновского университета. И вот перед самым перерывом вы вспомнили одну замечательную книгу — «Зулейха открывает глаза». Это к вопросу и про фильмы тоже, и про книги. Насколько эта книга действительно отражает все трагические события, происходившие в книге? Это Татарстан в период коллективизации, и в период, когда людей насильно высылали. Насколько, когда мы берём такие книги, мы, с одной стороны, можем прекрасно себе представить с помощью художественных приёмов то, как это происходило... Более того — прочувствовать, в отличие от того, если бы мы читали научную монографию: мы там, скорее всего бы, за скупыми цифрами и статистикой не прочувствовали весь трагизм событий. А здесь мы можем его прочувствовать. Но этот трагизм — достоверность не приносится ли в жертву художественным приёмам?
Наталья Липилина:
— В любом случае, когда мы даже про академическое издание говорим, какие-то вещи, какие-то факты — они опускаются, чтобы не перегружать текст. Не принципиальные вещи, но всё равно. Ведь какое-то событие прошлого — оно было настолько, практически любое, объёмное, масштабное, что абсолютно полностью достоверно его передать нельзя. Это был момент, который прошёл, и отдельные его следы сохранились. Поэтому да, когда мы говорим про художественный текст, то в нём чуть больше допущений, чуть больше украшательств, чем в научном тексте. Но мы должны понимать, что это не портит этот текст. Да, нужно для выстраивания общей идеи передать какую-то историю, передать эмоции, возможно, чем-то жертвовать. Но, опять же, российская проза — она очень многогранна. Отдельно мы как-нибудь, может быть, поговорим про историческую прозу про попаданцев, которые абсолютно носят развлекательный жанр и никакой психоэмоциональной нагрузки, то вот «Зулейха открывает глаза» или, например, прекрасная книга «Памяти память» — тоже я бы их в один ряд поставила, чисто субъективно. Да, какие-то вещи там, возможно, отражены более эмоционально. От этого не сбежать. То есть у нас нет, к сожалению, идеально записанного шаблона, с которым можно было бы сравнить то, что мы сделали. Опять же, это вот про споры про то, может ли быть Русалочка чернокожей, насколько это, может быть, достоверно или нет. С одной стороны, возможно, Русалочка — она же вообще выдуманный персонаж.
Алексей Пичугин:
— Да, вот если мы берём какие-то исторические... когда мы берём шекспировскую драму, и насколько её герои, безусловно, европейцы — а почему бы и нет? А вот у нас же всё-таки меняется аудитория. И как меняется вместе с аудиторией художественное восприятие?
Наталья Липилина:
— Да, получается, задача — не только рассказать историю, но и сделать её, опять же, как мы говорили, интересной и доступной для тех людей, которые её слушают. Потому что что-то очень... Например, если мы сейчас попытаемся прочитать «Путешествие из Петербурга в Москву», это будет достаточно тяжеловесное чтение.
Алексей Пичугин:
— Трэвелог такой, да, в духе трэвелогов того времени.
Наталья Липилина:
— Да, но вот на современный русский он как-то вот не очень читается, достаточно тяжело.
Алексей Пичугин:
— К сожалению, прозу XVIII века уже надо переводить. Вообще весь допушкинский язык уже требует перевода. Мы дошли до этого времени сейчас. И не вчера, кстати, мне кажется, достаточно давно. Просто никто этим не занимался. Но я уверен, что ещё через несколько десятилетий мы будем читать уже «Путешествие из Петербурга в Москву» в переводе.
Наталья Липилина:
— Адаптация уже нужна.
Алексей Пичугин:
—Хотя, может, кто-то и сделал, не знаю.
Наталья Липилина:
—Надо поискать, посмотреть.
Алексей Пичугин:
— Смотрите, Наталья, такой вопрос важный, мне кажется. Мы его чуть-чуть затронули. Работа с трудным прошлым. Вот вы говорили про репрессии, про войну. И это даже... Вот мы с вами на Радио ВЕРА, конечно же, это очень сильно затрагивает церковную историю. И вы — преподаватель Свято-Тихоновского университета, который как раз в церковном поле один из первых, кто начал эту работу с трудным прошлым. Ну и понятно, что она у нас в стране первую половину 90-х относительно репрессий, относительно нашей трудной истории и каких-то трудных моментов была достаточно популярна в обществе. Вот как публичная история работает с трудным прошлым? Ведь это, безусловно, это направление.
