«Журнал от 24.10.2025». Арсений Федоров, Алексей Соколов

Каждую пятницу ведущие, друзья и сотрудники радиостанции обсуждают темы, которые показались особенно интересными, важными или волнующими на прошедшей неделе.

В этот раз ведущие Алексей Пичугин и Кира Лаврентьева, а также Исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов и заместитель Главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров вынесли на обсуждение темы:

— 80-летие Никиты Сергеевича Михалкова;

— Осмысление в кино переселения людей из деревень в города;

— Русская деревня — возможно ли возрождение?

— Слова Патриарха Кирилла о работе священников психологами.

Ведущие: Алексей Пичугин, Кира Лаврентьева

---

А. Пичугин

— Друзья, здравствуйте. Пятница, шесть часов вечера, и в эфире наш традиционный радиожурнал. Меня зовут Алексей Пичугин. Я очень рад вас всех приветствовать и рад приветствовать своих коллег. В этой студии сегодня — я напомню, что в формате нашего «Журнала», в этой программе мы рассказываем о каких-то насущных, новостных, личных поводах, о которых хочется поговорить и с вами, и друг с другом здесь обсудить эти поводы, и сегодня мы в таком составе. Заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров.

А. Федоров

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Моя коллега, ведущая программ Радио ВЕРА, Кира Лаврентьева.

К. Лаврентьева

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома».

А. Соколов

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Я напомню, что в каждом выпуске нашего «Журнала» участвуют наши коллеги из журнала «Фома», которые вместе с нами все, ну как мы тут фактически, не сказать, что единое целое, но большим таким, дружным, единым фронтом обсуждаем все самое интересное.

А. Соколов

— А я тогда, пользуясь случаем, хочу напомнить, что на минувшей неделе был день апостола Фомы, и хочу всех поздравить с этим праздником. И мы традиционно в этот день отмечаем, так условно, наш день рождения — нам исполнилось целых 29 лет, журналу «Фома».

А. Пичугин

— Мы вас тоже поздравляем.

К. Лаврентьева

— Мы вас поздравляем, да.

А. Пичугин

— А мне нравятся вот эти некруглые даты. Все привыкли, что юбилей, вот нам 30, и все: 30 — юбилей, поздравляем!

К. Лаврентьева

— А 29 будто бы хуже.

А. Пичугин

— А 29 действительно будто бы хуже. Во-первых. А во-вторых, ну вот мне нравятся вот такие незакругленные.

А. Соколов

— Ну я надеюсь, в 30 вы нас тоже поздравите, хотя вам и не нравится круглые цифры.

К. Лаврентьева

— Бурно. Будем надеяться, что поздравим бурно.

А. Пичугин

— А вы нас позовете отметить.

А. Соколов

— Да, обязательно.

А. Пичугин

— Договорились. Итак, друзья, давайте начинать наш «Журнал». Кира, какой у тебя сегодня повод к нам прийти?

К. Лаврентьева

— Неожиданно, да, я так готовилась, что меня не первой как бы спросят, но очень рада. На самом деле 80 лет Никите Сергеевичу Михалкову. Я думаю, что сейчас можно много где услышать этот жизнерадостный инфоповод.

А. Федоров

— Вот она, круглая дата.

А. Соколов

— Было бы 79, и Алексей был бы более расположен.

К. Лаврентьева

— Ну, понимаете, Никита Михалков — это же тоже эпоха. Поэтому 80 лет — это такая яркая дата, и все сразу вспомнили и свое детство, и фильмы, на которых росли, и самого Никиту Сергеевича. И желаем ему доброго здравия, и всего самого наилучшего, и всего самого хорошего. И сразу после этого выпуска будет программа с Вадимом Романовичем Легойдой, как раз посвященная юбилею Никита Сергеевича, его творчеству.

А. Федоров

— Ну там, наверное, поговорят об этом.

К. Лаврентьева

— Да, поэтому мы не будем сейчас углубляться в суть программы. Я хотела сказать о другом. Вы знаете, нам же действительно интересно, нам действительно важно говорить о том, что интересно лично нам. Мне, среди всего прекрасного, на мой взгляд, творчества Никиты Сергеевича, ближе всего фильм «Сибирский цирюльник». Не буду оригинальный. Я, естественно, очень много раз его смотрела, пересматривала, и некоторые монологи и диалоги даже...

А. Пичугин

— Широк фильм.

К. Лаврентьева

— Да. Как будто бы даже знаю наизусть. И, вы знаете, не так давно я показывала его детям, но показывала не полностью, потому что там есть все-таки сцены недетские, и там длительность фильма такова, что не каждый ребенок высидит. И он довольно такой многогранный, там много смыслов, он как пирог такой, многослойный.

А. Пичугин

— Надо, кстати, пересмотреть. Я его... 97-й или 98-й год, я уже не помню.

К. Лаврентьева

— Ты знаешь, с момента написания сценария до экранизации прошло 10 лет. По-моему, в 89-м написали сценарий, в 99-м он вышел, если я не ошибаюсь.

А. Пичугин

— Примерно тогда, да. И где-то тогда же я его и смотрел, естественно, многое я не помню. Надо, наверное, пересмотреть.

К. Лаврентьева

— Вот мы недавно его пересматривали, но я показывала детям вот какую сцену, где сам Никита Сергеевич Михалков совершенно блистательно сыграл Александра III. А напомню, что фильм как раз снят об эпохе Александра III. Точнее, действие происходит в 1885 году — как раз расцвет правления Александра III, со всей его вот этой славной историей правления, со всем масштабом его личности. И как-то Никита Сергеевич, как истинный монархист, очень глубинно прочувствовал образ императора и сам его сыграл. И там есть момент на Соборной площади, посвящение в юнкера.

А. Пичугин

— Это один из самых ярких моментов.

К. Лаврентьева

— Это очень красивый момент, его можно пересматривать отдельно. И когда мой папа покойный, Виктор Ефимович, был жив, он мне всегда говорил: Кира... А еще кассеты были, видеомагнитофон, кассеты. Он мне говорил: Кира, а включи мне сцену посвящения в юнкера, — где Александр III скачет на прекрасной лошади, где юнкера, вдохновленные, любящие горячо императора и Россию, стоят и ждут, и боятся пошелохнуться. И даже птичка прыгает по брусчатке, и ее слышно, эту птичку. И настолько вот торжественно, настолько вот эта тишина, она невероятно передает вот этот трепет русского офицера.

А. Пичугин

— Ну, скажем так, тут надо, мне кажется, с одной стороны, этому фильму очень присуща патетика, как и многому в творчестве Михалкова, патетика, такие грандиозные сцены. А с другой стороны, личность Александра III, она, конечно, масштабнее, чем парады и думы о России.

К. Лаврентьева

— Безусловно.

А. Пичугин

— Видно, что для Михалкова именно Александр III — такое яркое выражение русского императора. Во-первых, в 90-е, я вам напомню, что в конце 90-х про Николая II не было принято так говорить, до канонизации, всеобщего прославления Царской семьи — по-моему, все-таки 98-й год, да, сценарий писался еще раньше, было не принято, он был как бы выведен за скобки, и рассуждение о личности Царской семьи, она тогда скорее была в православных приходах, в патриотических кружках. Про Александра III, конечно, говорили больше. И, наверное, для российского общества конца 90-х именно образ Александра III был таким более выразительным, и таким же, каким впоследствии стал образ Николая II и Царской семьи, семьи последнего императора в целом. И да, ну кого еще мог сыграть Никита Михалков, и про какое время мог поставить фильм.

