"Промысл - штука нелинейная". Светлый вечер с протоиереем Максимом Козловым (09.08.2016)

У нас в гостях был Первый заместитель председателя Учебного комитета Московского Патриархата, настоятель храма преподобного Серафима Саровского на Краснопресненской набережной протоиерей Максим Козлов.

Мы говорили о том, как увидеть Промысел Божий в своей жизни, о церковной жизни в Москве в 80-х годах и о новой книге отца Максима.

В. Емельянов

— Здравствуйте! Это программа «Светлый вечер» на радио «Вера». В студии Владимир Емельянов и Алла Митрофанова.

А. Митрофанова

— Добрый «Светлый вечер»!

В. Емельянов

— Только что в издательстве «Никея» вышла книга с таким интригующим названием «Промысл — штука нелинейная». Её автор — протоиерей Максим Козлов, который у нас сегодня в гостях.

Прот. Максим Козлов

— Добрый вечер!

В. Емельянов

— Нашим слушателям, кто читает книги, напомню ранее изданные работы отца Максима: «Последняя крепость», «Мир и клир», «400 вопросов и ответов о вере, Церкви и христианской жизни». Очень хорошие, достойные книги.

А. Митрофанова

— Бестселлеры, что уж там!

В. Емельянов

— Можно и так сказать. Но просто всегда в присутствии автора очень смутительно человеку, про которого говорят такие вещи, и самому как бы не очень ловко.

А. Митрофанова

— Извините!

В. Емельянов

— Надо заметить, что сейчас, по пути на работу... Есть у меня по пути два книжных магазина, то есть надо немножко дальше проехать, — нету у них этой книги. В церковной лавке нашего Андреевского монастыря тоже этой книги нет. Но однако, успел я прочесть за сегодняшнее утро 100 из 272 страниц, получил невероятное удовольствие. Особенно от той главы, которая рассказывает о том, как вы с вашим приятелем на Павелецком вокзале в Музее траурного поезда отмечали Пасху, и всё такое прочее. Конечно, удивило, с какой нежностью вы пишите о своём духовном отце. И как вы потом огорчились и не понимали, куда, к кому и так далее. Моя личная рекомендация — как только вы увидите эту книгу, её приобрести и прочесть. Давайте для начала просто подумаем о том, действительно, а что такое Промысл.

Прот. Максим Козлов

— Хороший вопрос! Потому что, если спросить Гугл или Яндекс, они, во-первых, напишут с буквой «е». и даже предложат вам исправить запрос. Во-вторых, в качестве определения дадут промысел народный или промысел осетровых рыб, или что-нибудь подобное. В двух главных смыслах сейчас в бытовой лексике употребляют слово «промысел» — это народные промыслы и что-то такое там — охота, рыбалка — подобного рода занятия. В то время, как слово «Промысл» — это один из значимых терминов христианского богословия, который означает действие Божие в судьбах мира и в судьбах конкретных людей, направляющее их в соответствии с изначальным замыслом Божьим — вот мир по пути человеческой истории; человека ко спасению. Ибо Бог хочет каждому человеку спастись и в познание истины прийти, и достигнуть вечность.

А. Митрофанова

— Я прошу прощения! То есть это те обстоятельства, которые нам сваливаются на голову, вне зависимости от того, хотим мы этого или нет? Мы начинаем свою жизнь корректировать в соответствии с тем, что пытаемся выплыть из этих обстоятельств.

Прот. Максим Козлов

— Это те сцепления встреч, открытых дверей или, напротив, препятствий, нежданно случившихся вдруг разговоров, которые вносят коррективы в наши планы или, напротив, утверждают нас в когда-то принятых намерениях; или определяют на годы или десятилетия путь, по которому мы пойдём. Что, действительно, зависит не от нас, а приходит извне. И задачей верующего человека, задачей христианина и, впрочем, трезвого человека является попытка увидеть, в чём вот этот Промысл Божий в твоей жизни состоит.

А. Митрофанова

— Это не всегда бывает просто сделать, потому что у каждого из нас есть свои планы на собственную жизнь, и они, мне кажется, могут не совпадать с Промыслом Божьим о нас. И тогда, наверное, тоже что-то в жизни происходит. Не знаю, бывает же так, что Бог оставляет человека в покое, человек живёт своей жизнью, в принципе, живёт нормально?

Прот. Максим Козлов

— Это самое худшее состояние. Это, как правило, состояние тех, кого уже невозможно исправить. То есть пример состояния богача из притчи о богаче и Лазаре. Почему вот он так жил, как жил, без каких-то внешних происшествий? Да просто потому, что с ним уже сделать ничего было нельзя. Это состояние человека, которого, что кидай, что даже в стенку головой бить — он всё равно никак на это не отреагирует. Пока внутренняя чувствительность у человека, возможность этой динамики в нём сохраняется, а это бывает фактически с каждым, вот редко бывают такие совсем уж закостеневшие, «в окамененном нечувствии» — есть тоже такой термин богословский, аскетический, — люди, на которых эти импульсы, приходящие извне, никак не действуют. Просто импульсы бывают разной силы. Бывает тихое дуновение ветра. Бывает тоненькое прикосновение иголочкой.

В. Емельянов

— Бывает и колокол просто буквально!

Прот. Максим Козлов

— Да, бывает и колокол. Бывает, жаренный петух клюнет. Вот по-всякому, да.

В. Емельянов

— То есть это всё то, что, скажем, люди, далёкие от церковной жизни, называют знаками, там какими-то совпадениями, указателями?

Прот. Максим Козлов

— Ну да. Вот опоздал человек на самолёт, который должен был лететь, но не долетел. Конечно, можно сказать, что повезло. А можно постараться посмотреть на это поглубже. Но, кстати, расскажу одну историю в этой связи. Её нет в книжке, поэтому я...

А. Митрофанова

— Это не спойлер!

Прот. Максим Козлов

— Да, это не спойлер. История из семинарской жизни. Ну и как раз про сходную тему — про то, что такое чудо. Отвечает семинарист на экзамене, ну и переклинило его, не может он сказать, что такое чудо. Преподаватель, расположенный, в общем, к неплохому студенту, пытается ему помочь: «Молодой человек, вот смотрите, вот какое у вас послушание?» — «Я помогаю на колокольне звонить». — «Вот смотрите, вы залезли на колокольню лавры, и вот такое несчастное происшествие — поскользнулись, падаете с колокольни на лаврскую площадь. Встаёте, и всё — цел: кости целы, рёбра целы, голова цела, но только ушибся немножко, даже сознание не потерял. Это что такое?» Семинарист думает и отвечает: «Ну, это случай». Преподаватель: «Хорошо, случай. Но вот назавтра пошёл опять звонить, залез на колокольню, опять поскользнулся, упал, встаёшь — цел. Это что такое?» Тот дольше думает, пот вытирает: «Ну нет, это уже удача!» — «Хорошо. Но вот на третий день ты пошёл звонить. Залез на колокольню, поскользнулся, упал, встаёшь — ну ничего, зубы даже целы, кровь из носа не идёт. Это что такое?» Тот ещё дольше думает, отвечает: «Ну, могу сказать: это уже привычка!» Вот можно, конечно, не видеть и подобного рода случаев. Но, вообще, через такие внешние обстоятельства Промысл Божий пытается нам открыть глаза.