Наталья Липилина:
— Да, безусловно. Это большая часть того, что мы называем публичной историей. И это не развлекательный контент. Это сложный, важный исторический материал, который играет очень большую роль.
Алексей Пичугин:
— Тот же вопрос... Простите, я сейчас согласился так мысленно, потом подумал: это не развлекательный контент в том смысле, что он не весёлый, но развлекательный контент — он очень разный. И вот если мы возьмём какой-нибудь ролик «ГУЛАГ за минуту», уж простите, что так звучит плохо, наверное, звучит, — но вот это будет то, что попадёт в итоге в столбик к развлекательному контенту, в поле развлекательного контента, но не весёлого. Но это вот то, что...
Наталья Липилина:
— Ну, тогда можно почти любой контент таким образом назвать исторический.
Алексей Пичугин:
— К вопросу клипового сознания — да, я тоже не вижу в этом ничего плохого. Но это адаптация, безусловно. Любой такой клиповый поток, подкасты — это всё-таки развлекательная история. Но это мы ушли... Это я придираюсь к нюансам.
Наталья Липилина:
— Я бы хотела здесь сделать акцент на том, что чтение материалов о трудных моментах нашего прошлого, о переживаниях людей — оно в первую очередь работает на понимание того, кто ты есть, на понимание своей идентичности, из какой ты семьи, что случилось с твоей семьёй, на понимание того, в каком государстве, через какие события прошло государство, чьим гражданином ты являешься. Но, конечно, трудное прошлое важно и для Церкви. И, на мой взгляд, Церковь — Русская Православная Церковь — была одной из тех, кто первой начал говорить об этом трудном прошлом ещё в советское время, сохраняя память. Сначала сохраняя память о тех новомучениках, да, и тех, кто пострадал за веру — простых верующих. Это были и попытки сохранения церквей, которые разрушались, например, да, церкви северные деревянные И, собственно говоря, вот этот вот поход к демократии из советского общества — он же был через религию. Многие люди обращались к религии как протест против советской системы, когда был определённый, только один взгляд на вещи, когда память разных групп подавлялась или не разрешалось про это говорить. Это и не только массы людей, которые были репрессированы, но и масса насильственно перемещённых людей, масса людей, которые, например, были вынуждены уехать жить в Среднюю Азию. Конечно, это абсолютно несовместимо с Севером.
Алексей Пичугин:
— Кстати, у Гузель Яхиной и на эту тему есть книга.
Наталья Липилина:
— Но это тоже такой момент. Или, например, корейцы. Сейчас такая большая мода у подростков на корейцев. У нас есть свои корейцы — например, Виктор Цой. Мы любили корейское творчество до того, как это стало мейнстримом. Это большое сообщество, которое в советское время было с Дальнего Востока и перевезено в том числе в Среднюю Азию и в разные регионы России. Это же очень большой травматический момент. Вы теряете свои корни, вы можете потерять связи со своими родственниками. Потому что у нас сейчас есть электронная почта, а тогда, если семья разрывалась, люди попадали в разные части Советского Союза, собраться, встретиться было же очень сложно, найти друг друга. Мне кажется, в этом плане программа «Жди меня», «Ищу тебя» — она тоже очень важный момент по сбору семей, сбору памяти семейной о том, почему эта семья была разорвана.
Алексей Пичугин:
— Да, да, и это, кстати, действительно... С программой, которую вы вспомнили, «Жди меня»... «Жди меня» она, правда, называется? По-моему, их несколько. Они с похожими названиями или одна как-то меняется — неважно. Это действительно была безумно популярная передача. И люди, правда, искали родственников. А если это перевести в такой более развлекательный формат, то вот мне буквально пару дней назад попался такой короткий ролик, где девушка рассуждала, юная совсем, что она всю жизнь думала, что у неё корни из Казахстана, потому что её отец думал, что он был казах. И когда она познакомилась уже лет в 18 с родственниками по линии отца, выяснилось, что у неё корни из Кореи и Японии.
Наталья Липилина:
— Да, я, кажется, смотрела.