А. Федоров

— Да, но я, честно говоря, помню вот те моменты, когда так посмеивались некоторые, что вот, сыграл императора сам режиссер, как нескромно. Но, честно говоря, я действительно вот тоже, Кира, с тобой соглашусь, что если бы кто-то другой снимал этот фильм, то нужно было пригласить на эту роль...

К. Лаврентьева

— Никиту Сергеевича.

А. Федоров

— Никиту Сергеевича. Потому что, ну вот мне тоже он в ней очень нравится.

А. Соколов

— Он вписался очень органично.

А. Соколов

— Ну он там по крайней мере очень живой такой, а не шаблонизированный персонаж.

К. Лаврентьева

— Да слезы выступают, когда он говорит: любите русского солдата, берегите его, счастья вам, юнкера! И они разбивают эти свои бокалы, и это совершенно как-то вот...

А. Пичугин

— Я не поклонник творчества Никиты Сергеевича Михалкова. Вот вообще не поклонник. При этом вот можно я раскрою свою мысль?

К. Лаврентьева

— Тем самым нерв беседы нашей сегодня возрастает.

А. Пичугин

— Нет. Там есть один фильм у Михалкова, который он снял как режиссер, в котором он снялся сам, который для меня, вот в фильмотеке моей, где-то вверху списка самых-самых любимых фильмов — это первая часть «Утомленных солнцем». Это настолько трогательный фильм, в котором все возможные полутона выведены. Там никакой «Сибирский цирюльник», никакая «Неоконченная пьеса» нигде даже рядом. Это вот мое мнение. Ну, наверное, я имею право там любить какие-то фильмы, не любить какие-то фильмы, но вот «Утомленные солнцем», первая часть. Жалко, что вышли вторая и третья, для меня, по крайней мере, там просто на масштаб работа. Думаю, что сам Михалков, ну, у него какое-то свое мнение, которое он неоднократно выражал, и, мне кажется, ему даже ближе вторая и третья. Но вот он, может быть, и сам не понимал, какой, насколько прекрасный фильм он сумел снять в 94-м году, и, кажется, Оскар за него получил.

А. Соколов

— Да, получил. Это Оскар за этот фильм, да.

А. Пичугин

— Да, это фантастика. Как я, для меня тема этого периода и времени большого террора, она такая глубоко личная, не потому что как-то сильно затронула мою семью. Затронула, конечно, как и все то время, но она как-то очень сильно во мне отзывается. И образы, которые выведены, каждый образ, он настолько точно продуман. И насколько Меньшиков сыграл вот такого... Ну это просто фантастика какая-то.

К. Лаврентьева

— Ну Меньшиков вообще такой излюбленный, мне кажется, актер для Никиты Сергеевича. Как он играл главного героя в фильме «Сибирский цирюльник», тот же самый Меньшиков, как он перевоплощался, как он показывал свои разные стороны личности, характера, развитие страсти, вот буквально страсти, как чувство в нем просто отражено феноменально. Я такое видела только в книге Толстого, в «Анне Карениной».

А. Федоров

— Вы знаете, я чуть-чуть хочу, простите, повернуть разговор. Поскольку мы говорим о Никите Сергеевиче как о человеке, который вот в этих фильмах говорил — во-первых, то фильм «Утомленные солнцем», о преследованиях советской власти, о репрессиях; в этом фильме он говорит, в фильме «Сибирский цирюльник», вот о такой самодержавности. Но при этом есть фильм «Свой среди чужих, чужой среди своих» с гениальной музыкой, конечно...

К. Лаврентьева

— Артемьева.

А. Пичугин

— Да. И гениальными кадрами падения вот этой самодержавности в виде разрушающейся кареты. И это совсем другое, и там тоже это сделано гениально. И интересно, вот я всегда, когда смотрю этот фильм, для меня вот как соединилось в человеке — вот этот гениальный взгляд с одной стороны и гениальный взгляд с другой стороны.

К. Лаврентьева

— Кстати, очень классная мысль.

А. Федоров

— Насколько было это важно для тех людей, вот которые были представлены в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих». Вот эти люди, которые строили новый мир, для которых вот эти ценности были важны, их ценности выше, чем ценность золота и так далее. И они строили вот этот новый мир. И как потом Михалков смотрит на людей той же эпохи, и как раз те, кто строил этот мир, и как они его строили, в других своих фильмах. Вот иногда бывает, спрашивают у журналистов, с кем бы вы хотели поговорить и какой вопрос вы бы хотели задать. Вот у меня иногда всплывает такая мысль, что я бы хотел с Никитой Сергеевичем...

К. Лаврентьева

— Да, мы бы все хотели.

А. Федоров

— Поговорить о том, как у него вот это соединилось или переосмыслилось — вот этот один кадр с разрушающейся этой, разбивающейся каретой и фильмы, которые он делал потом.

К. Лаврентьева

— Но это очень круто. Потому что его же часто обвиняют как раз вот в каком-то таком вот однобоком восприятии, идеализации. А ты сейчас как раз и опровергаешь эту мысль, говоришь о том, что он может подсветить как с одной стороны, так и с другой какую-то проблему глобальную. Тем более как падение империи.

А. Пичугин

— Я люблю Михалкова актера. Вот практически, наверное, нет провальных фильмов, где играл Михалков. Возьмите хоть «Собаку Баскервилей», хоть фильмы из 90-х там, Балабанова — ну это просто вот...

К. Лаврентьева

— Я была маленькая, смотрела «Жестокий романс». И мне не хватало еще соображения понять, что Паратов — это негативный герой. И Никита Сергеевич настолько его скрашивает, что я очень долго думала, что Паратов — это положительный герой. Мы сейчас как раз перед программой вспоминали: «Я чуть, господа, на Ларисе Дмитриевне-то не женился!» И ты знаешь, ты это слушаешь, и он просто тебе вот этот образ русского барина — со всеми его усами, шляпами, и вот этим образом невероятно глубоким, он, конечно, даже в негативном смысле, даже вот в негативной роли, он все равно тебя покоряет.

А. Пичугин

— Сложно говорить о Никите Сергеевиче Михалкове в отрыве от всей династии, да, и поэтому для меня, конечно, тут великий режиссер Андрон Кончаловский. И один из фильмов, которые я всем всегда советую, которые немногие смотрели, он достаточно ярко, когда он лег на полку на 25 лет, когда он все-таки вышел, его многие посмотрели — это «История о том, как Ася Клячина любила, да не вышла замуж». Наверное, уместно об этом сказать в разговоре про Никиту Михалкова, потому что это все-таки династия. Это разные люди, разные режиссеры, разная оптика, все разное. Но так как это все одна семья, тут вот просто всем советую посмотреть фильм, в котором нет ни одного практически профессионального актера — два профессиональных и один полупрофессиональный из суздальского, кстати говоря, театра, любительского театра, а все остальные — это массовка, набранная в колхозах Горьковской области в середине 60-х годов. Потом вышла вторая часть, уже не такая успешная. Но вот первая, которая легла на полку — это практически, не практически, а документальные кадры из жизни колхозников, как мы это себе не представляем, в 60-е годы вот.

К. Лаврентьева

— Я прямо запишу сразу. Я его не видела.

А. Пичугин

— Никиту Михалкова с днем рождения.

А. Пичугин

— Продолжаем нашу программу, в эфире наш еженедельный «Журнал». Я напомню, что здесь мы обсуждаем самые для нас важные темы недели, которые могли быть в новостной повестке, могли быть у нас в жизни, в жизни наших близких, в жизни общества, страны, мира. В этом «Журнале» на этой неделе здесь, в студии, исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов, заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров, ведущие наших программ Кира Лаврентьева и Алексей Пичугин. Алексей, тезка.