В. Емельянов

— Вот Алла хороший вопрос задала. Я его немножечко позволю себе развить: а как настроить себя, свои антенны, если можно так выразиться, на принятие этих сигналов, на внимательное отношение к ним? И вообще, способность их улавливать среди нашей вот этой повседневной жизни человека мирского, у которого полным полно забот, хлопот — у кого дети в школе, у кого из секции надо кого-то забрать. В общем, вот такая рутина ежедневная, которая засасывает. А надо, в общем, человеку эти сигналы получать и считывать их.

Прот. Максим Козлов

— Мне кажется, две вещи здесь можно каждому из нас, даже не возлезшим на Монблан духовности, реализовывать. Первое, это просто помнить, что мы реально говорим в словах молитвы Господней — главной самой молитвы: да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле. То есть реально стараться сообразовывать, исполнять не просто свою волю в этой жизни, но волю Божию. Второе обстоятельство — это когда с тобой что-то происходит извне, стараться не воспринимать это как случайность; и помнить, что не вчера, которое уже прошло, и не завтра, которое ещё неизвестно, будет ли, а сегодня — самый важный день в твоей жизни. И поэтому вот те люди, с которыми ты встречаешься по дороге на работу — это не случайно. Что почему-то в книжных магазинах вы не встретили книжки, которая нужна была к передаче. Может быть, сейчас не очень понятно, а потом вскроется.

В. Емельянов

— Нет, всё понятно даже. Там сейчас ремонт дороги, возле этого магазина «Дом книги». И там стоял конус, что типа запарковаться нельзя. И там ходил какой-то человек. Я уже было кинулся и открыл дверь, и хотел этот конус убрать, чтобы поставить машину буквально на пять минут. И вот он подошёл, говорит: «Всё, я не могу, потому здесь сейчас будут работы». Я говорю: «Дорогой, мне на пять минут буквально — наверх, быстро спросить книгу, и я уеду!» Всё, без слов вообще всё сделал, но книги не было!

Прот. Максим Козлов

— Но вот, допустим. Может быть, ещё какие-то выводы из этого потом в жизни сделаются.

В. Емельянов

— Сделаются, наверное.

Прот. Максим Козлов

— И вот если так сегодняшний день... А Евангелие нас побуждает жить сегодня, как главным днём нашей жизни: достаточно для сегодня сегодняшних попечений — «довлеет дневи заботы его». Так, глядишь, мы и сможем разбираться. На самом деле, не такие уж великие секреты.

В. Емельянов

— Вот очень хорошая фраз прозвучала, что это не великие секреты. Просто внимательно, да?

Прот. Максим Козлов

— Внимательно, внимательно! Не проживать сегодняшний день, как паузу, ничего не значащую, а как интервал между вчера и завтра. Ничего не значащий в твоей жизни, даже если это просто день отдыха или рядовой рабочий день.

А. Митрофанова

— Вы знаете, я слушаю вас и понимаю, что, в принципе, наверняка кто-то сейчас, пытаясь вникнуть, о чём мы говорим, думает: «Слушайте, но это же паранойя! Вот так вот во всём в жизни видеть какие-то знаки; всех людей, которых ты встречаешь, считать не случайными прохожими в твоей жизни; всех птичек, которые какой-нибудь хлеб клюют на асфальте, считать не случайными птичками — ну, вообще-то, это клиника неврозов, наверное!» Где грань, отец Максим, между здравомыслием и тем самым доверием, наверное, и упованием на Бога?

Прот. Максим Козлов

— Невротические состояния начинаются, вероятно, может быть, отчасти тогда, когда у человека нет своего волевого целеполагания. Когда вот он, на самом деле, вот этой целостностью личности не обладает, а живёт рефлекторно. Вот у него есть какой-то укол оттуда — вот тут укол голода, вот тут укол раздражения, вот тут ещё что-то, вот тут укол страха — как бы чего ни вышло, — и он на эти внешние раздражители разваливается. Если у человека внутренняя цельность — о, целомудрие, на самом деле, которое есть цельность личности, — если такое целеполагание есть, то он тогда будет не разваливаться, а вносить коррективы по курсу. Но вот ведёт штурман судно в океане, он же, принимая сигналы, не то что начинает кругами ходить и вообще думать: плыть ему в Антарктиду или не плыть, — он просто оплывает айсберг. Так и здесь.

А. Митрофанова

— Протоиерей Максим Козлов — настоятель храма преподобного Серафима Саровского на Краснопресненской набережной, автор книги «Промысл — штука нелинейная», которая только что вышла в издательстве «Никея», сегодня в программе «Светлый вечер» на радио «Вера». Собственно, об этой книге мы и говорим. Отец Максим, там у вас вообще огромное количество действующих лиц в этой книге. Это мемуары отчасти. Отчасти... не знаю, по-разному можно эти жанры назвать — там и святочный рассказ есть, и чего только нет в этой книге. Это сборник рассказов, коротких и не коротких, которые представляют собой такой калейдоскоп о жизни в 80-е, ну, наверное, отчасти...

Прот. Максим Козлов

— 90-е ещё годы.

А. Митрофанова

— 90-е годы. Я сейчас немножечко себе позволю... не спойлер, а тизер. Эта книга начинается с того, что вы вспоминаете Патриарха Пимена, Патриарха Алексия и ещё несколько очень известных и каких-то удивительных священников, которые в это время жили в Москве, проповедовали и выращивали людей фактически, в духовном смысле действительно выращивали, потому что за ними очень хотелось, судя по всему, людям расти. Сказано в предисловии, что эта книга адресована разным совершенно людям — и церковным, и не церковным. Вот я представляю себе, как не церковный человек открывает эту книгу, и там Патриарх один, Патриарх второй, потом, значит, священник: «Опять попы!» Вот в этом смысле, что вы хотите сказать, когда вспоминаете об этих людях, что для вас самое важное и сущностное о них, что важно знать, вообще-то, всем?

