«У стен Церкви» С.И. Фуделя». Священник Антоний Борисов

о. Антоний Борисов

У нас в студии был доцент Московской духовной академии священник Антоний Борисов.

Разговор шел о смыслах книги Сергея Фуделя «У стен Церкви», в частности, о том, в чем может состоять суть христианского подвига, кто такой «Темный двойник» Церкви и как с ним бороться, почему Литургию называют живой иконой Церкви, что значит быть святым, а также каким образом можно быть проводником Божиим.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных книгам, которые стоит прочитать Великим постом.

Первая беседа с епископом Переславским и Угличским Феоктистом была посвящена книге «Душеполезные поучения» Аввы Дорофея (эфир 23.02.2026)

Вторая беседа с протоиереем Павлом Великановым была посвящена книге «Трезвенная жизнь и аскетические правила: толкование правил преподобных отцов Антония, Августина и Макария» схиархим. Эмилиана (Вафидиса) (эфир 24.02.2026)

Третья беседа со священником Стефаном Домусчи была посвящена книге «Путь Православия» митрополита Каллиста Уэра» (эфир 25.02.2026)

Ведущий: Константин Мацан

---

Константин Мацан

— «Светлый» вечер на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья, в студии у микрофона Константин Мацан.

Мы продолжаем наш цикл бесед, который на этой неделе, на первой неделе Великого Поста, с началом которого я снова вас поздравляю, идет у нас в эфире, где мы говорим о книгах на Великий Пост, о тех книгах, которые священники, которых вы хорошо знаете, если слушаете Радио ВЕРА, рекомендуют прочитать, перечитать или просто провести с ними какое-то время Великого Поста как чтение, которое этим дням соответствует, созвучно.

У нас сегодня в гостях священник Антоний Борисов, доцент Московской Духовной Академии и Общецерковной аспирантуры, докторантуры. Добрый вечер.

Антоний Борисов

— Добрый.

Константин Мацан

— И говорить мы будем о книге, за выбор которой я Вам очень благодарен — это книга Сергея Иосифовича Фуделя «У стен Церкви». Почему именно она?

Антоний Борисов

— Спасибо, Константин, мне очень приятно.

Потому что, как мне кажется, эта книга как нельзя лучше соответствует тому молитвенному прошению, которое часто мы слышим во время Великопостных богослужений и призываем всей Церковью повторять дома. Прошение из известной молитвы Ефрема Сирина: «Господи, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего». Как мне кажется, книга Сергея Иосифовича Фуделя «У стен Церкви» как раз на этом самом стремлении и построена — стремлении никого не осуждать, стремлении не делать себя мерилом чужих жизней и доверяться промыслу Божию.

Константин Мацан

— Я недавно читал книгу из серии «Жизнь замечательных людей» про Василия Васильевича Розанова. Книга написана Алексеем Николаевичем Варламовым, ректором литинститута и замечательным писателем, нам всем хорошо известным.

И поскольку Сергей Иосифович Фудель входил в круг общения Розанова, особенно на поздних этапах жизни, когда Розанов жил в Сергиевом Посаде.

Антоний Борисов

— Так и Фудель тоже на Козьей Горке жил потом.

Константин Мацан

— Да, в 1919-м году, и у них были общие знакомые: отец Павел Флоренский, Сергей Дурылин, поэтому даже в биографии Розанова в паре мест сноски как-то в проброс проскакивают: «Сережа» — как раз имеется в виду Сергей Фудель. И мне очень понравилось, как просто и так очень тепло, но и точно Алексей Николаевич Варламов, когда нужно было какой-то эпитет Фуделю дать, сказал: «Один из самых замечательных людей XX века в России».

Действительно, такая судьба: три ссылки, страдания за веру — и какое-то не озлобленное сердце на всю жизнь.

Антоний Борисов

— Да, совершенно точно. Кажется, в воспоминаниях дочери Сергея Иосифовича можем найти такое описание отца, что несмотря на многочисленные испытания и тяжелую болезнь, она никогда не видела Сергея Иосифовича озлобленным. Видела грустным, но чаще видела радующимся радостью глубокой, не наносной, не показной, но тем не менее искренней, но, повторюсь, никогда не видела ожесточенным и озлобленным.

