Закладка Павла Крючкова.

Поделиться

Иллюстрация М. Волохонской к книге Виктора Драгунского "Он упал на траву".

У писателя Виктора Драгунского, автора знаменитых «Денискиных рассказов», есть удивительная «взрослая» повесть под названием «Он упал на траву». В подцензурном виде история юного театрального художника, которого по инвалидности не взяли на фронт и он пошел в ополчение, – публиковалась в 1961-м.
В наши дни издательство «Самокат» открыло именно этой (ныне освобождённой от советской цензуры) прозой – «военную» серию под названием «Как это было».
Итак, холодная осень первого года войны, ополченцы всех возрастов под Москвой яростно роют окопы, отогреваясь поздними вечерами в избах деревни Щёткино. Наш герой только что угостил маленького хозяйского сына двумя кусочками сахару:

«…Я взял его под локотки, поднял эти полфунта ребрышек и посадил на колени. Он стал смотреть в окошко. Я понюхал его всклокоченную головенку. Пахло воробьями. Под моей рукой билось маленькое сердце, билось гораздо чаще, чем у меня. Мы сидели так с Васькой и молчали. Он пригрелся у меня на коленях, растаял, притих и, видимо, боялся, что я взял его ненадолго, сейчас снова уйду и оставлю его на весь день.

Поэтому он затаился, как мышонок, — не хотел спугнуть меня, боялся шелохнуться, чтобы не напомнить мне о моих непонятных взрослых делах. А я снова думал, что если я люблю этого Ваську и всех других, таких же, кто сиротливо сидит один на полу в грязи, у холодной печи, то чего же я здесь сижу, надо идти, идти, идти на большую войну и сделать что-то большее, чем я делаю сейчас. Опять заскрипела душа, заныла гордость, и долг застучал кулаком в сердце».

Отрывок из повести Виктора Драгунского «Он упал на траву» читал Илья Ильин; аудиозапись издательства «Вимбо».
Во время войны Драгунский, как и его герой Митя Королёв, был в ополчении.
Мне не с чем сравнить эту пронзительную, страшную и прекрасную книгу, между героем которой и мною, её читателем, не было никакого барьера, включая известное расстояние от глаз до поверхности страницы. Просто пока я жил внутри этого хромого, юного ополченца, которого предала московская актриса и полюбила деревенская девочка; на глазах у которого фрицы убили Серегу Любомирова и драгоценного друга Лешку Фомичёва, – всё это время я был там, со всеми ими.
…Я был внутри этих дней, – начиная от выхода Мити из дома до невероятно тяжелого возвращения его, измученного, полубольного – в насупленную, военную Москву, – в переполненном вагоне пригородной электрички.
И вот, в этот самый вагон, куда проводницы больше уже никого не пускали, вдруг вошел слепой старик, «лысая его голова была обнажена, водянистые серые глаза смотрели строго».

«…Старик все время что-то неслышно шептал, губы его непрерывно шевелились. Впереди него пробиралась крохотная девочка-поводырь. Она была в ладненьком, перевязанном веревочкой зипунчике, головка повязана платочком. В больших, наморщенных, синеватых своих руках старик держал каравай хлеба. Он прижимал его к груди.

Войдя в вагон, старик остановился и строго сказал что-то шедшей за ним проводнице. Она скрылась и быстро вернулась, протянув старику длинный и острый нож. Тонким и осторожным движением старик отрезал от буханки небольшую горбушечку. Он отдал ее девочке, и та подошла к первому из нас и протянула ему хлеб. Человек взял, а девочка тотчас вернулась к старику. Он уже ждал ее с новым небольшим ломотком черного хлеба. Девочка взяла ломоток и отдала следующему. Так шли они по вагону, старик и девочка, и оделяли голодных людей, и мы принимали этот хлеб с благодарностью, и грудастые проводницы стояли и плакали…»

В инструментарии литературных критиков немало ходов, терминов, образных сравнений. Я не рецензент, и то, что скажу – не рабочий образ. Но у повести «Он упал на землю» – есть душа, – чистая и бессмертная, как бессмертен подвиг тех подмосковных ополченцев 1941-го года.