А. Соколов

— Да, Алексей.

А. Пичугин

— Да, о чем?

А. Соколов

— А я бы хотел продолжить про Никиту Сергеевича Михалкова, но немножко в другом контексте. У нас тоже вышло несколько публикаций по поводу его фильмов, естественно, под юбилей, о котором сейчас мы так долго говорили. И в том числе один материал, я сам его писал для нашего канала «Академия журнала «Фома», и там в комментариях написали, почему же вы не сказали про фильм «Родня» Михалкова. И я подумал, что про этот фильм надо сказать отдельно. И даже не в контексте творчества Никиты Сергеевича Михалкова, а сколько в контексте того, что вы знаете, почему я его не вспомнил, когда говорил о михалковском творчестве? Для меня это не столько фильм, сколько какой-то удивительно важный источник исторический уже, и важное историческое свидетельство об очень важной, как мне кажется, не очень понятой эпохе того времени — 70-х, начала 80-х годов. Мы знаем, что не только Михалков про это снимал, есть еще несколько фильмов похожих. В первую очередь сразу скажем, что есть фильм «Белые росы», да, — вот это вот деревня, сменяющаяся городом, и совершенно сменяющийся образ жизни. И, кстати говоря, я посмотрел перед тем, как говорить, считается, что «Родня» — это трагикомедия. Безусловно, наверное, фильм так, но какая невероятная трагедия в этих комедийных фильмах запечатлена. Вот этот перелом второй волны урбанизации, как его называют, когда сформировалась вот эта вот квартирно-панельная вселенная, в которой выросло все поколение мое там, и последующие поколения.

А. Пичугин

— Давайте скажем про первую волну — это середина 50-х, начало 60-х. Население — простите, секунду статистики, сельское население и городское в РСФСР сравнялись в 58-м году, а в Советском Союзе в целом — в 61-м.

А. Соколов

— А вторая — это вот, собственно говоря, когда окончательно происходит этот перелом. И этот перелом, мне кажется, он нами до сих пор не осмыслен вот именно в каком-то глобальном социальном плане, культурном плане, в историческом плане, но и в чисто человеческо-отношенческом. Потому что когда у нас вот иногда пытаются апеллировать к разговорам о том, что надо бы вернуться к какой-то традиции, связанной с землей, когда говорят о том, что нужно вернуться массово вот к тому образу жизни, который был, а почему наши предки жили так, это еще не какие-то давние предки, а бабушки, дедушки — мы не понимаем, насколько этот перелом изменил вообще весь мир, потому что мы его до сих пор не осмыслили. И говоря о каких-то простых вещах, о том, что наши родители жили по-другому, другая была поведенческая модель, а почему нам мама передала вот это, а бабушка то, да, вот это все от родителей — мы вообще не накладываем вот эту матрицу. Прекрасно, кстати, в фильме «Родня» более интересно показано, чем в «Белых росах», именно как конфликт вот этой женщины, приехавшей из деревни, и вот этой дочери, которая уже живет в каком-то совершенно вот этом разрушающемся мире. И там не получилось показать, что вот деревня — это хорошо, а этот разрушающийся мир — это ужасно. Мне очень не нравится вот эта риторика, когда сейчас вот рассказывают о том, что вот, все будут жить в огромных человейниках, тут все бездуховно, а как бы нам вот сохранить вот то. То сохранить невозможно, та эпоха прошла. Единственное, что ну так вот, по-христиански, ты можешь что туда забрать — это уметь сохранить некую любовь, которая никуда не девается. Вот она приносит любовь в эту семью, и любовью эта семья в городе тоже может измениться. Ты можешь любить своих близких, живя в малогабаритной квартире. Дело не в этом совершенно. Дело в том, что просто вот те механизмы, которые там делали семью семьей, заставляли, не знаю, к многочадью вели раньше, они сейчас уже не сработают. Любовь останется, а вот то — нет. И мне кажется, что вот это очень важный исторический момент, который мы до сих пор не отрефлексировали. А ведь процесс-то все еще идет. Он тогда запустился, меняется уже третье поколение, каждое поколение по-новому все это воспринимает, и все равно в хвосте находится вот этот вот переезд массово из деревни в город. И я как человек, который всю жизнь занимается цифровыми медиа, конечно, должен рассказывать о том, что интернет глобально изменил нашу жизнь. Но и влияние вот этой вот урбанизации массовой не меньше, чем влияние интернета на нас. И это, пожалуй, сопоставимо с какими-то глобальными изменениями в жизни человечества, как там, скажем, коллапс бронзового века в древности. Мы еще даже не понимаем, насколько это сильно.

А. Пичугин

— Кстати, есть еще один хороший фильм на эту тему. Там не сразу может быть понятно, что про это, но, посмотрев весь фильм — детский фильм, детская комедия, называется «Деревня Утка». Кто-нибудь помнит его?

А. Соколов

— Нет.

А. Пичугин

— Да ладно, никто?

А. Соколов

— Все, я пошел смотреть.

А. Пичугин

— Я смотрел, я не знаю, сколько раз я в детстве смотрел, и уже будучи взрослым...

К. Лаврентьева

— Я опять записываю. Продуктивная программа.

А. Пичугин

— Показывал своим тоже взрослым знакомым, и все в восторге. На самом деле, это фильм Бориса Бунеева, одного из таких не очень известных советских режиссеров. Он там умер относительно недавно, в 2015 году, снимал с 50-х. А в 90-е он снимал рекламу, потом уже вообще ничего не снимал. Но он снял несколько нетривиальных фильмов, в том числе «Деревня Утка» — про маленькую девочку, которая живет у бабушки в деревне, и в деревне знакомится с таким каким-то коренным, безвозрастным мифологическим персонажем Шишком, который живет в стене дома. И вот они с ней там... А увидеть Шишка может только ребенок.

А. Соколов

— Фильм-сказка, 76-й год.

А. Пичугин

— Да, вот, спасибо. Ну, примерно, да. А «Родня» — 81-й, по-моему.

А. Соколов

— 84-й.

А. Пичугин

— 84-й. Ну, примерно одно время. Во-первых, родители хотят бабушку этой девочки перевезти в город, потому что деревня вымирает. А Шишок очень переживает, что она хоть его и не видит, и не помнит, что когда она была маленькая, она тоже с ним играла. Но Шишок-то помнит, и он очень переживает, что когда-то она уедет, и он совсем один в этой деревне останется. Она уезжает, его перевозят тоже в город, этого Шишка. Вернее, он переезжает в город, где он встречается с другими Шишками, которые уже давно эмигрировали вообще в Шотландию, еще куда-то, но когда-то тоже жили в русской деревне. И вот как потом они переживают вот этот переезд. Шишка играет Ролан Быков, там еще целая плеяда хороших актеров. Очень добрый фильм, но почему-то его никто не знает. Вот как многие фильмы Бориса Бунеева.

К. Лаврентьева

— Но благодаря тебе Леша, теперь, я думаю, многие узнали. Да и я сегодня например, планирую...

А. Пичугин

— Киновечер?

К. Лаврентьева

— Киновечер.

А. Соколов

— А я, можно, испорчу всем под конец этого блока одну интересную такую историю. Странный такой как бы маркер того, что мы до сих пор не поняли, что мы все переехали в город — это то, что в сказках детских до сих пор существует нарратив о бабушке, которая живет в деревне. То есть вот он повторяется: там бабушка в деревне, гостили у бабушки в деревне. Но для современного поколения детей...

К. Лаврентьева

— Непонятно уже, что это.