Константин Мацан

— У меня на эту тему есть и своё свидетельство, я его всё время воспроизвожу и никогда не перестаю, когда речь идёт о Сергее Фуделе — меня это поразило: у нас в гостях на Радио ВЕРА несколько лет назад была внучка Сергея Фуделя, и я спрашивал её о том, как, по её воспоминаниям, чем был вот этот такой принимающий, в глубоком смысле, смиренный характер Сергея Иосифовича, вот такой незлобивый, как кажется по его текстам, во всяком случае. Не каждому дано быть таким добрым, и бывают люди, у которых характер такой от природы, бывают люди, которые этого достигают самодисциплиной и неким духовным деланием. Я спросил Марию Николаевну Фудель: вот что это было в её деде — это было такое природное качество его характера, вот такая некая сдержанность, смиренность и принятие, или это было то, что давалось ему усилием? И она сказала: это давалось ему усилием, то есть это второе — это результат некоего духовного делания. Вот то, о чём писал Сергей Иосифович — он же это честно и к себе применял, или из опыта и писал, и не было зазора между тем, что он, в высоком смысле слова, проповедовал, и то, как он сам жил — вот это меня просто поражает!

Антоний Борисов

— Это действительно очень гармонично откликается с тем, что мы читаем в книге «У стен Церкви» в тех отрывках, которые касаются размышлений о сути христианского подвига, где Фудель совершенно замечательно, с позиции простого языкознания, указывает, что слово «подвиг» содержит в себе корень «двиг», то есть некое движение, сдвиг — говорит о том, что Царство Божие действительно «нудится», берётся силой, не в смысле какого-то предельного насилия над собой, но благого понуждения себя идти в нужную сторону именно за Христом, следовать в этом самом стремлении разделить страдания Христа, опять же, не в контексте какого-то фанатичного мазохизма, а в смысле со-страдания как приношения любви. И вполне я готов с Вами согласиться и признать, что в случае с Фуделем слова и дела не расходились.

Константин Мацан

— А вот Вы уже начали говорить предвосхищаемый вопрос о жанре этой книги, о её некоем общем пока облике. У Фуделя есть книги разных жанров: есть такие глубокие исследования святых отцов, путь отцов, есть чистого рода «Воспоминания» — так книга называется, это его, по сути, автобиография во многом. А вот жанр книги «У стен Церкви» чем для Вас специфичен?

Антоний Борисов

— В самом начале этой книги Фудель рассуждает о природе Церкви и говорит о Церкви как о тайне преодоления одиночества, и дальше развивает эту мысль, даёт Церкви характеристику: «Церковь как вселенская дружба учеников Христовых», и отрывки, заметки, из которых, собственно, состоит книга «У стен Церкви» — такое многоцветие, лоскутки, некоторые стромоты, из которых эта книга состоит, они, как мне кажется, все объединены этой самой мыслью о единении очень разных людей в пространстве Церкви. И Фудель здесь описывает очень-очень разных встречавшихся ему на пути священнослужителей и мирян, разных и по характеру, и по восприятию окружающей действительности.

Есть среди встречавшихся Сергею Иосифовичу и те, кто был верен митрополиту, будущему патриарху Сергию и так или иначе согласился с этой декларацией его лояльности советской власти 1927 года, были непонимающие — те, кто посчитал, что эта декларация является, в общем-то, предательством патриарха Тихона и первых новомучеников Церкви Русской; были те, кто как бы «сдался» перед лицом этой опустошающей советской безбожной действительности, как упомянутый Вами, Сергей, Дурылин, который принял священнический сан и служил вместе с праведником XX века отцом Алексеем Мечёвым, а потом оставил свое служение и старался как можно меньше общаться с теми, кто помнил его как священника. Но, поразительное дело, -никого Сергей Иосифович в этой книге не осуждает. Для него эти люди по-разному, но так или иначе стремились к Христу, стремились к свету. Они не были безошибочными людьми, не были людьми, которые во всем всегда были правы. Нет, это не так. Но вот эта характеристика — Церковь как вселенская дружба учеников Христовых -подразумевает то, что ты, называя какого-либо человека своим другом, соглашаешься с его «инаковостью», что он другой, не такой, как ты, потому что дружба — это как раз некое смирение перед самим фактом того, что этот человек от тебя отличается. И ты, если считаешь человека другом, сам себе запрещаешь этим человеком командовать, его под себя как-то подстраивать, заставлять его ходить строем, маршировать левой. Это все не про христианство, и это прекрасно чувствуется в книге «У стен Церкви».