Алексей Пичугин:
— Может быть, всем в выдаче попадается какой-то похожий контент.
Она говорит: «Я уже казахский язык учить, казахскую культуру собиралась. А оказывается — вот». Это тоже вопрос о перемещении, разделении, осознании корней.
Наталья Липилина:
— Да, и в советское время же ещё был такой трагический разрыв в памяти, когда более старшие родственники, чтобы защитить своих потомков, не говорили им, если их родственники были из священнических семей, если они были участниками белогвардейского движения, если это были какие-то деятели царской империи. То же самое казачество. У них же тоже очень сложная память на сочетании того, что они делали для Российской империи, того, что было в Гражданскую войну, и как потом казачество пыталось влиться уже в советское государство. И как раз вот конец 80-х — начало 90-х — это вот такой интерес к своему прошлому, о том, кто мы. И на этом фоне, кстати, вот тоже, что можно, в принципе, отнести к публичной истории, — это интерес к собственной семейной памяти и попытки искать у себя дворянские корни. Был такой период, когда...
Алексей Пичугин:
— Да, дворянские искали в 90-е активно, а сейчас просто ищут корни. Уже, видимо, интерес расширился к генеалогии, и просто люди нанимают, ездят сами в архивы, ищут по каким-то крупицам, восстанавливают огромные-огромные этапы поколений своей семьи. Неважно, и уже не так важно, какие там были дворянские, не дворянские, крестьянские корни.
Наталья Липилина:
— Да, и мне кажется, это очень здорово, потому что у нас из таких людей, энтузиастов, собрались форумы — генеалогические форумы, на которых просто невероятное количество информации, а самое главное, что очень активно помогающие друг другу люди. И мне кажется, это такое классное сообщество...
Алексей Пичугин:
— ...поиск родственников, близких. У меня таким образом несколько знакомых купили дома в деревнях — хотел сказать, в губерниях, в тех областях, откуда происходили их родственники когда-то.
Наталья Липилина:
— Мне кажется, это такая потрясающая история. А я хотела поделиться другой историей. Моя подруга работала в компании, которая занималась стрелой генеалогии. И она для семьи, где все были крестьяне, смогла найти за первую половину XIX века подборку материалов из местных газет, где её предок судился с кем-то за украденную корову. И даже вот эти небольшие заметочки — они потом очень интересно собрались в общую семейную историю.
Алексей Пичугин:
— Наталья Липилина, главный редактор портала «Публичная история», преподаватель Свято-Тихоновского университета, у нас в гостях. А как академическое сообщество и университетское сообщество относятся к публичной истории? Вы говорили, что магистерские программы открываются, но в целом у нас же всё равно достаточно много в науке людей, консервативно мыслящих. И для них вот такое расползание академического знания или недопустимо, или очень ограничено.
Наталья Липилина:
— Прекрасный вопрос. Я немножко вернусь к тому, как публичная история появилась в России, чуть-чуть заранее начну. И термин — как называть то, чем мы будем заниматься, называть это на русском языке, — казался как-то незвучащим. И поэтому почти 8 лет даже после появления первой программы «Публичная история» мы писали «паблик-хистори» на английском языке, мы говорили «паблик-хистори». И спустя долгое-долгое время уже даже на слух тех людей, которые этим занимаются, вроде бы «публичная история» стала звучать нормально. А для тех, кто занимается академической историей и не стремится перенести то, что они изучают, на другую публику, не переходят на другой язык для продвижения своих материалов, — для них, конечно, то, что делают публичные историки, может казаться недостаточно компетентным, недостаточно правильным просто потому, что размывается экспертность, как им кажется. Потому что когда ты пытаешься что-то очень сложное рассказать для людей каким-то более простым, интересным языком, ты должен от чего-то отказываться, что-то упускать, выстраивать какой-то сюжет, который поможет людям тебя понять, но при этом ты, получается, всё равно должен немножко отдалиться от академических стандартов. Это очень...
Алексей Пичугин:
— Болезненно.
Наталья Липилина:
— Это и болезненно, и сложно. Даже если человек является хорошим персонажем...
Алексей Пичугин:
— Сложно говорить просто.