Прот. Максим Козлов

— Общий принцип, который я постарался — безусловно, об успешности судить не автору, — реализовать в этих отчасти, действительно, воспоминаниях, отчасти рассказах, потому что кое-что здесь есть литература — там есть сопряжения, конечно, не в этих персональных мемуарах, а в других частях книги, — это принцип, который некогда вот буквально в этих словах озвучил мне один очень значимый и дорогой мне священник. Он сказал такое: «Помни хорошее!» Вот по-другому словами старца Паисия Афонского, который говорил: «Имей благой помысел о людях, о жизни, обо всём!» Вот я постарался, не надевая розовые очки и не завышая до уровня святочного рассказа всего или только, безусловно, позитива в воспоминаниях, но тем не менее, главным образом вспомнить хорошее. Потому что я глубоко убеждён, что у каждого человека в жизни такое есть. На что мы в жизни и опираемся. У каждого из нас в жизни было и другое — негативное в самих себе и в окружающей действительности, немощное, по-человечески греховное. Но было и хорошее. И мне кажется, в наше время, когда такой огромный объём негативной информации со всех сторон и обо всём каждодневно выливается на каждого человека, вот это ощущение, что «я сейчас открою книгу, где будет вот такая интенция» — оно важно для любого человека — и верующего, и не верующего. Вот эта опора на позитивное в душе: в душе автора, в описаниях тех лиц, с которыми ты познакомишься — в конце концов это отсылает к позитивному в тебе самом. Что и было некой сверхзадачей.

В. Емельянов

— Как Алла говорит, что некоторые люди, открыв эту книгу, те люди, которые ещё не пришли ко Христу или на пути к Нему, или вообще не ищут Его, откроют и скажут: «Ну вот опять попы в свою дуду задудели!» Я должен заметить, что, во-первых, некоторые вещи написаны с едва скрываемой иронией, с очень большим чувством юмора.

А. Митрофанова

— Это правда!

В. Емельянов

— И если некоторые моменты просто ты прочитываешь с улыбкой, то в некоторых моментах ты, я не хочу сказать, что смеёшься в голос, но это радостно, это весело, действительно, и забавно. Но я хотел бы перенестись... И кстати, для тех людей, которые откроют эту книгу и скажут, что попы опять, наверное, вот эта часть нашего разговора, мне кажется, может показаться интересной. Вот там речь идёт о 70-80-90-ых годах в истории Русской Церкви. Это очень важный период, потому что это период если не явных гонений, то уж абсолютно однозначного зажима, заталкивания, как сейчас бы сказали «запикивания» на телевидении, на радио и всё такое прочее. В общем, Церковь — типа, есть памятники архитектуры, вот и хорошо. Мне хотелось бы остановиться на этом времени и напомнить нашим, может быть, молодым слушателям, а может быть, и рассказать — кто-то из них не знает, что, предположим, на Пасху невозможно было фактически попасть в какие-то храмы, например, в Богоявленский Елоховский, что были билеты, скажем; или в Новодевичий монастырь. Кто помнит фильм «Блондинка за углом», там очень хорошо это всё показано. О том, что были дружинники, потому что была такая комсомольская организация. И у людей могли быть очень серьёзные неприятности. Я, вообще, удивляюсь, как вы избежали таких неприятностей, потому что вы учились в МГУ, и знали люди о том, что вы верующий человек. Были дружинники, были вот эти... да и стукачи тоже были. Давайте поговорим о том, как существовало взаимодействие, что ли, между людьми в эти 70-80-90-е годы среди верующих людей.

Прот. Максим Козлов

— Я только сделаю маленькую поправку: всё же я здесь не пишу о 70-х годах, я не такой старый. Я крестился в 79-м году, и мне в 78-м году было 14 лет...

В. Емельянов

— Но они упоминаются, эти 70-е годы.

Прот. Максим Козлов

— Да. Фактически, то, что я помню — мои воспоминания о церковной жизни начинаются с самого конца 70-х и первой половины 80-х. Там, конечно, потом будет огромный перелом. Интервал интенсивности перемен, который в церковной жизни, отношения Церкви и общества, который прошёлся от начала 88-го до конца 91-го года, это в прежние, может быть, века за десятилетия бы столько перемен происходило. Действительно, был колоссальный слом. И я думаю, вот одно из счастья людей нашего поколения, что это произошло на наших глазах. Вот те, кто как бы пережил, кто уже был в Церкви, это у нас не отнять, это мы все помним, как это происходило. Московский университет первой половины 80-х годов, вообще наше общество — это такое интересное было образование. Опять же, для наших молодых слушателей скажем, что это время, когда у нас такая геронтократия была во главе советской власти.

А. Митрофанова

— Что это значит?

Прот. Максим Козлов

— Ну, это когда старички правили. Уже старенький вполне был Леонид Ильич. Там, в книжке, упоминается, что прилагательное «дорогой» в те годы чаще всего сочеталось с двумя словами — с именем Леонид Ильич. Вот если по частотности употребления в прессе посмотреть, то, без сомнения, все остальные отставали довольно сильно.

В. Емельянов

— Даже анекдот такой был: когда ему звонили, он снимал трубку и говорил: «Дорогой Леонид Ильич слушает!»

Прот. Максим Козлов

— Да-да! Но потом его коллега Черненко, его коллега Андропов — вот всё такие старые люди, которые очень недолго правили без видимых перемен советской страной. Но режим был, в общем-то, уже на излёте. Конечно, была идеологическая по-прежнему какая-то жёсткость: вот этот государственный атеизм, вроде бы строили какое-то коммунистическое общество, все эти съезды КПСС и прочее. Молодёжи, которая недовольна сегодняшним высшим образованием, напомним, что тогда, может быть, да, действительно, было 5 лет специалитета, а не 4 года бакалавриата. Но из этих 5 лет специалитета все вузы обязательно каждый год учили марксистские предметы: историю КПСС, то, что называлось марксистской философией — 2 года; то, что называлось политэкономией; то, что называлось научным коммунизмом. А специально страдательно были выбраны учащиеся университетов, педагоги и медики — они ещё учили дополнительно научный атеизм.

В. Емельянов

— Это я по своему старшему брату помню.

Прот. Максим Козлов

— Считалось, что они к людям выходят, и их нужно ещё и атеистически подковать дополнительно, кроме всех марксистских предметов. Ну и вообще, другой подобного рода лабуды в курсах высшего образования, занимавшей время, помимо всего прочего, в сетке часов, было огромное количество. Я уже не говорю про отвлечение на хозяйственные работы. Романтика картошки — всё это мило...

В. Емельянов

— У вас это ловко получалось, судя по воспоминаниям в предисловии книги.