Константин Мацан

— Знаете, да, Вы на такой важный момент обращаете внимание, очень такой теплый, согревающий: у Сергея Иосифовича в его текстах, даже как-то стало приятнее на душе, когда я, благодаря Вам, вспоминаю... Действительно, такая его черта, причем она проявляется даже в вопросах, требующих, казалось бы, строгости, например, когда в «Воспоминаниях» он говорит о русских богословах и философах, с кем он не может полностью согласиться, например, отец Сергий Булгаков. И удивительно деликатные слова у Сергея Иосифовича о том, что: «Да, может быть, отец Сергий Булгаков мог перейти какую-то меру богословствования в своей софиологии», а дальше такой вот поворот: «но не будем судить, потому что богословие должно быть смиренным, а судить еще не смиренных мы тоже не решаемся». Вот как точно и просто.

Действительно, это поиск области согласия со всеми. Есть люди разные, но мы не будем, как сегодня говорят, «гиперфиксироваться» на том, в чем мы не согласны, в чем мы, может быть, будем спорить. Давайте посмотрим на то ценное, что есть у нас общего, и на этом будем основывать нашу дружбу. А все остальное — зачем оно? Оно и так будет — все спорное. Важно брать и приветствовать то, что нравится, и то, что ценно.

Антоний Борисов

— В этом смысле рассуждение Фуделя напоминает мне отрывок, который приводит в своей книге об унынии отец Гавриил Бунге.

Как кажется, это отрывок из наставления Евагрия унывающему монаху. Когда Евагрий просит этого монаха посмотреть на небо и увидеть там облака, и попробовать этим облакам приказать поменять форму, изменить направление движения — и он, конечно же, говорит, что это невозможно. И Авва Евагрий в отношении других людей призывает монаха признать невозможность стать Богом и принудить людей быть теми, как тебе хочется. Да и вообще, насколько я помню, там следует вывод: «облаками следует любоваться, им не нужно приказывать».

Фудель понимает, что он слабый человек, он не способен остановить ход истории и те катастрофические изменения, которые наступили в России в отношении Церкви, общества в целом. Он видит это огромное количество жертв, принесенных, как писал отец Александр Шмеман, «во имя поющего завтра, которое предназначено явно не для всех».

И он понимает, что может надеяться только на чудо, с одной стороны, а с другой стороны, даже в этом искалеченном мире он по-прежнему ощущает присутствие Духа Божия. И в книге «У стен Церкви» мы находим краткое описание того, как Фудель остановился у кого-то в гостях в районе новостроек, и вот он смотрит из окна на этот ночной город, как на некий марсианский пейзаж, в этой комнате нет иконы, он стоит у этого окна и начинает молиться, он понимает, что даже в этом чуждом для него мире все равно присутствует Бог, он ощущает присутствие Божие даже здесь, поэтому уж чего, а уныния у Фуделя мы точно не находим.

Константин Мацан

— Вы начали цитировать какие-то фрагменты, которые, как кажется, Вам особенно в сердце откликнулись про то, что Церковь — это вселенская дружба, и, действительно, эта тема очень важна, и, несмотря на то что встречались Сергею Иосифовичу разные люди в жизни — и поминающие, и не поминающие Патриарха — сам он при этом раскола не поддерживал и сохранял верность Церкви, и когда это стало возможно практиковать более-менее нормальным образом, он этим воспользовался, он никогда ни в какие-то альтернативные истории не уходил.

Антоний Борисов

— Да, но при этом давал пристанище не поминающему архимандриту Серафиму (Битюкову), например, я считал его старцем.

Константин Мацан

— За что, отчасти, в одну из ссылок и отправился.

Антоний Борисов

— Но, видите, у Фуделя мы ощущаем какое-то поразительное признание местами неописуемой реальности Духа, который «дышит где хочет», и попытка представить себе границы Церкви как границы некой административной ответственности того или иного иерарха: наверное, для Фуделя такое представление если и существовало, то было вторичным. И дальнейший ход истории показал правоту Фуделя, потому что, когда состоялось прославление новомучеников и исповедников Церкви Русской в 2000 году, когда затем состоялось воссоединение с Русской Православной Церковью за границей, врачевание этого раскола, возникшего как раз, в том числе, и по причине публикации декларации о лояльности советской власти митрополита, будущего патриарха Сергия Старогородского, ведь в лике святых оказались прославлены, в том числе, и те люди, которые этой декларации не приняли, как, например, мученик Михаил Новоселов, который себя относил к катакомбной церкви. Дух действительно «дышит где хочет».