Наталья Липилина:
— И сложно говорить просто — это как сложно писать детские книги человеку, который глубоко этим занимается. Я хочу такой пример привести с современной книжной ярмарки. Издательство «Наука» делает проект с учёными, которые пишут сказки о той области науки, в которой они работают.
Алексей Пичугин:
— Я видел, да, это очень интересная история.
Наталья Липилина:
— Это колоссальный труд. Один из авторов сказал, что он думал, что напишет за несколько месяцев, а он писал 4 года. Поэтому переход в другой жанр, с одной стороны, коллегами, которые остались в «башне из слоновой кости», он воспринимается как падение статуса, грубо говоря. Но для человека, который переходит и пытается на другом языке что-то сделать, в другом формате что-то сделать, для него на самом деле это большая нагрузка, потому что хочется сделать и интересно, и хорошо, и как можно больше всего интересного засунуть. И поэтому получается, что в популяризации, возможно, даже большего успеха, большего внимания публики достигают не профессиональные историки, а люди, которые очень интересуются историей, но не прошли всю академическую школу от студента до аспиранта, кандидата, доктора наук. И хочу сказать по своему опыту, что в популяризации науки очень много людей, которые не получили учёную степень — например, создатели «ПостНауки», или прекрасный Алексей, прекрасный создатель Центра «Архэ». Это люди, которые заинтересованы наукой и могут работать в разных форматах, но они не имеют этот... Нет, может быть, конечно, в последние пару лет что-то изменилось, но такой момент есть. Да, и поэтому получается, в принципе, быть экспертом в своей очень узкой области, где вас всего 10 человек, — очень ответственно, но это всё-таки проще, чем выйти на большую аудиторию, где твою экспертность может оспаривать гораздо большее количество людей. И ещё, опять же, возвращаемся к прошлой. Почему одно время очень сильно упал престиж историков? Потому что в советское время определённый был у нас марксизм-ленинизм и исторический материализм. И кроме как в этих рамках, которые тебе государство обозначило, ты не мог ничего исследовать и публиковать. И вот этот бум, который начался в период гласности, когда у нас появились данные о том, что у нас вообще были репрессии, все эти тёмные страницы болезненного прошлого стали известны людям... Стало известно, что вообще происходило действительно с Церковью в советское время, а не то, что было у нас показательно.
Алексей Пичугин:
— Что это не было ограниченным историческим знанием, болезненным знанием. Ведь мы с вами говорили, что кто-то знал, но не мог про это говорить. Кто-то не знал и не верил. И в итоге складывается ощущение того, что этого не было. А по прошествии ещё какого-то количества времени, если при этом молчать, то это и в официальную историографию войдёт как то, чего не было.
Наталья Липилина:
— Да. И, собственно говоря, вот этот большой шквал новой информации, новой литературы, который вылился на людей, привёл к тому, что возникла такая фраза: «Историки врут, историки всё врут, они что-то не то говорят». И, собственно говоря, мне кажется, появление различных псевдоисторических течений, как связанных с православием, родноверие, например, или «Новая хронология», — это тоже момент в том, что это вроде бы знание о нашем прошлом выплеснулось в общественное пространство, но оно выплеснулось, оно приобрело вот такие абсолютно монструозные формы, что говорить, что это действительно историческое знание о нашем прошлом, а не какие-то фантазии, очень сложно. И мне кажется, поэтому многие уважаемые историки, они пытаются сохранить эту чистоту исторического знания, не выходя в общественное пространство, чтобы не породить случайно ещё новую, очередную волну каких-то интерпретаций.
Алексей Пичугин:
— Такой научный аскетизм. А скажите, пожалуйста, у нас не очень много времени остаётся, но мы вас представляем как главного редактора крупного портала «Публичная история». Что это за портал, какие цели он преследует и как вы пришли к его созданию?
Наталья Липилина:
— Спасибо большое за этот вопрос. Портал «Публичная история» — это мой очень любимый проект. Мы его начали делать тогда с моими однокурсниками в 2015 году. Сейчас он существует и развивается независимо, и, конечно, мне бы хотелось туда размещать разные-разные материалы, но, однако, у нас пока не хватает рук, потому что это некоммерческий абсолютно проект. И у нас сейчас сосредоточена работа на то, чтобы продвигать «Публичную историю» как направление для образования студентов и для исследования. Потому что то, какие у нас есть представления о прошлом, — это, вообще-то, является ещё, слава Богу, наконец-то, тоже стало являться сферой исследования для Академии тоже, представления разных людей о своём прошлом.