Прот. Максим Козлов

— Да, это вспоминается здорово. Но всё же это минус месяц учёбы на протяжение, допустим, двух лет университетской жизни. Вот это всё было, не будем это забывать. Но при всём при том Московский университет, по крайней мере родной филологический факультет, был территорией некой свободы, большей, чем в целом по стране. А Москва была территорией большей свободы, чем какой либо другой, наверное, русский город, советский город, как тогда говорили, в силу просто особенного статуса, может быть. И поэтому, с одной стороны, сняли определённого рода правила игры — как бы никем не прописанные, но более-менее поддерживавшиеся. Если ты не примыкал к каким-то, упаси, Господи, диссидентам или не начинал вести какой-то слишком активной общественной деятельности, то, даже зная о твоих христианских убеждениях, от стукачей, которые действительно были; просто от того, что шило в мешке не утаишь; от регулярных не посещений каких-то мероприятий в пасхальные дни, в дни Страстной седмицы и так далее... на это смотрели сквозь пальцы. Потому что логика была как у всякого утомляющегося, такого тоталитарного режима. Да главное, чтобы тихо было, чтобы скандала не было. Ладно, пусть он доучится, а потом пусть кто-нибудь с ним другой разбирается, чтобы на моём участке не было скандала.

А. Митрофанова

— «На моём участке» — это многое объясняет!

Прот. Максим Козлов

— И это классическая логика всех смотрящих той поры.

В. Емельянов

— Я-то ещё подумал, что такие романтические очки у меня, несмотря на седины, не упали, что, наверное, были у отца Максима педагоги, которые, может быть, и сами где-то втихаря... А может быть, помнят тех ещё педагогов, у которых учились сами, которые были действительно церковными людьми...

Прот. Максим Козлов

— Это было, мы вспоминаем...

В. Емельянов

— А, оказывается, просто чтобы типа было всё тихонечко!

Прот. Максим Козлов

— Но это со стороны администрации! Я не могу сказать, что предмет... но, безусловно, на филологическом факультете рядом тогда были люди, которых можно вспомнить. Это и профессор Толстой, о котором Алексей Варламов в предисловии пишет, действительно, в те годы в пасхальные дни входил и обращался «Христос Воскресе!» к — не могу другое слово употребить — прибалдевающей от этого студенческой аудитории. В которой, впрочем, добрая половина знала, как ответить правильно, даже если не бывала в храме до того. Это и Андрей Вячеславович Козаржевский, о котором там есть история, такой известный просветитель, заведующий кафедрой древних языков исторического факультета, человек, очень много сделавший в те годы для такого христианского, очень деликатного именно культурного просвещения людей, приобщения их к христианству через величие христианской культуры. Другие люди — наши старшие коллеги, преподаватели, которые с разной степенью активности, но в общем, как минимум, внутреннюю симпатию и открытость к христианской жизни и христианской традиции показывали. Это, конечно, на гуманитарных факультетах МГУ было уже и тогда, отрицать этого не будем.

А. Митрофанова

— Отец Максим, а как вы туда поступили? Я поясню нашим слушателям, что когда я начала читать книгу, обратила внимание, как вы послушались вашего духовника, и вместо того, чтобы — вам, наверное, хотелось в семинарию сразу поступать, — он вас отправил в МГУ, сказал, что наступит время, когда Церкви понадобятся образованные священники. И вы пошли туда поступать, как вы сами пишете, особо не стараясь и надеясь, что завалите благополучно экзамен и придёте, скажете, что не получилось, не срослось. Алексей Варламов в предисловии пишет, что вы учились на классическом отделении — самом элитарном просто из всех отделений филфака, и филфак в то время был очень престижным факультетом. В то время как Алексей Николаевич Варламов — замечательный писатель, которого мы все очень любим и читаем, учился на отделении, которое преподаватели между собой называли «дубовая роща».

Прот. Максим Козлов

— Было дело.

А. Митрофанова

— Вот как вы, не стараясь... Я не знаю — одной левой или как, что, как вы туда попали вообще, как это возможно было?

Прот. Максим Козлов

— Но вот это история о Промысле Божьем, действительно. В жизни каждого человека есть какие-то видимые проявления Промысла Божия. Тут я не могу его не видеть, да. История была такая, но первая вообще очень любопытная. Когда я учился в средней школе, в классе пятом-шестом, вдруг заинтересовался древней историей, так получилось. Ну, бывает — интересны римляне, греки и так далее. И получилось тоже внешне совершенно случайно, абсолютно, если говорить так позитивистски, абсолютно необъяснимо. В жизни моей встретился человек, который действительно старше, учился в аспирантуре исторического факультета, который вдруг сказал: «А хочешь я тебя латинскому языку буду учить?» Я, не понимая, что это такое, сказал: «Да, хочу, конечно!» Я был в шестом класс, и мы стали учить латинский язык, а потом древнегреческий. Вот я так до конца школы... Тогда не было классической гимназии, тогда в среднем образовании это нигде не было распространено совершенно. Я более-менее прилично знал латынь, на уровне чтения авторов, к концу средней школы. Ну, и так, некоторые начатки древнегреческого, так, что мне потом было, конечно, легче учиться.

В. Емельянов

— Немыслимо! Ну, к концу школы мог нормально читать на латинском авторов...

Прот. Максим Козлов

— Но сейчас-то это нормально! Сейчас дети учатся в классических гимназиях, это даже широко распространённая практика.

В. Емельянов

— Это сейчас, а мы же про тогда.

Прот. Максим Козлов

— Да, тогда это был действительно довольно редкий случай. Другое дело, что к поступлению это не имело отношения — мы же не сдавали латынь и греческий, поступая в МГУ. Это было ещё до того, как я крестился. А уж когда пришёл в Церковь, крестился, стал в храм ходить, вот это у меня были какие-то мифологические представления о семинариях: вот это может пригодиться, там же все ходят, знают, чуть ли не разговаривают на латыни и на греческом. Восприятие семинарии как чего-то мифологически возвышенного, оно даже сейчас есть, а тогда это нужно помножить на сто раз было — что семинарское образование это что-то такое необыкновенное. Ну да, пригодится, хорошо — вот Новый Завет читать, я уже к концу школы худо-бедно, но немножко мог Новый Завет, Евангелие хотя бы на греческом читать. Но ничего такого не хотел, а хотел... В семинарию тогда не принимали без армии. Я и пришёл к духовнику, сказал: «Батюшка, всё, вот школу я заканчиваю. Что-нибудь, где-нибудь поработаю курьером или каким-нибудь грузчиком, сторожем, а потом пойду в армию, — мысль у меня такая была, — пострадать, проверить — серьёзно всё или нет. Ну, а после армии тогда в семинарию поступать». Потому что после вуза было... ну, вроде бы уже становилось возможно, но ещё очень сложно попасть в семинарию. Лучше было идти без высшего образования. И я очень надеялся на вот такое одобрение — это же правильное стремление было, хорошее, высокое — горение души молодого человека. И тут вышел полный облом, он сказал: «Нет. А родители чего хотят?» Я сказал, что родители понятно, чего хотят. У нас была тогда жёсткая конфронтация с родителями, они были тогда совсем других взглядов, но потом по милости Божией все пришли в Церковь... «Они хотят, чтобы я в университет шёл и всякое такое». — «Ну вот ты и иди в университет!»