Это не означает, что мы должны вынести на транспаранты идеи экуменизма, который, кстати, был предельно не близок к Фуделю. Вот что-что, а экуменическое движение он в книге «У стен Церкви» осуждает. Хотя тут необходимо все-таки сделать оговорку.

Дело в том, что есть экуменизм и экуменизм, и подчас на тех межхристианских собраниях встречаются люди, которые, как мне кажется, будь Сергей Иосифович жив, вполне бы его порадовали своими мыслями, словами, поступками. Наверное, он бы не был так категоричен.

А в отношении раскола, да: в этом смысле очень знаковым является отрывок, посвященный некоей матушке Смарагде, про которую даже очень внимательный исследователь, как протоиерей Николай Балашов не нашел никаких биографических сведений.

Эта матушка Смарагда неоднократно появляется на страницах книги «У стен Церкви», в данном случае становится живым символом того, как важно сохранять единство Церкви в этих непростых условиях и бежать раскола. Эта матушка, очень-очень верующая, щепетильная в хорошем смысле монахиня, вынуждена была ходить на приход, где служил неверующий священник. Она это знала.

Константин Мацан

— Ничего себе!

Антоний Борисов

— Да, и на исповедь к этому священнику она ходила следующим образом. Сначала исповедовалась одна у себя в келье перед иконой святого Спиридона Тримифунтского, которого особенно почитала, а затем шла в храм на исповедь явную. И так она давала себе, прежде всего, урок смирения, урок, необходимый всем тем, кто допускал для себя идею раскола. Она полагала, что нужно смириться. Это не означает, что нужно поощрять такое духовенство. Нет. Но нужно в этих условиях смириться и не допустить раскола, потому что Церкви и так плохо. Еще одну рану наносить Церкви ни в коем случае нельзя.

Константин Мацан

— А в этом контексте, я просто сейчас не помню, звучат слова известные, Фудилевские, часто цитируемые:

«Церковный раскол есть не только глупость, но и гордость»? Не столько про административные границы здесь речь, а про состояние человека, который допускает мысль о расколе, об уходе в раскол, например.

Антоний Борисов

— Да, конечно, конечно. Потому что этот человек себя поставляет над другими людьми, начинает сверху вниз судить, и тем самым явно-неявно, осознанно-неосознанно замещает собой Бога, прежде всего в рамках своего миропонимания и ощущения Церкви. Это, конечно, большая беда, прежде всего, для самого этого человека.

Константин Мацан

— Какие еще слова, цитаты, мысли Сергея Фуделя в этой книге для Вас особенно ценны?

Антоний Борисов

— Конечно, про двойника Церкви.

«Темный двойник Церкви» — тоже сквозная мысль книги «У стен Церкви». И, в частности, Сергей Иосифович пишет следующее: «Видеть все надо: и веру, и неверие, и Церковь, и ее двойника. А Господь вразумляет, как поступать, каждое смиренное сердце». И дальше он приводит цитату, как он выражается, «некого француза», но отец Николай Балашов со свойственной ему внимательностью обнаружил, о ком идет речь. Это высказывание принадлежит писателю Бернаносу: «Потерять веру в факт первородного греха опаснее, чем потерять веру в Бога». Это означает следующее, что христианин ни в коем случае не должен быть «сиропно-сентиментальным» человеком. Быть христианином означает быть человеком храбрым.

И здесь опять мы находим пересечение мысли Фуделя с рассуждениями Аввы Евагрия, который пишет унывающему монаху: «будь храбрым, будь смелым, потому что только по-настоящему храбрый человек и может именоваться христианином».

Вот Фудель имеет эту глубочайшую внутреннюю храбрость не закрывать глаза на недостатки церковной жизни, не бежать от правды, которая иногда выглядит очень и очень некрасиво, травмирующе, трагично, но он видит и в этих проявлениях церковной жизни промысл Божий не в том смысле, что Бог творит зло, не в том смысле, что Богу это угодно, а в том смысле, что Бог даже самое отвратительное человеческое зло подчас способен обратить во благо, как в случае с подвигом новомучеников и исповедников Церкви Русской, которые, оказавшись смешаны с пылью этого мира, которые сами стали пылью, истребленные репрессивной машиной, тем не менее вышли победителями. Бог в конечном счете показал, на чьей стороне победа.