И пока мы сосредоточены именно на продвижении этого среди исследователей и на том, чтобы как можно больше программ «Публичная история» открывалось в России. Мы общаемся с руководителями программ, которые уже работали, которые работали когда-то, обмениваемся опытом. Это вот такой вот интересный момент. Отдельно у нас есть блок с научными публикациями — это когда какие-то материалы авторы пишут именно для нас. То есть, да, это научные статьи, но они написаны максимально доступным языком. Например, есть очень интересный материал про независимые издания студенческие в советское время. То есть, да, это были 30–40-е годы, и это достаточно быстро.
Алексей Пичугин:
— Это ещё за 25 лет до эпохи самиздата.
Наталья Липилина:
— Да, да, да. На нашем портале есть отличный материал с фотографиями, с каким-то даже каталогом тех изданий, которые издавали студенты. Ещё у нас есть материалы, совсем в научно-популярном стиле написанные, про вакцинацию Екатерины Второй.
Алексей Пичугин:
— Кстати, да, это очень любопытная история, которую мало кто знает.
Наталья Липилина:
— Да, и это была инициатива моей студентки как раз в период ковида. Она говорит: «Ну нам нужно что-то написать интересное, вот я хочу». Вот она написала потрясающий материал, он краткий, но хорошо читается. И потом большую часть времени мы даже не работали с текстом и с материалом, большую часть времени мы бились с Яндекс-системой, которая наш контент маркировала как пропаганду антипрививичности. То есть нам постоянно банили этот материал, что: «Вы антиваксеры». Мы говорим: «Да нет, мы наоборот». То есть у нас есть вот и такие материалы. Какое-то время назад мы делали свой собственный подкаст «Анкер. Н. Образование стереопубличной истории». Если кто-то для студентов из школьников хочет и думает, куда ему поступить, можно посмотреть, послушать, прикинуть, куда бы вам податься, в какую программу.
Алексей Пичугин:
— То есть это речь про историю?
Наталья Липилина:
— Да, конечно, это магистерские программы по публичной истории в России.
Алексей Пичугин:
— Вот так, публичная история. А я напомню, что на этой неделе мы будем подробнее говорить об отдельных проявлениях. Ну, в частности, это источники личного происхождения — это дневники, письма, в разные эпохи, как они воспринимались, как их читали. А сегодня предваряла эту неделю у нас общая программа о том, что такое публичная история. И за рассказ мы благодарим Наталью Лепилину, историка, главного редактора портала «Публичная история» и преподавателя Свято-Тихоновского университета. Спасибо большое. Приходите к нам, мы ещё с удовольствием про отдельные направления поговорим.
Наталья Липилина:
— Спасибо большое, благодарю за приглашение.
Алексей Пичугин:
— Спасибо, всего доброго, до свидания.
Наталья Липилина:
— До свидания.
Все выпуски программы Светлый вечер
Второе послание к Фессалоникийцам святого апостола Павла

«Апостол Павел». Рембрандт (1606–1669)
2 Сол., 277 зач., III, 6-18

Комментирует священник Стефан Домусчи.
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА, священник Стефан Домусчи. Забота о ближнем и стремление поступать по любви — важнейшая черта практической христианской жизни. Но понимаем ли мы, что такое подлинная забота? Ответить на этот вопрос помогает отрывок из 3-й главы 2-го послания апостола Павла к Фессалоникийцам, который читается сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Глава 3.
6 Завещеваем же вам, братия, именем Господа нашего Иисуса Христа, удаляться от всякого брата, поступающего бесчинно, а не по преданию, которое приняли от нас,
7 ибо вы сами знаете, как должны вы подражать нам; ибо мы не бесчинствовали у вас,
8 ни у кого не ели хлеба даром, но занимались трудом и работою ночь и день, чтобы не обременить кого из вас,-
9 не потому, чтобы мы не имели власти, но чтобы себя самих дать вам в образец для подражания нам.
10 Ибо когда мы были у вас, то завещевали вам сие: если кто не хочет трудиться, тот и не ешь.