А. Соколов

— Это уже совершенно не так.

А. Пичугин

— Это очень хороший вопрос, Леша, потому что я вот не представляю, как это воспринимается. Ну, у нас вот всех здесь сидящих, наверное, вот у меня, например, бабушки с дедушками были городские жители, но при этом был дом, дача, деревенский дом, все равно поехать на дачу, они там жили...

А. Федоров

— Ну вот видишь, уже даже ты так формулируешь, я думаю, что наши дети примерно так же: к бабушке в деревню — это на дачу под Чехов там, условно говоря.

К. Лаврентьева

— Деревня — это ближайшее Подмосковье.

А. Соколов

— Да, какая там деревня.

А. Пичугин

— Ну в моем детстве все-таки деревня еще.

А. Соколов

— Нет, я сейчас понял парадоксально, что у моего ребенка это есть. Вот мы ездили в деревню, но это исключение скорее.

К. Лаврентьева

— Ну это счастье на самом деле. Вымирание русской деревни — это отдельная тема. Я сижу, молчу, чтобы ее просто не начинать сейчас.

А. Пичугин

— А что ты не начнешь? Вот сейчас небольшой перерыв.

К. Лаврентьева

— Начни!

А. Пичугин

— Нет, а я ее начну тогда, да. Все равно у меня как раз и запасено было. Я не совсем про вымирание деревни, конечно, буду говорить.

К. Лаврентьева

— Я с удовольствием с тобой это обсужу.

А. Пичугин

— Но эта тема будет вот красной нитью проходить, наверное.

К. Лаврентьева

— Вот вы знаете, я никогда не росла прямо в деревне и не понимаю, как это практически. Но я столько слышала, у меня вот как будто генетическая память. Мама моя росла в деревне у бабушки, бабушка ее очень часто забирала. Деревня настоящая, в Сибири, в Красноярске, в горах, называется Лопатино. Там совершенно невероятный какой-то русский дух. Там действительно колодцы, пруды, люди собирали ягоды, грибы. И, несмотря на советское время, были традиции празднования Троицы, Вознесения, Пасхи, расстилали там какие-то платки по траве, приносили какую-то снедь — то есть культура, целая культура.

А. Пичугин

— Я тебе даже отвечать не буду. Это там часть одного моего исследования, я могу об этом чуть подробнее. Вот после перерыва до меня речь дойдет, я про все про это могу рассказать.

К. Лаврентьева

— Интересно послушать.

А. Пичугин

— Потому что не только там это сохранилось. Но ты, пожалуй, наверное, единственный человек и один из немногих моих знакомых, у которых детство в том числе проходило в такой коренной деревне в Сибири. Потому что у нас у всех, пускай даже это не дача, а дача такая отдаленная, пускай это будет какая-нибудь Владимирская, Ярославская, Костромская область, но это что-то здесь недалеко. И многие это как дачу воспринимают уже сейчас.

К. Лаврентьева

— Да, Сибирь — это Астафьев, Сибирь — это писатели-деревенщики, это Енисей, это Саяны. Это какая-то невероятная свобода.

А. Соколов

— Нет, ну просто Костромская область тоже может быть совсем еще ого-го какая.

К. Лаврентьева

— Нет, ну их сложно сравнивать просто.

А. Соколов

— По своему опыту просто говорю, по опыту моих близких.

К. Лаврентьева

— Плюс Сибирь, не забываем, это место ссылки.

А. Пичугин

— Столыпинской ссылки. Но это же не ссылка, это столыпинская реформа.

К. Лаврентьева

— И очень много прекрасных, великих людей проводили время свое в Сибири. Поэтому, вы знаете, для меня вот это вымирание русской деревни — это такая боль. И я с трудом с ней справляюсь, особенно, кстати, когда туда приезжаю и вижу потомков моих прабабушек, бабушек или каких-то их друзей, как они в этой деревне просто дачки свои устраивают и приезжают туда хотя бы на лето, хотя бы огородик какой-то посадить. Уже спасибо, что они это все делают. И там есть кладбище опять же Лопатинское, где похоронены наши предки. И я вам скажу, что это, конечно, сакральное место — деревня. В ней Россия, в деревне.

А. Соколов

— Знаете, я вот, можно, наброшу, может быть, мысль, которую, не знаю, ты, может быть, ответишь мне потом что-то. Вот есть два фактора. С одной стороны, мне очень больно за утрату вот этой деревенской культуры, деревенского прошлого. Мне, как и любому человеку, который переживает за наследие своей страны, когда все что угодно разваливается, Леша, ты меня понимаешь, всегда больно. С другой стороны, мне очень не нравится постановка вопроса — может быть, я как городской житель думаю, — когда распад деревенского быта у нас соотносят с распадом какого-то, не знаю, человеческого, христианского отношения. Вот, мол, горожане, они какие-то все-таки бездушные, идут там среди одинаковых домов, к метро...

К. Лаврентьева

— Маленькие квартирки, маленькие души...

А. Соколов

— И стоило только ему переехать там из деревни куда-нибудь в Мурино или в Люберцы...

К. Лаврентьева

— Он сразу расчеловечился.

А. Соколов

— Он сразу расчеловечился. Вот этот вот посыл, он очень опасный. Во-первых, он оправдывает тех, кто расчеловечился.

К. Лаврентьева

— Он просто из деревни переехал.

А. Соколов

— Во-вторых, он подменяет внешние какие-то важные эстетические, замечательные, хорошие бытовые вещи тем внутренним, что человек может нести в себе где угодно, в каком угодно постапокалипсисе там, разрушении, он может оставаться человеком. А тут почему-то это привязывается именно вот к традиции, и к традиции такой сельской. И это не совсем правильно. Потому что нам надо двигаться дальше и думать, как нам вот в этих многоквартирных домах людьми оставаться.

А. Пичугин

— Хорошее замечание. Давайте мы сейчас прервемся буквально на минуту. Напомню, что в эфире наш традиционный пятничный радиожурнал, где мы рассуждаем о насущном — это какие-то новости, мировая повестка, российская повестка или наша личная. Мы хотим это обсудить друг с другом и с вами. По традиции здесь мои коллеги, ведущие, сотрудники Радио ВЕРА и наши друзья из журнала «Фома». Сегодня это исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов, заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров, моя коллега, ведущая наших программ, Кира Лаврентьева. Мы буквально через минуту в эту студию вернемся.

А. Пичугин

— Возвращаемся в студию Светлого радио. Друзья, напомню, что это наш пятничный радиожурнал. И здесь, в этой студии, заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров, Кира Лаврентьева, ведущая наших программ, исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов, я Алексей Пичугин. И я, позвольте, со своим, потому что оно перекликается с тем, что мы тут несколько минут назад обсуждали. Можно, я сразу ремарку про деревню сделаю. Потому что тут у меня есть небольшое исследование сейчас, связанное тоже с еще одной моей работой, и вот там мне пришлось как раз коснуться этого деревенского современного быта. И также еще, так как многие, наверное, про мою суздальскую историю знают, там тоже наглядно видно, что происходит с деревней. Но вот я в данном случае перестал быть романтиком. К нам часто приходят люди, которые скорбят по русской деревне, ушедшей русской деревне, думают, что можно сделать. Хорошо, что они думают, что можно сделать. Потом мне попадается огромное количество всяких роликов в социальных сетях, где «я купил дом в деревне, и вот теперь я его благоустраиваю» — это какой-то сейчас тренд, люди из больших городов покупают дома. Раньше это как дача рассматривалось, а теперь это какое-то этно, это примирение себя...

К. Лаврентьева

— Дауншифтинг такой, да.