Константин Мацан

— Действительно, эти слова о «тёмном двойнике Церкви» Фуделя очень известны даже тем, кто не читал Сергея Иосифовича, потому что такие уже растиражированные, ну и хорошо, что растиражированные — это очень яркий образ. А не случается ли иногда так, что его понимают, может быть, не совсем в «фуделевском» смысле: его понимают как то, что надо не бояться идти на конфликт, обличать нестроение, но в этом нет того смирения, которое в то же самое время проповедует Фудель? Очень легко впасть в такое обличительство, в том числе и Церкви, увлёкшись обличением её «тёмного двойника». Что Вы об этом думаете?

Антоний Борисов

— Видите ли, Константин, мне кажется, что здесь, как нигде, работает известный принцип, озвученный Солженицыным — «жить не по лжи».

Я бы просто добавил некоторое окончание к этим словам Александра Исаевича — «жить не по лжи, а по правде Божией». Вот если человек начинает жить по правде Божией, то рано или поздно он сталкивается с этим самым тёмным двойником Церкви. Не в смысле обличительства, фанатичного стремления свою правоту доказать, а в смысле какого-то глубоко бытийного конфликта, когда ты оказываешься перед выбором: пойти по пути правды или согласиться на какой-то лукавый компромисс.

И здесь очень важно понимать, что мы не с людьми воюем, по слову апостола Павла: «Война наша не с людьми, не с плотью и кровью. Война наша с духами злобы поднебесной», с неправдой, с тьмой, которая изживается исключительно изнутри. Когда мы, не воюя с людьми, не вступая в конфликты, не устраивая расколов, тем не менее стараемся держаться света. Это означает в том числе и некоторое страдание, потому что мир, в плохом смысле, который возле лежит, мир, который в Церковь проникает, не терпит подобного. Но Бог завещал нам: «Не бойся, малое стадо», -поэтому бояться точно не нужно и нужно держаться этой самой правды Христовой, «жить не по лжи», самому себе хотя бы о себе не врать, ничего себе о самом себе не надумывать, не ставить себя на пьедестал какой-то праведности, образованности, начитанности и с этого пьедестала начинать судить кого-то — это всё нехорошо и неправильно. И ещё очень важно ни на ком не ставить крест в том смысле, что не спешить перечеркивать чью-то жизнь, чью-то личность, потому что Бог до последнего даёт нам надежду и возможность измениться. Во всяком случае, пример «благоразумного разбойника» об этом явно свидетельствует.

Константин Мацан

— Мы, напомню, говорим сегодня о книге на Великий пост. Всю неделю в часе «Светлого вечера» с восьми до девяти мы говорим со священниками о какой-то одной книге, которую они рекомендуют к прочтению или перечитыванию в дни Великого Поста, и отец Антоний предложил поговорить и обратиться к книге Сергея Фуделя «У стен Церкви». Мы продолжаем об этом говорить.

Так, а какие ещё важные темы? Что ещё в сердце откликается?

Антоний Борисов

— Мы в основном сейчас говорили о каких-то печальных вещах, но книга, на самом деле, про радость. Радость от Бога, которая, как, знаете, некоторый заряд, бывает, человека «прошибает» изнутри. Причём иногда это ощущение Церкви как какой-то общечеловеческой реальности, радости, возникает в самых неожиданных местах.

И мне очень понравился этот эпизод, описанный Фуделем о его поездке в метро, когда он видит маму, держащую на руках маленькую девочку. Эта девочка тянется в вышитой рукавичке к тормозному рычагу и вот-вот дотянется. И Фуделю нравится это наивное хулиганство, совершенно незлобивое. И тут он видит, что какой-то незнакомый, хорошо одетый москвич, ведь он подчёркивает «хорошо одетый» (видимо, сам Фудель не был хорошо одет), возможно, чиновник, возможно, обеспеченный советский гражданин смотрит на эту девочку, ровно так же умиляется, улыбается, их глаза встречаются. «Мы с этим человеком улыбнулись друг к другу не как чужие, но как люди единого и тоже на миг тёплого и чистого сердца. А это и есть Церковь».