А. Митрофанова

— Продолжение этой истории мы узнаем в следующей части программы. Здесь у нас протоиерей Максим Козлов — настоятель храма преподобного Серафима Саровского на Краснопресненской набережной. Отец Максим автор книги «Промысл — штука нелинейная», о которой мы сегодня говорим. Здесь также Владимир Емельянов, я — Алла Митрофанова. Буквально через минуту продолжим.

В. Емельянов

— Мы продолжаем наш «Светлый вечер» вместе с протоиереем Максимом Козловым — первым заместителем председателя Учебного комитета Московского Патриархата, клириком храма преподобного Серафима Саровского на Краснопресненской набережной. В студии Владимир Емельянов и Алла Митрофанова. Мы пригласили сегодня отца Максима в связи с тем, что только-только буквально вышла книга под названием «Промысл — штука нелинейная», которую выпустило издательство «Никея». Нам с Аллой удалось пока прочесть это всё чудесным образом благодаря всяким гаджетам, и всё такое прочее. Я сегодня в магазине перед нашим разговором не смог её купить, в два заехал — не было её. Ну, и мы продолжаем говорить об этой книге и, в принципе, обо всём том, о чём пишет там отец Максим. Но, естественно, интереснее, конечно, беседовать, хотя и читать её тоже невероятно интересно. Если кто заинтересуется — пожалуйста, приобретите. Я уверен, что вы получите удовольствие.

А. Митрофанова

— Можно, отец Максим, продолжение истории о вашем поступлении в Московский университет на филфак — в то время очень престижный факультет, на самое престижное его отделение — классическое. И как это было возможно? При том, что вы туда не особо-то хотели попасть.

Прот. Максим Козлов

— Да. Мне было сказано духовником туда идти. Я был мальчик гордый, но всё же не настолько наглый. То есть какие-то начатки церковности к этому моменту сформировались. Чтобы вот так вопреки воле священника пойти туда, куда я хочу, а не куда мне духовник говорит, это было понятно, что этого делать нельзя, что из этого ничего хорошего не получится. Но мера разочарования, наверное, и такого вот... что у меня в глазах он увидел... Он сказал: «Знаешь, Максим, вот придёт время, когда то, чему ты там будешь учиться, Церкви понадобится». И это был 80-й год, может быть, ещё 79-й, осень 79-го, когда представить этого было невозможно: вот тот же Леонид Ильич, Московская Олимпиада на носу, все вот эти съезды, всё... Какое...? Для меня казалось, что дорога закрывается, что вот я после университета... и вообще, пять лет терпеть всё это, все эти комсомолы, всё вот это — «Новая земля», «Возрождение»... всё это... читать эти книжки брежневские...

А. Митрофанова

— Ещё же «Новая земля» — точно!

В. Емельянов

— «Целина».

А. Митрофанова

— «Целина»-то ладно, а вот «Новая земля»...

Прот. Максим Козлов

— Ну, как всё это? Но вот такой наглости не хватило. Мысль была такая внутренняя, что я, конечно, буду поступать, но я же не поступлю. Я приду и скажу: «Батюшка, я не поступил! Но теперь-то вот можно в семинарию идти? Я сделал, как вы сказали!» При том, я не то что вовсе халтурил, не готовился — я готовился к поступлению как-то, но не то что кровь из носа, не умирал я этот последний год, как тогда школьники, случалось, себя до нервного стресса доводили. Там был и конкурс аттестатов, и чего только не было! Сейчас лучше поступать с ЕГЭ. Вот сейчас ругают, как сейчас дети поступают. У меня четверо уже дочерей в вузы поступили. Могу сказать, слава Богу, что поступают как сейчас, а не как тогда с этим конкурсом аттестатов, когда ты должен был за какую-нибудь астрономию или географию пятёрки получать — вот там дети умирали, — только для того, чтобы они у тебя средний балл повысили при поступлении. Чего только не было! Ну, и как-то стал сдавать, да. Ну, и сдал. Я не знаю, как это получилось. Был единый... на самом деле, не было никакого по отделениям конкурса, он на весь филфак был единый, кроме «русский язык как иностранный» идеологического отделения, где учился великий русский писатель Алексей Варламов, профессор Московской академии — в те же годы, что и я — Алексей Константинович Светозарский.

А. Митрофанова

— Он тоже там?

Прот. Максим Козлов

— Они все заканчивали «русский как иностранный».

В. Емельянов

— Вот эту «дубовую рощу».

Прот. Максим Козлов

— Все они должны были будущих студентов из Третьего мира — африканцев, вьетнамцев, кубинцев там — учить русскому языку, по замыслу этого отделения. Ну, немножко они, так сказать, в другую область стопы свои направили каждый, да.

А. Митрофанова

— Так совсем немножко!

Прот. Максим Козлов

— А я поступил на классическое отделение. Оно не было элитарным, Алл, оно было для страненьких такое отделение. Потому что, если на русском отделении можно было учиться, но при этом есть, пить, веселиться, общаться с девушками, иметь такую интенсивную студенческую жизнь — КВН-ы там, театры и прочее, — то классическое отделение было для людей таких, как я — то есть средних способностей — означало работу 19 часов в сутки. На сон оставалось 5-6 часов. Два древних языка, два новых, одновременно, плюс всякие семинары, то, сё. Это означало, что... вот 5-6 пар у нас было первые три курса. 6 пар — это ты приходишь уже не живой. А тебе нужно подготовиться — завтра задание по двум древним языкам, одному новому и ещё какой-нибудь семинар. Оставалось только поесть и спать. Так что, не потому, что мы были такие хорошие, а просто потому, что деваться было некуда, мы, как написано у Василия Великого, — «знали дорогу только в аудиторию, в библиотеку и в храм». Ни на что другое времени просто не оставалось физически!

В. Емельянов

— Зато серьёзное академическое образование!

А. Митрофанова

— А как же футбол?