А. Пичугин

— Ну, ты не будешь туда переезжать скорее всего. Ты будешь много времени там проводить. А может быть, ты из этого эко-отель сделаешь, как сейчас это называется. Может быть, это будет какое-то там место силы, куда ты с друзьями приезжаешь.

А. Соколов

— Нет, ну ты там можешь жить просто технологически, если ты удаленно работаешь.

А. Пичугин

— Ну или так, да. Но это никак не повлияет, естественно, на состояние деревни в целом. Это ты просто такой чудак для оставшихся местных жителей, который чем-то тут занимается зачем-то. Но у меня нет никаких надежд и иллюзий относительно деревни, она в Центральной России — да, она умерла. И это печально? Да, это печально. Можно ли что что-то с этим сделать? Наверное, нельзя, потому что исторический процесс, он растянут во времени. И уже в XIX веке становилось понятно до столыпинских реформ, что век центральной русской деревни, он короток. Потому что деревня всегда обеспечивала сама себя и какие-то окрестности. Мы там не берем средневековье, не берем там торговые взаимоотношения прошлого, они все прерваны, их уже нет, и их не вернешь и не надо. Но если мы посмотрим на относительно недавнюю перспективу — там на конец XIX века, начало XX, на дореволюционное время, мы увидим, что сельское хозяйство, оно, насколько возможно, сместилось на юг. Советская власть это практически утвердила. Конечно, в среднерусской деревне тоже работали колхозы, ходили трактора, вспахивались поля, но это было, потому что была вот такая экономическая система, которая позволяла, зачастую в убыток этому колхозу. Почему они, собственно, сразу развалились? Почему они развалились сразу? Потому что они экономически были неэффективны. Абсолютно неэффективны. Можно возражать, можно говорить, что это вот там перестройка, 90-е виноваты. Но ведь не развалились там кубанские, ростовские, даже те же владимирские...

К. Лаврентьева

— Нижегородские.

А. Пичугин

— В Ополье они далеко не все развалились, потому что там была, ну где-то вот там была возможность что-то сеять, выращивать.

А. Федоров

— Но вот здесь ты переходишь к такой теме. Знаешь, мне кажется, что здесь о смерти деревни можно говорить только в том контексте, если мы определимся, что такое деревня в этом смысле, и что умерло.

К. Лаврентьева

— А я хотела определиться, что такое смерть деревни. Все-таки, с понятиями, да.

А. Федоров

— Потому что если деревня — это домик, закрытый невысоким заборчиком и живущие рядом люди в таких же домиках, то это вполне может возродиться.

А. Пичугин

— А я до мировоззренческого еще не дошел.

К. Лаврентьева

— Это будет следующим письмом.

А. Федоров

— А если ты говоришь именно о том, что это место, где человек живет тем, что выращивает сам — ну, сейчас есть тоже такие места, где люди так собираются.

К. Лаврентьева

— СНТ.

А. Пичугин

— Нет, ну просто проблема в том, что деревня изначально, в той ее форме, в которой она существовала столетия — это именно про аграрную историю, это именно про крестьян.

А. Соколов

— Ну давайте определимся, что это определенная культура деревенская в первую очередь. Потому что мы не говорим там про агрохолдинги вот за МКАДом в двух метрах, где там, не знаю, какие-нибудь теплицы.

А. Пичугин

— Ну может и агрохолдинг быть, да, и там может сохраняться какой-то деревенский уклад жизни. Но просто если это будет просто коммуна айтишников, которые семьями живут в деревенских домах, просто пытаясь, простите за это слово, косплеить какой-то образ жизни — это невозможно распространить на всю страну. А на всю страну можно распространить только вот тот опыт, который был. Но только его не получится на самом деле, ну очень искусственно можно его будет поддерживать какое-то время, но потом он распадется. Потому что социальные, экономические, духовные, мировоззренческие, исторические, культурные — все это вот на протяжении XX века по разным причинам вымерло.

К. Лаврентьева

— Так, окей, Леша. Кто виноват и что делать?

А. Пичугин

— А не виноват никто, это часть исторического процесса.

К. Лаврентьева

— Что делать?

А. Пичугин

— Делать — не знаю, что. Мне тоже очень не нравится, что у нас, когда едешь по Ивановской области, ты можешь ехать 50 километров по редколесью, понимая, что это редколесье — бывшие поля, где было огромное количество деревень. И черные дыры, они никому не нравятся. Но как эти черные дыры вернуть в культурную составляющую там, в экономическую составляющую, пока никто не придумал. И я тоже про это не знаю. Но вот это факт. Вот Хрущев, Никита Сергеевич Хрущев, да, с 50-х годов до своей отставки проводил масштабное переустройство деревни. У них тогда был — простите за такой лекционный экскурс, — конфликт с Маленковым на разных уровнях. Потому что Маленков тогда фактически возглавлял правительство и фактически государство, и у них была борьба внутрипартийная, знаменитая. И вот один из элементов внутрипартийной борьбы — это был очень разный взгляд на будущее деревни. Маленков как раз предполагал сохранить деревенский уклад жизни, вкладывать в деревню огромное количество средств из союзного бюджета, чтобы ее поддерживать в том таком социокультурном виде, в котором она существовала. И, возможно, она бы в этом как-то выплыла и продолжалась со своими традициями. А Хрущев считал, что деревни надо превратить в агрогорода, то есть не нужны. Собственно, то, что до его отставки и начало происходить — укрупнение колхозов, слом традиций, превращение деревень в микроаграрные города. И, естественно, победив эту модель, она просуществовала какое-то время и благополучно умерла в центральной части страны. Извините за эту лекцию.

А. Федоров

— Да, Алексей попал на свою лыжню. Надо ее замести снежком и перейти на другую.

А. Соколов

— Надо вывод определенный сделать. А почему мы переживаем о гибели деревни?

К. Лаврентьева

— Это очень такой глобальный экскурс в жизнь русской деревни.

А. Соколов

— Вот смотрите, меня всегда, я когда-нибудь про это напишу, обещаю, просто у меня такая вот мечта есть. «Прощание с Матерой» — вот что там с ними происходит? Их переселяют на несколько километров от этой деревни, с острова на берег реки, где построили многоквартирные, небольшие, малоэтажные дома. И там вообще все замечательно. Их никто не убивает, никуда они не деваются друг от друга...

К. Лаврентьева

— Но какая трагедия, Леша.

А. Соколов

— Их не раскидывают на какие-то расстояния. В чем там трагедия? Я, честно говоря, вот у меня очень такое...

А. Федоров

— А в чем трагедия? Там большинство участников с радостью воспринимают это.

К. Лаврентьева

— Слушайте, ну трагичный дух вот этот, он есть, есть. Я помню, я читала, и я как-то глубинно понимала, что они чувствуют.

А. Пичугин

— Вот Молога. Помните, Молога, да? Затопленный город Рыбинским водохранилищем. Сейчас уже, конечно, эти люди, те, кто остались, совсем старики. А до где-то, наверное, года 2008-го, они каждый год ездили на то место, где была Молога, Рыбинское водохранилище. Это все переселенцы с затопленных территорий, которые очень тяжело это переживали.

А. Соколов

— Ну, это понятно, потому что это их детство и их память детская.