Поразительно: ощущение присутствия единства во Христе в метро — этого единства, обретённого с каким-то совершенно незнакомым человеком. И вот эта радость, которая не зависит от осязаемого физического окружения, это радость, которая в жизни Фуделя себя проявляла неоднократно, чего только стоит его венчание в ссыльной комнате владыки Афанасия Сахарова с супругой Верой Максимовной, на тот момент Сытиной, ставшей потом Фудель, которая за своим женихом приехала в ссылку, разделила с ним тяготы этого ссыльного бытия.

Константин Мацан

— Меня поражал тоже, когда я читал биографию Сергея Фуделя, написанную отцом Николаем Балашовым и Людмилой Сараскиной, вот этот эпизод: первый арест Сергея Фуделя, его невеста — если я не путаю, они уже вроде бы собирались пожениться — но тут арест, увозят жениха, и, по-моему, будущая Вера Фудель советуется с мамой своей, что делать. И мама очень мудро ей отвечает: «Если он для себя был хорош до ареста, то что же изменилось после?» И она поехала за возлюбленным.

Антоний Борисов

— Да, и на свадьбе Фуделей присутствовали три архиерея: упомянутый владыка Афанасий Сахаров, владыки Николай Добронравов и Фаддей Успенский, но присутствовали потому, что тоже находились в ссылке.

Константин Мацан

— Да, вообще эта тема, о которой мы уже не раз сегодня говорили — о Церкви как о каком-то живом человеческом тепле, вернее, о том, что являет себя в таком живом человеческом тепле, каком-то глубоком взаимном понимании, меня тоже всегда у Фуделя эта тема поражала и как-то даже немножко укоряла, потому что есть у него такая мысль, что мы все немножко — а может быть, не немножко — индивидуалисты, и самое сложное — это стоять на службе и понимать, что мы не спасаемся поодиночке, и даже без этой незнакомой бабушки, которая рядом со мной, я не спасусь. Вот я без нее за Христом идти не могу, и вот так осознать свою какую-то «неабсолютность», свою нужду в другом, даже в этой незнакомой старушке — это вообще не так-то просто.

Антоний Борисов

— Совершенно точно, и у Фуделя этих слов нет, но, мне кажется, они абсолютно согласны с тем, о чем размышляет Сергей Иосифович — о Литургии как живой иконе Церкви.

Что такое Церковь? Как увидеть Церковь как тело Христово? Это, с одной стороны, Святые Дары, которые стоят на престоле — хлеб и вино, ставшие телом и кровью Христовыми — но не менее важно посмотреть и на тех, кто, принимая, вкушая тело и кровь Христову, становится сопричастниками Сына Божия и сопричастниками друг другу, потому что от одной Чаши мы причащаемся, в этой Чаше мы находим единство и со Христом, и друг с другом. И вот, после того как завершилось причастие, выходишь, благословляешь народ и говоришь: «Спаси, Боже, люди Твоя и благослови достояние Твое», — понимаешь, что вот, собственно, Церковь как тело Христово: всегда дробимое, но никогда неиждиваемое, неупразднимое.

И вот она, икона Церкви, состоящая из многих-многих очень разных людей, как некое соцветие, множество маленьких цветков, укорененных на одном живительном стебле Христовой благодати. Это очень важно помнить, что мы, если претендуем на какой-то индивидуальный подход в Церкви, требуем индивидуального подхода от Бога к нам, то вполне возможно, что мы себя тем самым ампутируем от этой самой живой, многоликой иконы Церкви как тела Христова.

Константин Мацан

— А вот такая связанная с этим тема про «монастырь в миру», или, как он говорит, «первохристианство», или «внутреннее монашество» — вот как бы Вы это объяснили, о чём это, нашим слушателям, которые, может быть, с текстом Фуделя ещё не познакомились, но теперь могут познакомиться после нашего разговора?

Антоний Борисов

— Насколько я могу судить, эту идею Сергей Иосифович подглядел у отца Валентина Свенцицкого.

У Свенцицкого тоже есть эти размышления о «монастыре в миру» — это, собственно, такая вынужденная форма существования православного христианина в условиях советских гонений, когда нужно было сохранять святыню веры в этих непростых условиях. Не в смысле сектантского отгораживания, горделивого укорения неверующего окружения, а в смысле оберегания света веры, тепла надежды, горения любви внутри себя через, в том числе, и несение тайного, сокрытого от других людей подвига аскезы. Когда ты не можешь проявлять свою веру явно, когда всё вокруг твоей вере сопротивляется, но ты всё равно веришь. Веришь и находишь приемлемые для этих условий способы сохранения и «возгревания» этой самой веры.