Прот. Максим Козлов

— Ну да, футбол, да, футбол... Но была физкультура, я ходил... но там по интересам можно было записаться, и мы в футбол играли, да, конечно. Вот Лёша Варламов вспоминает... Я всегда болел за «Спартак» и мы ходили на стадион периодически, да, это было, ну, не часто...

В. Емельянов

— Причём он отмечает, что вы болели не у экрана телевизора, а прямо на стадионе! Теперь-то на стадион боязно ходить.

Прот. Максим Козлов

— Теперь я не хожу на стадион, а в те годы можно было ходить. Это была такая отдушина, действительно. Вот так началась студенческая жизнь. Я бесконечно благодарен кафедре классической филологии. Она привила это восприятие жизни как, главным образом, труда.

А. Митрофанова

— Это чувствуется. Но, отец Максим, получается, что слово «Промысл», которое у вас в заглавие книги вынесено, оно здесь, и вы сами это отметили, очевидно. Потому что, в принципе, чтобы поступить в МГУ, все знают, как это было. Это и сейчас-то сложно, тогда это тоже было очень сложно. Это нужно сидеть, завалившись книгами днями и ночами, забыв буквально обо всём. И вот так, как вы говорите, что, да, сдавал, как-то готовился — с таким вот отношением это, вообще, трудно представить. Я вспоминаю, как я поступала в институт. Это история тоже из ряда вон выходящая, когда, случайно проходя мимо, я подала документы в МГИМО. Без гроша в кармане, не имея в Москве никаких знакомых, имея только «Казанский» образ Божией Матери в одном из московских храмов, который я не случайно для себя открыла, увидела, упала на колени, поняла, что — ну а что мне ещё остаётся? И внезапно совершенно каким-то немыслимым образом, я сама не поняла, как это случилось, я оказалась в этом институте. Вот такие истории, мне кажется, может быть, иллюстрируют это самое слово, которое звучит как «Промысл», которое не всегда понятно бывает, что оно такое обозначает и как это работает в жизни, что это за штука хитрая. Но объяснить это рационально, наверное, действительно невозможно.

Прот. Максим Козлов

— Там есть несколько таких историй. Не хочется про себя рассказывать преимущественно, поэтому одну ещё, поскольку она больше с другим человеком связана. Вот в 80-м году я поступил. Из-за Олимпиада — но тоже внешнее стечение обстоятельств — там всё было сдвинуто по срокам поступления. Там общежития должны были освободить, мы сдавали позже, чем обычно в вузы поступают. Из-за этого, тоже каких-то, уже не помню каких, обстоятельств первокурсников мальчиков отправили на картошку, чего обычного не бывало сразу. Обычно старшие курсы отправляли. И вот там мы встретились с моим другом на всю жизнь — Алексеем Константиновичем Светозарским. Вот если бы мы не поехали тогда вместе, не было бы этого, мы почти бы наверняка не пересеклись. Человек с «классики» с человеком с РКИ встретиться на филфаке близко возможность имел только вот там. Там мы оказались в одном автобусе, жили рядом. И он мне так сразу активно не понравился, что просто я не мог его не выделить. Он такой был в тельняшке, с гитарой, такой разбитной, песни всякие пел собственного сочинения. «Но вот эта комсомолия, эти РКИ, они вот собрались, и их-то терпеть всех», — и ничего, потом стали на всю жизнь друзьями, нет у меня друга ближе, чем Алексей Константинович.

А. Митрофанова

— Когда читаешь вступительное слово Алексея Варламова, вы уж простите, что мы так часто сегодня поминаем, но это очень тонкая, как мне кажется, работа, подсвечивающая вашу книгу. Это предисловие заканчивается такими словами: «Есть в книге и горечь, и сокрушение, но не о том, что было, а о том, что сталось: о том, что все мы — и мир, и клир — не использовали все те возможности, которое открыло перед нами время негонений. И никто не знает, сколько оно ещё продлится». Про то, сколько оно ещё продлится, не будем сейчас говорить, а про то, что не использовали в должной мере это время негонений — что здесь имеется в виду? Вы, как пастырь, тоже разделяете эту точку зрения?

Прот. Максим Козлов

— Я, с одной стороны, понимаю, что ничего по-другому нельзя было сделать, как было сделано. Потому что, когда на грани 80-90-ых годов в Церковь пришли креститься, условно говоря воцерковляться, но очень условно, как-то прибегнуть к церковной ограде миллионы людей, при ещё тогда таком маленьком количестве храмов и маленьком количестве священников; каким-то образом вразумительно их христианизировать, то есть дать им какие-то начатки христианского взгляда на жизнь, было невозможно. Отказать им в крещении их, их детей и прочее, было тоже невозможно. И не сосредоточиться на том, чтобы открывать храмы, куда бы люди... там же были города, где не было ни одного храма. Вся территория нашей Родины восточней Урала состояла из вот таких регионов, где от города до города, вернее, от храма до храма могло быть 300-500 километров, где на область могло быть 1-2 храма. У нас на Сибирь было два архиерея к концу советской власти — на всю Сибирь. И там какой-нибудь Комсомольск-на-Амуре вообще никогда не знал храмов, как город был построен. Таких городов было много. Понятно, что это открытие и возобновление богослужебной жизни не могло не осознаваться, как главная тогда церковная задача — там духовных школ, монастырей и так дальше. Понятно, что из-за этого какое-то более глубокое сознательное, последовательное приведение к христианской вере, жизни во Христе людей, которые тогда потянулись к Церкви, не получилось. Потому что миллионы людей крестившихся... ну, сколько из них осталось сознательными православными христианами? Я не буду сейчас высчитывать в процентах, но мы сами понимаем, что явно не большинство, явно. И, может быть, неизбежно, но тот период первоначальный такого априорного позитивного отношения к Церкви, когда в конце 80-х можно было в любой аудитории привести человека в рясе, и о чём бы не было заявлено, собирались битком, стояли в проходах, слушать что угодно — священник будет говорить; вообще, посмотреть на то, какие священники бывают. Мы это время проехали и в полной мере, наверное,тех возможностей не использовали. Теперь значительно труднее. Теперь и такой безусловной симпатии, позитивного отношения к Церкви нет. И сейчас то, что тогда получалось вот так на взлёт, теперь получается большим трудом. Из-за этого экстенсивное развитие, на мой взгляд, не только на мой — мой взгляд, конечно, тут ничего не значит, — очевидно и объективно превышает интенсивное наполнение. Вот это то, о чём, но в других словах, но на мой взгляд, совершенно очевидно указывает нам наш Предстоятель теперь. Который всё стремится к тому, чтобы у нас вот это интенсивное внутреннее наполнение в Церкви возникло. Чтобы не просто вывеска, к примеру, — скажу о близком себе, — «Семинария», но чтобы это было действительно высшее учебное заведение, готовящее достойным образом пастырей, а не просто вот дом с вывеской. И так во всём.