11 Но слышим, что некоторые у вас поступают бесчинно, ничего не делают, а суетятся.
12 Таковых увещеваем и убеждаем Господом нашим Иисусом Христом, чтобы они, работая в безмолвии, ели свой хлеб.
13 Вы же, братия, не унывайте, делая добро.
14 Если же кто не послушает слова нашего в сем послании, того имейте на замечании и не сообщайтесь с ним, чтобы устыдить его.
15 Но не считайте его за врага, а вразумляйте, как брата.
16 Сам же Господь мира да даст вам мир всегда во всем. Господь со всеми вами!
17 Приветствие моею рукою, Павловою, что служит знаком во всяком послании; пишу я так:
18 благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь.
В последние годы во время бесед с людьми я регулярно слышу жалобы родителей на детей, которые выросли физически и развились интеллектуально, но внутренне остались совершенно инфантильны. Они много о себе фантазируют, строят невероятные планы, хотят шикарной жизни, востребованной профессии и приличной зарплаты, но при этом не хотят ничего делать. Сейчас довольно много об этом пишут, как о проблеме определённого поколения, называют причины и социальные следствия. Однако приходящие в храм люди не социологи, и, хотя им могут быть интересны причины и последствия для общественной жизни, главный вопрос, который их беспокоит, — что им делать как христианам. Они родители и призваны любить своих детей, но их смущает то, что в прежнее время называлось тунеядством. Слово старое и, может быть, не все, воспринимая его на слух, понимают, что оно состоит из двух частей и само себя объясняет: туне означает «даром» или «напрасно», а ядство — от глагола «ясти», то есть «есть», «питаться». И означает оно как раз привычку есть даром, питаться за чужой счёт.
В отрывке, который мы услышали сегодня, апостол Павел объясняет ученикам, как в их жизни должны соотноситься труд, заработок и удовлетворение естественных потребностей в пище и питии. Люди, которые смотрят на христианство со стороны, обычно либо собирают о нём компромат, чтобы оправдать свой отказ от веры, либо описывают его так возвышенно, что кроме слов о любви в нём как будто бы ничего не остаётся. Но в чём же заключается подлинная любовь и её практическое проявление — забота? На первый взгляд рассуждения апостола Павла выглядят как какой-то формализм. Как это можно раздавать такие советы: «Кто не работает, тот не ест»? Если кто-то ведёт себя не так, как вам хочется, это что, повод его не любить? Вы же призваны всех любить, вот и любите его таким, какой он есть. А раз любите, то уж и кормите, конечно же. Однако апостол прекрасно знает, что настоящая любовь — это желание человеку спасения. И если кто-то нравственно деградирует (а лень и безделье — это признаки деградации), если не хочет поддерживать ближних своим трудом, а хочет только пользоваться ими... Подлинной любовью будет строгое отношение к его выбору, а заботой будет отказ такому человеку в полноценной поддержке. «Как?» — спросит кто-нибудь в ужасе. — Это же очень жестоко! Но на самом деле жестоко — приучать человека к нахлебничеству, которое в определённый момент всё равно закончится, ведь родители не вечны. Подобное рассуждение о любви касается, конечно, не только детей и не только тунеядства... Всякий раз, в самых разных обстоятельствах, стоит помнить, что подлинная забота заключается в том, что содействует духовному росту и спасению.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Псалом 139. Богослужебные чтения
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА священник Стефан Домусчи.
Можно ли переусердствовать в стремлении к справедливости? Ответить на этот вопрос помогает 139-й псалом, который, согласно уставу, может читаться сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Псалом 139.
1 Начальнику хора. Псалом Давида.
2 Избавь меня, Господи, от человека злого; сохрани меня от притеснителя:
3 они злое мыслят в сердце, всякий день ополчаются на брань,
4 изощряют язык свой, как змея; яд а́спида под уста́ми их.
5 Соблюди меня, Господи, от рук нечестивого, сохрани меня от притеснителей, которые замыслили поколебать стопы́ мои.
6 Гордые скрыли силки́ для меня и пе́тли, раскинули сеть по дороге, тене́та разложили для меня.
7 Я сказал Господу: Ты Бог мой; услышь, Господи, голос молений моих!
8 Господи, Господи, сила спасения моего! Ты покрыл голову мою в день брани.