Одним из материальных проявлений этого самого «монастыря в миру» было, например, одеяло, которым архимандрит Серафим (Битюков) укрывался. Он делал вид, когда останавливался в доме Фуделей, что ложится спать, накрывался одеялом с головой и там тихонечко творил молитву. Казалось бы: что мешало этому человеку открыто молиться в доме верующих, согласных с ним людей? Но тем не менее он понимал, что сегодня он здесь, в относительно мирных и удобных для себя условиях, а завтра всё может измениться, и необходимо держать себя в такой духовной строгости. В каком смысле? Тренироваться держать удар, в хорошем смысле. Не желая никого наказывать и обижать, а желая хоть как-то суметь защитить огонёк веры внутри себя. Наверное, это про это.

Константин Мацан

-Интересно, у того же отца Валентина Свенцицкого появляется ли тема о «монастыре в миру» в послереволюционные годы, или она присутствует уже и раньше, и до революции?

Антоний Борисов

— Она встречалась, если не ошибаюсь, в «Диалогах». Собственно, уже «Диалог верующего и неверующего», то есть это послереволюционные годы.

Константин Мацан

— Интересно, а как Вам кажется: сегодня у нас нет советских гонений, и храмы открыты — значит ли это, что идея «монастыря в миру» и всё, что с ней связано, уже не востребовано?

Антоний Борисов

— Я бы не взял на себя ответственность как-то так громко рассуждать о содержании дня сегодняшнего и о знаках грядущего. Если говорить о каких-то универсальных вещах, нам поможет рассуждение мученика Устина Философа, который жил в очень непростые для себя времена, но в «Послании к Диогнету», язычнику, пишет следующее: «Мы живём на земле, но мы граждане неба». В том смысле, что наше духовное делание строится на стремлении жить по правде Божией. Поэтому «монастырь в миру», вот этот «внутренний монастырь», выстраивание некоторых, в каком-то смысле, оградительных сооружений для того, чтобы изнутри не распасться, не развалиться, не испортиться, наверное, это важно для любого времени, более мирного-менее мирного.

Константин Мацан

— Я почему задаю этот вопрос про сегодняшний день? Мне вспоминается одна из фраз из Фуделя, когда какая-то матушка, монахиня, тоже в советские годы, говорила ему про христианство «на торжке», что хорошо быть в келье монахиней, а ты попробуй пойти на базар, на торг, живи обычной жизнью среди людей, не в общине церковной. И оставайся посреди базара внутри себя христианином, следующим за Христом, ни в чем его не предающим, храни этот огонек веры и живи по вере. Это сложнее. И это, кажется, еще один аспект этого «монастыря в миру», не только как некая именно община, что, безусловно, важнейший момент для Фуделя и вообще для церковного человека, то, о чем мы сказали — это общение единоверцев у одной Чаши, если даже невозможно Литургию совершать — это общение в молитве.

Но человек, оказавшись одиноким в какой-то ситуации, изолированным, и он может внутри себя быть в этом «монастыре в миру».

Антоний Борисов

— Да, только не «торжке», а торчке.

Константин Мацан

— Торчке, да, торчке.

Правильно, да.

Антоний Борисов

— «Матушка Смарагда говорила про себя: «Я нерадивый монах, и спасаться мне нетрудно: на работу не хожу, сижу себе в отдельной келье, в покое четками помахиваю, а вот ты пойди спасись на торчке среди мира, как все другие живут. Так что „монастырь в миру“ есть христианство на торчке. Звучит неблаголепно, но так, как есть». Да, это еще и про храбрость внутреннюю. — не бояться быть «белой вороной».

Не в том смысле, что я такой чистенький в белом пальто, я сверху вниз вам тут буду указывать, как вам жить. Нет, это про умение, стремление быть не как все, в смысле, не желание идти путем пороков, грехов, неверия и лукавых компромиссов с совестью. Да, быть «белой вороной» — это правда — жить «на торчке» в этом смысле.

Константин Мацан

— А я сейчас Вас слушаю и думаю, что, может быть, в каком-то смысле у Сергея Фуделя, у него этих слов, как кажется, в такой формулировке нет, но мы сегодня об этом можем размышлять, что «монастырь в миру» — это форма еще некой свободы от обстоятельств, от ограничений внешних, материальных, общественных, то есть нет такой ситуации, таких условий, в которых ты бы не мог оставаться христианином по-настоящему.