В. Емельянов

— Протоиерей Максим Козлов — гость сегодняшнего «Светлого вечера». И мы говорим о книге, которая только что вышла в издательстве «Никея», которая называется «Промысл — штука нелинейная». Отдельно хотелось бы сказать о различных житейских историях, которые описаны в этой книге. В них достаточно откровенно рассказывается о всех аспектах вашей жизни, об этом говорится в предисловии. Вот у меня складывается ощущение, что такой откровенности не хватает сегодняшней церковной литературе — вот этой незалакированности. Насколько вам трудно давалось написание этих строк? Как автору, понятно, что не трудно. А как священнику? Что вот есть какие-то моменты, предположим, что, наверное, здесь надо было как-то поаккуратнее сказать, потише, может быть, не стоило акцентировать на чём-то там.

Прот. Максим Козлов

— Я так скажу: тут, конечно, довольно много ещё всего выкинуто, что не вошло в результате.

А. Митрофанова

— Вами или цензурой?

Прот. Максим Козлов

— Мной. Нет, не цензурой. Внутренним ощущением, что, может быть, попозже — там речь идёт или о людях живущих, или ещё что-то. Но с другой стороны, вот вы верно, Владимир, почувствовали — это моё тоже ощущение. У нас происходит некое такое как бы сужение церковно-публицистического журналистского пространства до некоторого круга тем, хороших, правильных, позитивных, добрых, вокруг которых, внутри которых все и говорят. Вот тебе милосердие, вот тебе богослужебные праздники, другие какие-то такие вещи. А дальше нельзя, потому что дальше там кто-то может обидеться или кого-то это затронет.

В. Емельянов

— Или наш авторитет принизит.

Прот. Максим Козлов

— Да. И это сразу у людей, которые хоть немного в теме и даже, может быть, не в теме, рождает ощущение — ну, картинка-то не до конца подлинная.

В. Емельянов

— Или слишком лубочная.

Прот. Максим Козлов

— Ну, не до конца честная — в этом смысле. И я попытался чуть-чуть совсем, но всё же расширить пределы вот этой мозаики, которую мы описываем, которую мы выкладываем, сказать: «Ну нет, не должны же мы вовсе так бояться, что скажут, что «а вы, как те плохие, которые...»». Всё же, на самом деле, от целеполагания зависит. Мне кажется, что если принцип, с которого я начал — принцип помнить хорошее, — он лежит, то не надо бояться говорить о разном в церковной жизни.

В. Емельянов

— Меня вот эта ваша незалакированность, честно говоря, и подкупила — почему я сегодня, практически не отрываясь, после того, как проснулся, как начал читать вот эти сто там с чем-то страниц и прочёл. Вот эта незалакированность — она не такая вседоступная откровенность, понятно, что вы держите дистанцию между собой, как священником, и читателем. Но тем не менее вот эти откровенные какие-то штрихи, мазки, я бы даже сказал, вот они подкупают, конечно, однозначно.

А. Митрофанова

— Отец Максим, а можно неудобный вопрос в связи с этим?

Прот. Максим Козлов

— Конечно.

А. Митрофанова

— А почему у нас сейчас так происходит в Церкви, как вы думаете? Что такие удобные, всем понятные темы, которые всем приятны, все с этим готовы согласиться — об этом можно говорить. А темы, какие-то чуть-чуть более-менее конфликтные, они начинают, так сказать: «Ой, давайте об этом лучше не будем! Ой, а это вот... ой, а давайте вот... а лучше — не надо! А как бы чего не вышло...» А почему вот эта интонация «как бы чего не вышло»? Откуда она?

Прот. Максим Козлов

— Тут много причин. Этому нужно отдельный эфир посвятить, если иметь смелость посвятить этому отдельный эфир.

В. Емельянов

— А давайте попробуем!

А. Митрофанова

— Давайте попробуем.

Прот. Максим Козлов

— Я бы так сказал: один из проигрышей, которые есть, информационных — то, что принципиально на... в какой-то степени, в разной степени критической по отношению к церковной действительности, темах дали вырасти людям очевидно антицерковным или ставшим таковыми, или борющимися с Церковью, или делающим своё имя на этом противостоянии, не сказав вовремя, честно, громко и без страха сами. А теперь вот возникает это: «Ну как же? Вот такой, такой, такой нехороший человек — редиска — вот об этом пишет, говорит. Что же, вы хотите с ним проассоциироваться?» А надо, с одной стороны, не замечать геростратов, потому что самое страшное для них, это когда их не замечают. С другой стороны, о том же говорить смело и не боясь. Вот сходная ситуация возникла когда-то с обновленцами в послереволюционные годы. Ими был поднят, наряду с очевидным безобразием, ряд тем, которые нуждались в проговаривании по отношению к церковной жизни. Но поскольку само проговаривание стало ассоциироваться с явно антицерковными и коллаборационистскими по отношению к власти обновленцами, то стало как бы невозможно, неприлично, непроговариваемо говорить о каких-то вещах, связанных с богослужением, с церковным строем, с отношением внутрицерковной организации и так дальше. Вот нам бы сейчас не допустить подобную динамику.

В. Емельянов

— А мне кажется, что это происходит. А вот в связи с чем: не кажется ли вам, что мы стали более трусоваты?

Прот. Максим Козлов

— И это тоже.

В. Емельянов

— Это ведь наблюдается не только, скажем, в церковной литературе и вообще, в принципе, в Церкви, это наблюдается вполне себе и в мирской жизни.

Прот. Максим Козлов

— А это от благополучия, от того, что есть чего терять, кроме своих цепей. Люди достигли каких-то... ну, статус, положение, ещё что-то — а вдруг чего со мной лично случится? Начальство поругает и вообще как-то у меня динамика карьерного роста затормозится.

В. Емельянов

— Это же засасывает ужасно обратно.

Прот. Максим Козлов

— Безусловно. И нужно прежде всего в самом себе с этим бороться. Вот я с книжкой этой немножко в себе с этим борюсь, с теми, что я всё же христианин, а не церковный чиновник в первую очередь.

А. Митрофанова

— Но вот эта формулировка «как бы чего не вышло», она, мне кажется,сегодня определяет очень часто риторику. Какие-то публичные выступления вот ею именно продиктованы, этой фразой. У нас, так сказать, все держитесь, всё в порядке, всё хорошо...

В. Емельянов

— Но денег нет... для вас.