А. Пичугин

— Да. Хотя их переселили-то вот рядом. А Анор Тукаева, которая к нам часто приходит, знаменитая спасительница Крохино, и создательница этого вот уже теперь такого сообщества мощного, она говорит, что с переселенцами, ну что их из Крохино в Белозерск переселили — это как отсюда до метро, чуть дальше, но был сломан их мир. А это было позднее, чем Молога, чуть-чуть. Поэтому до сих пор достаточно много людей, которые родились в этих затопленных деревнях и посаде Крохино, они живы, но они не хотят про это говорить. И для них это боль, трагедия, и они ее замалчивают, потому что им очень и очень тяжело. «Владимирские проселки» — у Солоухина есть повесть такая, автобиографическая, он там описывает — простите, суздальская история. Есть там такое село Омутское рядом с Суздалем. Ну как, Омутское, оно в пределах видимости Суздаля. Вот ты стоишь в Омутском — и вот у тебя город Суздаль виден через поле. И он пишет, что очень многие из города переезжают к нам в деревню, потому что у нас село, потому что у нас строят, в местном колхозе им рассказывали, строят очень хорошие дома, и они аж из города переезжают. Три километра, но это абсолютно другой менталитет. То город, а это село. И вот как раз про то, о чем Леша говорит.

А. Соколов

— Ну, я вот понимаю, почему это трагедия для конкретных людей. Потому что это там действительно прошло их детство, это какая-то память, яркие воспоминания. Но я прекрасно отдаю себе отчет, например, что мой ребенок, он живет уже другое детство, не похожее на мое, и воспоминания моего детства, они для него, в общем, незначимы. И, может быть, в каком-то смысле это и хорошо. Потому что привязка к тем местам, которые исчезли, у него нет, у него другие. Вопрос, что для нас вот русская деревня сейчас, для тех людей, которые в ней не росли и никак с ней не связаны. Мне здесь сложно сказать. Вот, Кира, может быть, ты скажешь. Потому что я из такой семьи, у нас там много поколений заводских рабочих, еще со времен там первой, еще предпервой волны переселения в города дореволюционной, и как-то, видимо, я, может, не считываю что-то в этом вопросе.

К. Лаврентьева

— Слушай, я вообще против такого откровенного деления на славянофилов и западников, и никогда в семье своей вот какие-то конкретные такие деревенские идеи я не продвигала. Но есть такая история все-таки, и я ее вижу, она очень четко прослеживается в нашей семье, в семьях моих друзей, как генетическая память. С этим невозможно ничего сделать. Мы поехали со средним ребенком в Суздаль — там вот эти деревянные домики, там вот эти половицы, домотканые половички, вот этот скрипящий деревянный пол, вот эти печки. Слушайте, ну это вообще было, говорит: мама, пожалуйста, пожалуйста, давай мы будем вот чаще приезжать, давай мы будем вот все время где-нибудь вот бывать в таких домах. И я видела, что у него просто голод до этого, и это было с самого детства: какие-то деревянные там ложки, какие-то сундучки. Откуда это все берется? Не иначе как дух какой-то русский, понимаешь, передается.

А. Соколов

— Ну хорошо, я обещал, что каждый раз, когда будет до этого доходить, я буду говорить название города Солигалич, с которым связь у моей жены.

К. Лаврентьева

— Да, я ты это уже говорил даже в мою бытность. Приезжайте.

А. Соколов

— И как раз я человек, который с ним генетически не связан, я приезжаю и чувствую все то же самое.

К. Лаврентьева

— То есть, получается, есть это у русского человека, Леша. Даже если ты в городе вырос.

А. Соколов

— И да, и я понимаю, там есть определенная соль, определенная культура. И ее утрата, она, конечно, трагична.

К. Лаврентьева

— Душу-то греет. Душу греет очень сильно.

А. Соколов

— В любом случае, это часть нашей цивилизации.

А. Пичугин

— Душу греет музей. Потому что, если твои дети поживут...

К. Лаврентьева

— В реальной избе крестьянской...

А. Пичугин

— Конечно.

К. Лаврентьева

— Я все понимаю. Но тем не менее...

А. Пичугин

— Дольше трех дней.

К. Лаврентьева

— Это русская культура. И слава Богу, что это у нас есть.

А. Пичугин

— Для этого есть эко-отели.

К. Лаврентьева

— Эко-отели, да. Два дня потусовался и напитался.

А. Пичугин

— Для тех, кто очень... Хочешь — навоз греби. Хочешь — сено вилами. Такое тоже есть. Скотину корми. Ну вот можешь погрузиться на три дня.

К. Лаврентьева

— За лошадью убери.

А. Федоров

— Слушайте, да эко-отели ладно. Вот популярное сейчас слово «монастыринг» — значительно лучше это потрудничать, поехать потрудиться в монастырь. Я просто из своего детства это очень хорошо помню, как мы приезжали и действительно погружались в это прикосновение не только к природе, но и к духовным ценностям православным, когда ты и на службе побывал, и со священниками пообщался, и потрудился. И это все есть возможность по всей России приехать в монастырь на неделю бесплатно там, только потрудиться. Практически все монастыри так принимают. Действительно, у нас нет необходимости сейчас жить на земле. Раньше была необходимость, потому что земля кормила. Сейчас необходимости такой нет. Но вот это прикосновение к земле...

К. Лаврентьева

— Но есть желание.

А. Соколов

— Но мы же не по тому, что у вас хуже бытовые условия, скучаем, когда говорим о гибели русской деревни. О чем-то другом. Вопрос — о чем.

А. Пичугин

— Друзья, это наш радиожурнал. Традиционно по пятницам здесь мы собираемся, чтобы обсудить с вами и друг с другом насущные вещи, которые нас заинтересовали. Это может быть что-то глобальное или наше личное. Сегодня свои темы обсуждают здесь исполнительный директор журнал «Фома» Алексей Соколов, моя коллега Кира Лаврентьева и наш заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров. Арсений, твоя тема.

А. Федоров

— Моя тема. Сегодня у меня непривычно, обычно я начинаю, но сегодня я...

К. Лаврентьева

— Завершаю.

А. Федоров

— Да, ближе к концу получил слово. Я вот с письмами, опять я ими шебуршу. Но у меня две темы, так было заготовлено, и я, наверное, попытаюсь быстренько обе. Первая — я хочу прочитать письмо. У нас есть программа «Исторический час», которая по воскресеньям выходит в эфир, и ведет ее бессменно доктор исторических наук Дмитрий Михайлович Володихин. И вот есть письмо: «От души благодарю Дмитрия Михайловича Володихина за его „Исторический час“, все его передачи очень интересные...» Сокращаю. «Сегодня была очень тронута его рассказом о военном моряке Щедрине. До сих пор нахожусь под сильным впечатлением об этом человеке. Настоящая русская душа, настоящая любовь к своей родине, настоящий патриот». Это была программа у нас вот в прошедшее воскресенье как раз — о Григории Ивановиче Щедрине, вице-адмирале, прошедшем Великую Отечественную войну. И действительно очень интересный разговор. С одной стороны, вроде как неожиданно, что мы на Радио ВЕРА рассказываем о вице-адмирале советском, военном, но мы стараемся тоже о всех людях говорить, которые внесли свой вклад в историю нашей страны. Действительно получилась такая очень интересная передача. И благодарю наших слушателей за то, что они нам пишут, и Дмитрия Михайловича за эту программу. А к теме все-таки я хочу к другой. На прошлой неделе прошел, такой раз в два года проходит фестиваль «Вера и Слово», который Синодальный отдел по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ организует для епархиальных сотрудников разных епархий, православных СМИ — о том, как православным СМИ существовать в современном мире. Они дискутируют, общаются, обмениваются мнениями. И вот в первый день, я присутствовал в храме Христа Спасителя, Патриарх обратился к участникам этого фестиваля. И я для себя вот выделил такую тему, которую хотел с вами сейчас обсудить. Я даже прочитаю выдержку из этого обращения. Святейший Патриарх говорил: «Преодоление недоверия в информационном поле становится пастырской задачей. Священники, ведущие работу в социальных медиа, должны отличаться от психологов, так называемых тренеров личностного роста и, наконец, попрошаек всевозможного толка. Аудитория, внимающая славам священника, — это, простите за выражение, не рынок, на котором можно повыгоднее себя «продать». «В связи с этим, — говорит Патриарх, — меня удивляют и разочаровывают попытки некоторых священников переквалифицироваться в психологов-коучей и тогда уже без зазрения совести продавать свои услуги. Но ряса — это не спецодежда, которую в случае чего можно снять». Вот у меня здесь такой вопрос. Во-первых, мы часто обсуждаем у нас в редакции о том, как вот священники, которые... даже нам иногда пишет священник, говорит: можно я к вам приду, но как психолог, не говорите, что я священник. Это странно, как мне кажется. И либо просто священник, который еще и принимает как психолог. И мы всегда размышляем на эту тему, действительно ли может священник быть в храме священником, потом снять рясу и быть психологом. Или он может как священник иметь психологическое образование, которое поможет ему в его священническом служении.