9 Не дай, Господи, желаемого нечестивому; не дай успеха злому замыслу его: они возгордятся.
10 Да покроет головы окружающих меня зло собственных уст их.
11 Да паду́т на них горящие у́гли; да будут они повержены в огонь, в пропасти, так, чтобы не встали.
12 Человек злоязычный не утвердится на земле; зло увлечёт притеснителя в погибель.
13 Знаю, что Господь сотворит суд угнетённым и справедливость бедным.
14 Так! праведные будут славить имя Твоё; непорочные будут обитать пред лицо́м Твоим.
Всем известно древнее правило: око за око и зуб за зуб. Многим оно кажется устаревшим, ведь в рамках христианской культуры столетиями звучала проповедь о прощении. Кроме того, даже те, кто не хочет прощать, давно перевели все эти наказания в систему денежных штрафов, тюремного заключения и чего-то подобного. Сама идея равного воздаяния, которая в этом правиле заложена, естественно, многим кажется вполне верной и даже отражена в пословицах. Например: «как аукнется, так и откликнется». Но что такое равное воздаяние не в теории, а на практике? Как, например, человек, которому выбили зуб, мог в древности ответить обидчику тем же? Как в наши дни деньги, составляющие сумму штрафа, соотносятся с виной и причинённым ущербом? Не очень ясно, можно ли вообще всё это посчитать. Думаю, именно поэтому любому взрослому человеку должно быть знакомо не только желание восстановить справедливость, но и сомнение в своей способности правильно это сделать. Даже в такой простой ситуации, какой кажется возмещение сломанной вещи: если она была старой, но работала... чего требует справедливость: вернуть новую или попытаться найти такую же, какая была испорчена?
В 139-м псалме, который мы сейчас услышали, Давид просит Бога о защите от злого притеснителя и злого человека. Он знает, что есть люди, которые не просто злятся в ответ на какое-то его несовершенство. Это было бы ещё понятно. Но псалмопевец имеет в виду тех, кто злится первым и ополчается на него фактически без видимой причины. Причём эти люди не только зловредны, но и скрытны. Они не просто открыто его обличают, но делают подлости исподтишка. В свою очередь, Давид доверяет Богу и просит остановить злых людей, чтобы в своей победе они не возгордились и не возвысились. Здесь автор переходит к пожеланиям, которые со стороны кажутся полными мести. Сначала они ещё выглядят равновесными его боли: «да покроет головы окружающих меня зло их собственных уст». Но дальше он, вполне стоящий на ногах, желает им повержения в огонь и такого падения, от которого они не смогут оправиться. Всё это создаёт впечатление, что псалмопевец явно переусердствовал в стремлении к справедливости. Но завершается псалом не личными просьбами Давида, не его оценками или угрозами. Он завершается словами доверия к Богу, Который «сотворит суд угнетённым и справедливость бедным». Как и всякого человека, Давида порой увлекали эмоции. Это тем более понятно, ведь жизнь его была полна бед и скорбей, которые возникали в силу ненависти, соперничества и вполне сознательной злобы людей. Однако, в отличие от многих из нас, царь и пророк Давид умел вовремя остановиться и осознать: единственный, кто способен к подлинной справедливости, — это Господь, а значит, к именно к Нему за ней в итоге и надо обращаться.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

«Схимонахиня Макария Тёмкинская». Кирилл Мирейский
Ведущие Константин Мацан и Галина Лукьянова беседовали с директором Славянского фонда России Кириллом Мирейским.
Разговор шел о жизни и служении схимонахини Макарии (Артемьевой). Наш гость поделился личной историей, какое чудо произошло в их семье по молитвам матушки Макарии, что послужило началом его регулярных приездов в Тёмкино за наставлениями и духовной поддержкой, и какие важные события произошли в его жизни, благодаря знакомству с матушкой. Кирилл вспоминал, чем привлекала к себе матушка Макария приезжавших к ней людей, в числе которых был и Юрий Гагарин, получивший от матушки важное предупреждение.
Ведущий: Константин Мацан, Галина Лукьянова
Программа создана при грантовой поддержке Международного грантового конкурса «Православная инициатива - 2026»
Все выпуски программы Старцы