Прот. Максим Козлов

— Дело сейчас даже не в этом. Дело в том, что это, как мне кажется, может привести к лицемерию, к тому, что люди же будут чувствовать, что что-то не договаривается, а в кулуарах всё равно говорят о другом, а на кухне всё равно говорят о другом. А мы, вообще-то, уже проходили этот период, это к хорошему не приводит.

В. Емельянов

— Нам-то не привыкать к этому.

А. Митрофанова

— Ну, я его не застала сама лично, но я много об этом наслышана, я понимаю, что это, к сожалению, такая тупиковая ситуация, то есть это лакировка действительности. А под лаком эта действительность начинает трещать по швам. И мне, честно говоря, вы знаете, я переживаю на эту тему, мне от этого больно и поэтому я и задала вам этот вопрос.

Прот. Максим Козлов

— Я, как мог, на него ответил. Применительно для меня — мне тоже некоторые люди говорят, что зачем ты это всё вот так, ты не думаешь, что кому-то может не понравиться упоминание таких-то тем, сюжетов или ещё что-то, а не повредит ли это. Да ладно, если всего бояться, то зачем жить-то, интересно?

В. Емельянов

— Вот мы сейчас поговорили немножко об этих временах. Я, например, очень хорошо помню, когда в нашем доме либо раздавался звонок, либо снималась трубка — а я живу совсем здесь неподалёку, — раздавался характерный звук (делает щелчок пальцами, изображая характерный звук), и было понятно...

А. Митрофанова

— А что это? Прослушка начиналась?

Прот. Максим Козлов

— Прослушка, да.

В. Емельянов

— И для меня, молодого человека, это как бы не особо сильно значило. У меня мама — доктор медицинских наук, в научном институте работала, и всё такое прочее. А я с друзьями очень свободно это обсуждал, потому что мне в 85-м году было 14 лет, в 86-м мне было15, соответственно в 87-м 16, и уже я понимал, что то, что нам рассказывают, предположим, на уроках обществоведения и то, что я вижу и начинаю сам понимать, что происходит вокруг — это, вообще, немножко разные вещи. Мы это совершенно спокойно обсуждали по телефону. Несколько раз меня родители осаживали: «Володь, пожалуйста! Вот во дворе вы ходите, вы можете говорить о чём угодно. Давай, пожалуйста, не по телефону, потому что ты же не один здесь живёшь!» Меня не ругали, мне не запрещали, но просто...

Прот. Максим Козлов

— Вот слушайте, у меня просьба к вам: мы сегодня рассказываем о книжке, можно я кусочек-то прочитаю?

В. Емельянов

— Конечно!

Прот. Максим Козлов

— Вот не из церковной критической действительности, не из лакировочной, а вспоминая те самые годы, когда зум мог раздаваться, но не про зум. Этот небольшой сюжет называется «Для изучающих философию»: «Мы должны были защищать дипломы, год 1985-й, когда летней Москве суждено было превратиться на три недели в город почти буржуазного благополучия, — это был Фестиваль студентов. — Но до всемирного мероприятия следовало её очистить от всякой лишней публики, и защиты проходили недели на три раньше обычного срока. Прочих же студентов отправили по домам и того прежде. Аквариум гуманитарных факультетов был почти пуст, даже над «сачком», — сноска: «сачок» — это место, где студенты сидели и даже, увы, курили, — не вился дым. Редкий филолог, историк, юрист погружался в лифт и спешил к себе на этаж. Буфеты были не столь пафосны в ту архаическую эпоху, как сейчас, лишь двойное кофе на пятом этаже поддерживало слабеющий мозг дипломников. С алкоголем же страна как только-только начинала бороться. В положенный час утра выпускники нашего специфического отделения классического собрались к кафедральной аудитории. Постепенно подъехали и наши учителя: вдова великого философа, которого в ту пору велено было числить по античной эстетике; знаток итальянского кинематографа, малодоступного широкой публике, и поклонник киников — профессор N; связующая нить времён, сама уже древняя, преподавательница римской литературы; философ-платоник — мой научный руководитель; языковед, заведующий дружественной кафедрой, и другие, рангом пониже. Не знаю, как сейчас, а тогда формально защиты считались открытыми. Я решил позвать одного из своих друзей, тогда музыканта, ныне врача, для моральной поддержки, ибо опасался за одну деталь своего диплома, малоприметную, но выйти могло по всякому. Дело в том, что в качестве диплома я разбирал один из трактатов Сенеки, в котором не раз употреблялось слово «Deus» (по латыни значит «Бог»). Я писал его в переводе с заглавной буквы. В том была доля юношеского максимализма, но и нечто от желания поступать не по лжи. Времена были, впрочем, не очень суровые, что в полной мере оправдалось на защите. Киник-профессор, он же парторг кафедры, возвысил глас марксистско-ленинской бдительности, но всё как-то ушло в песок, никто с ним не спорил, ну, и скандала произвести не дали. Друг мой, приехавший чуть позднее начала защит, предполагал, что с лёгкостью нас найдёт, но увы — пусты были коридоры обители гуманитарных знаний, бабушки-гардеробщицы остались далеко. Он пошёл на некий дым и обрёл на лестнице привлекательную — по его словам — девушку с толстой сумкой на плече, занимавшейся — ещё раз увы — табакокурением. Надеясь обрести в ней свою Ариадну, мой друг устремился к ней навстречу: «Девушка, выручайте! Где у вас здесь проходит защита филологов?» — далее он назвал нашу специальность. Ласково улыбнувшись, в ответ красавица ответила: «К сожалению, ничем не могу вам помочь!» — «Почему же?» — «Я не филолог, я философ». Ответ этот так поразил душу и разум моего друга, что не только во время защиты он вполне цинично и довольно громко предлагал проколоть шины кинику-марксисту, но и много лет спустя взор его теплеет, когда за рюмкой одного из тех самых напитков, батареи которых в одинаковой мере наполняют полки шкафов медиков и клириков, бойцы вспоминают минувшие дни. А как она, собственно, должна была ответить? Ведь не «я женщина-философ», полагаю, да и лосевский роман ещё не был опубликован. Кстати, ещё для одного слова, обозначающего род деятельности, трудно создать неологизм женского рода. Слово это «епископ»».

В. Емельянов

— Протоиерей Максим Козлов был сегодня в программе «Светлый вечер». Мы говорили о только что вышедшей в издательстве «Никея» книге отца Максима, называется она «Промысл — штука нелинейная». Будем надеяться, что она в самые ближайшие дни поступит в продажу в книжные магазины. В студии были Владимир Емельянов и Алла Митрофанова. Отец Максим, большое вам спасибо за интересный, содержательный рассказ!

А. Митрофанова

— Спасибо!

Прот. Максим Козлов

— Спасибо!