К. Лаврентьева

— Окормлять людей.

А. Пичугин

— А может ли быть так и так? То есть вопрос тут, смотрите, еще какой ведь есть. О том, что говорит Святейший, как бы сложно поспорить. Потому что странно, когда человек становится психологом, но популярность свою строит на том, что он при этом священник. Но если это ему помогает в его пастырской работе, и он, соответственно, естественно, не берет денег, это его пастырская работа, но это становится ему большим подспорьем в общении с людьми. Но при этом он ведет какую-то частную практику, где он просто вот, соответственно, не говорит, что он священник.

К. Лаврентьева

— Мы с Лешей это много обсуждали, поэтому я сейчас сидела и вот махала ему рукой.

А. Соколов

— Слушайте, мы много обсуждали. Но мне бы уже не хотелось сейчас вот входить в этот вот...

К. Лаврентьева

— Болезненный спектр.

А. Соколов

— Режим, когда я здесь сижу в джинсах и людям, которые в рясах ходят, в отличие от меня, буду рассказывать, как им там жить, как им там решать свои проблемы. Потому что это служение, которым я не занимаюсь. Я хотел бы сказать о своем опыте, который у нас наболел. Потому что мы, как журнал «Фома», вот в 99% того, что мы делаем, мы, во-первых, стараемся, чтобы это было бесплатно. Да, сайт у нас бесплатный, у нас нет никаких подписок на соцсети там, наши подкасты и так далее. Но у нас есть журнал, и мы периодически предлагаем, как такой проект, который может нас поддержать, более сложный — это всякие курсы там образовательные про литературу, и про психологию в том числе. Для нас всегда, даже для нас как для издания, очень серьезный вопрос, брать за это деньги или нет. Потому что, с одной стороны, это позволяет нам создать больше интересного, хорошего контента — извините за такое слово, англицизм, да, профессиональный, но при этом не лишить людей основного материала. Мы продолжаем писать то, что пишем, мы продолжаем рассказывать о том, о чем говорим, мы плюс еще что-то в дополнение создаем. Казалось бы, все хорошо, по-честному. Но когда ты начинаешь этим заниматься, в какой-то момент времени ты начинаешь продавать, вот, и ты ловишь себя на том, что все начнет подчиняться продажам. А это невозможно, потому что ну это довольно такая искусительная и опасная вещь. И говоря, может ли такое быть, мы пока не нашли для себя модели, в которой мы могли бы остаться абсолютно честными для себя и там массово какие-то продукты выставлять на продажу, помимо нашего журнала «Фома», в одном контуре с нами. Потому что все равно мы понимаем, что покупают те, кто читают «Фому». И здесь такой есть специфический вопрос: а может, священник, например, не знаю, там, торговать при храме? Ну вот представьте, вот закончилась служба, он быстренько крест всем дал. Пока все не успели выйти, он уже выбегает — все же его знают, это же батюшка как бы, — и он там, я не знаю, помидоры продает.

К. Лаврентьева

— Или открывает психологический кабинет.

А. Соколов

— Пользуясь тем, что у него купят с большей вероятностью, чем пойдут на рынок к бабушкам.

А. Пичугин

— Ну это совсем нерелевантный пример, но, может быть, там не он будет продавать помидоры, а будет продавать кто-то из прихода, да, а деньги там...

К. Лаврентьева

— Чтобы прокормить приход.

А. Соколов

— Ну, приходится же так тоже делать, да? Мы же прекрасно знаем, что...

К. Лаврентьева

— А что делать, да?

А. Соколов

— Вот у меня знакомый настоятель, в принципе, и весь храм его содержит то, что кофейня, там пробка в Подмосковье каждые выходные, и они кофе продают и за счет этого храм содержат. Ну это другое, ладно, хорошо, там как раз случайные люди это покупают.

А. Федоров

— Мне кажется, что, в принципе, Святейший в своей речи, он и на этот вопрос ответил. Я просто не стал дочитывать, здесь есть еще такой фрагмент. Патриарх говорил: «Конечно, любой труждающийся достоин пропитания, — цитата из Евангелия, — и нет ничего зазорного в том, что — вот здесь он говорил к священникам, которые в соцсетях присутствуют, — нет ничего зазорного в том, что подписчики поддерживают священника пожертвованиями. Миссионерское служение требует больших временных творческих и материальных ресурсов — это аксиома. Но, — обращает внимание Патриарх, — хотел бы предостеречь пастырей от превращения в интернет-коммерсантов, забывших об ответственности за каждого подписчика». И дальше он сказал, что нельзя идти на поводу аудитории, стараясь всеми силами сохранить подписчиков. То есть получается, что есть опасность — на твой пример с помидорами и священником если перейти, то там если он просто продает помидоры, потому что он их выращивает и все знают, что батюшка хорошо выращивает этот овощ, и поэтому у него покупают. Но если к нему придут и скажут: батюшка, знаешь, если ты туда будешь добавлять вот этого, а потом еще подсыпать вот этого, помидоров будет больше, и тогда мы у тебя их будем покупать еще дороже, и тогда он начнет идти на это, чтобы повышать свои продажи, а еще иногда закрывать храм и не служить литургию, потому что ему нужно прополоть грядку, то это уже, конечно...

А. Соколов

— Я просто не хотел кого-то тут критиковать, я просто очень хорошо понимаю вот этот вопрос, потому что этот баланс всегда очень сложно выдержать. Я не знаю, как с этим отцы справляются, но вот нам, как организации, например, которая издает журнал, делает сайт, тоже всегда нужны, естественно, пожертвования, деньги и так далее. И вот выдержать этот баланс очень сложно, я прекрасно понимаю. И говорить, хорошо это или плохо — ну это просто риск. Надо понять, что это риск. Святейший, по-моему, об этом и говорит. Это риск, к нему нужно быть аккуратным. Кто-то с ним справляется. Мы знаем, там, может быть, даже благополучно справляется. Кто-то, к сожалению, не справился. Ну, а просто, мне кажется, что касаемо конкретно психологии — тут же не в целом, а именно про психологию, — это все-таки продолжение общесветской истории про то, что у нас в отрасли психологической помощи все в стране не слава Богу.

А. Пичугин

— В мире.

А. Соколов

— В мире, да. Ну, тут мне сложно сказать, я просто не знаю, какая ситуация. Но у нас явно много психологов, мало контроля качества этих психологов, сильно стремительно коммерциализируется отрасль психологии просто потому, что возник такой спрос, и он мгновенно рождает не очень качественное предложение. И, в принципе, мне кажется, что вот этот кризис, он чем-то разрешится. Может быть, падением доверия в целом к профессии, хотя ничего хорошего в этом не будет. Может быть, тем, что в какой-то момент времени государство в это вмешается и начнет жестко регулировать — такое тоже возможно. Может быть, само профессиональное сообщество придумает какие-то способы там. Но очевидно совершенно, что с психологией у нас сложности есть не только в церковной среде, а в мире в целом.

А. Пичугин

— Тут еще ведь важно, что многие священники идут заниматься психологией не потому, что я столько лет служил священником и теперь готов всем помочь, и я знаю человека изнутри и со всех сторон, но это же еще и банальная история заработка. Я что-то не вижу психологов среди настоятелей крупных и очень больших храмов.

К. Лаврентьева

— Слушай, Леша, ну у них род послушаний совсем другой. Как можно, с другой стороны, идти из-за заработка лечить человеческие души профессионально? Это довольно цинично звучит.

А. Пичугин

— Ну, а обычно что? Оставим просто священников. Вот психолог, да, обычный светский человек, который занимается психологией. И он ей занимается, в первую очередь, по призванию, потому что он хочет помочь или потому, что он может заработать? У всех разная мотивация, кто-то так, кто-то этак.

А. Соколов

— Ну и, собственно говоря, так же, как учителей и врачей, исключительно сверхмотивированных людей не хватит на то, чтобы закрыть все задачи здравоохранения и образования.

А. Пичугин

— Естественно. И ипотеку.

К. Лаврентьева

— Я тебе так скажу. Я пришла однажды к священнику, просто вот он нам всем знаком и как бы так вот служит в одном из московских приходов, пришла просто на исповедь. И он мне говорит: слушай, вот это к психологу, а вот это в разряд исповеди, поэтому давай просто грехи. Ты знаешь, меня это тогда покоробило. Потому что все-таки священник — я не прошу его решать какие-то мои там проблемы или сейчас устраивать психологическую консультацию на 45 минут, нет. Но извини, все-таки старчество и история развития священства тысячелетняя наша на Руси, она предполагает, что человек, он комплексное существо. И разделять вот эту психологию или образ греха, это очень странно, Леш, потому что они очень тесно переплетены. Дух, душа, тело, психика — это все очень связано. Ты не будешь этого отрицать.

А. Пичугин

— Ну, ты же понимаешь, что вот многие священники рассказывают, как к ним приходят люди, спрашивают там про какие-то финансовые вопросы, просят финансовых консультаций.

К. Лаврентьева

— Ну, это уже странно. Мы не можем это приводить как адекватный пример. И я просто при всем уважении, сейчас с тобой спорю, при всем уважении к твоему мнению. Но, Леша, ты пойми, что вот, например, мы можем, ведущие программ, какую-то свою собственную маленькую статистику подводить. И честно тебе скажу, что вот мы «Путь к священству» с Костей вели много лет. И священники — я тоже не хочу критиковать, как и Леша сейчас, никого, — мы не знаем, почему священники идут в психологи. Может быть, свои личные вопросы разрешить. Может быть, с матушкой какие-то проблемы. Может, действительно, кому-то помогать они хотят более профессионально, более глубоко. Мы не знаем. Но у меня сложилось впечатление, что священники, которые много консультируют как психологи, они очень сильно в это скатываются. И когда ты с ним общаешься, ты уже не понимаешь, что это священник, он для тебя больше психолог. Он и общается как психолог.

А. Соколов

— Понимаешь, проблема в том, что работа психологом — я сейчас, может быть, психологическим термином скажу, хотя я вообще ничего не понимаю в этом, но это очень ресурсная история для твоих собственных эмоций, для твоего собственного гуманитарной части твоей личности.

К. Лаврентьева

— Конечно. Это душевная часть, да.

А. Соколов

— Это не то же самое, что, не знаю, поработать таксистом или даже, не знаю, там диджитал-маркетологом каким-нибудь. Хотя это тоже высасывает. Но после того, как ты пробыл психологом, у тебя просто может не быть сил на исполнение какой-то другой работы, неважно там, священнической или еще какой-то.

К. Лаврентьева

— Точно. Еще один момент, да.

А. Соколов

— Вот в этом большая проблема психологии. И тут, конечно, нужно понимать, что всем кажется, что это человек, который просто сидит на стуле и слушает.

К. Лаврентьева

— Совсем нет.

А. Соколов

— На самом деле, это не так, этому надо отдаваться.

А. Федоров

— Ну, я вот сейчас чуть-чуть хочу обозначить, конечно, что мы... Тут, может быть, возникнет такое ощущение, что мы сели поосуждать и пообсуждать священников.

К. Лаврентьева

— Нет, ну это проблема просто.

А. Федоров

— Да, просто действительно это прозвучало из уст Патриарха, а значит, он, как Предстоятель нашей Церкви, видит в этом какую-то сложность.

А. Соколов

— По-моему, уже не первый раз Святейший об этом говорит.

А. Федоров

— Да. И может быть, нам даже непонятно. Но для него, как для человека, который более в теме, так грубо скажем, это становится проблемой все больше и больше. Не знаю, почему. Вот вы спрашиваете, почему священники идут в психологи. Но, наверное, это понятно, потому что это, казалось бы, такая смежная сфера, понятная для человека, который и так погружен в душевный мир людей, приходящих к нему. И, конечно же, понятно, почему там священник может после службы пойти в кабинет и принимать как психолог, потому что это действительно дает ему какой-то заработок. Но вот очень важно, наверное, нам, как мирянам, найти для себя какое-то отношение к этому. Потому что-либо ты приходишь к священнику, либо ты приходишь к психологу. А если ты знаешь, что этот психолог, он же еще и священник, как это влияет на меня, как на человека, к нему приходящего?

К. Лаврентьева

— Я просто знаю, что есть священники, которые как психологи раздают благословения, причем очень серьезные — развестись там или пожениться. Вы понимаете, это очень серьезно, это очень большая ответственность. Мне кажется, Святейший Патриарх и это тоже мог иметь в виду в своем предостережении.

А. Соколов

— Я бы хотел напомнить, что многие психиатры, например, не работают психологами, хотя часто приходится действовать в связке. И казалось бы, получи вторую специальность и скажи: я вас и так, и так обслужу. Но они отправляют к узким специалистам.

А. Пичугин

— Конечно. У нас часто путают.

А. Соколов

— То есть он говорит: это вот к психологу, а это вот там вот к невропатологу, а это психиатр. То есть они не пытаются совмещать эти специальности, вот клинические психологи, врачи там.

А. Пичугин

— Спасибо вам, друзья, за эти очень интересные темы. На этом время наше закончилось. Я напомню, что, как всегда по пятницам, в это время в эфире наш «Журнал», где мы обсуждаем насущные вопросы, которые нас волнуют — это может быть как что-то глобальное, так и наше личное, о чем хотелось бы поделиться или обсудить здесь узким кругом, но публично. Исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов, заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров, Кира Лаврентьева, ведущая наших программ, я, Алексей Пичугин, были сегодня здесь. Всего хорошего.

А. Соколов

— До свидания.

А. Федоров

— Всего доброго.

К. Лаврентьева

— До свидания.

А. Федоров

— Пишите нам.

---

Все выпуски программы Журнал

• «Журнал от 23.01.2026». Алексей Соколов, Алена Рыпова
• «Журнал от 16.01.2026». Алексей Соколов, Андрей Тарасов
• «Журнал от 09.01.2026». Алексей Соколов, Максим Печенкин