Антоний Борисов

—  Да, это, конечно, про внутреннюю свободу и про доверие Богу, потому что «монастырь в миру» — это монастырь, который всегда с тобой, а ты всегда в нем, и это очень напоминает на самом деле евангельское учение о доме Иисуса. Помните этот вопрос апостола Петра: «Господи, где Ты живешь?», и Христос ему отвечает: «Ну, пойдем, посмотришь», — и куда они приходят? Они же не приходят ни в какое жилище, ни в какое строение. Вопрос Петра заключался в следующем: «Равви, (Учитель) где Твоя школа? Мы туда придем и будем у Тебя учиться», а Христос их приглашает в путешествие, которое длится вот эти три года, и школа Иисуса, дом Иисуса — это жизнь как таковая, это те встречи, которые Христос переживает, те беседы, которые Он ведет, те чудеса, которые Он осуществляет, и свидетелями всего этого являются апостолы, и они научаются жизнью Христовой как таковой. И, собственно, и Фудель, при всей сложности своей жизни, как кажется, не боится, есть какое-то доверие Богу, стремление за Ним следовать и учиться.

Поэтому он как раз в этой книге «У стен Церкви» вспоминает о том, как с иконы Троицы были сняты оклады Годуновские. И кому-то казалось, что это трагедия, это осквернение иконы, а потом открылась красота Рублевского письма. И Фудель на примере этого показывает, что не надо бежать и кричать, что все пропало, нужно иметь внутри себя храбрость признать изменения, не цепляться за иллюзорное прошлое, любить его, все то лучшее, что там было, но прошлым не жить, не идти с повернутой назад головой, а Богу довериться и посмотреть: а как Дух Божий проявляет себя в этих новых условиях? Вот ободрали икону, а Бог все равно победил.

И опять же: на примере своего отца, отца Иосифа Фуделя, Сергей Фудель пишет, как его отец тяготился синодальной эпохой, как душно было ему в условиях государственной Церкви, и вот все изменилось, буквально за несколько лет стремительно изменилось, в корне. И как отреагировал отец Иосиф, умерший в 1918 году? Говорит: «Да, Церковь освободилась, но кого мы туда впустили? Распутиных?», — с горечью говорил он. Это к тому, что не надо навязывать Богу каких-то своих планов, это не означает, что не нужно вообще ничего делать, но обязательно нужно иметь способность как-то к правде Божией прислушиваться и понимать, что всем управляет так или иначе промысл Божий, радость, в хорошем смысле, победы, приходит к тем, кто с этой правдой не на словах, а глубинно согласен.

Константин Мацан

— Сергей Фудель в одном из своих текстов, если я правильно помню, формулировал то, что заставило его взяться за перо. Ведь он книги свои пишет уже в не юном возрасте, уже после, если я не ошибаюсь, третьей ссылки. В 50-е годы — если третья ссылка была послевоенная, то как раз, видимо, вернувшись из нее. И это не от писательского «зуда» и не от просто желания творчества.

Хотя меня очень «зацепило», как в одном из писем сыну он себя называет «одинокий неудачный философ» — очень поэтично. Но из того, что он пишет, насколько я могу судить, свое решение что-то записывать он связывает с тем, что у него в жизни были встречи со святыми людьми. И не у каждого из его современников, особенно в советскую эпоху, такие встречи были бы возможны. Ему нужно донести, рассказать, в том числе следующему поколению, молодым людям, что такое святость, какие они -настоящие христиане, то есть святые. И вот эта тема, наверное, и в книге «У стен Церкви» есть.

А вот как для Вас как для читателя, для христианина, для священника, какой образ святости рисует Фудель? Вот если бы нужно было ответить на вопрос: «Святой для Фуделя это...?» Как бы Вы эту фразу продолжили?

Антоний Борисов

— Хороший вопрос. Святой для Фуделя — это тот, кто не настаивает на необходимости свою святость экспортировать. Святость часто настолько уникальна, потому что все мы очень разные, у нас у всех разные отношения с Богом. И святость, бывает, вообще экспорту не подлежит. Потому что то, что спасительно для одного, для другого может быть абсолютно губительным.

И Фудель с каким-то поразительным, радостным смирением смотрит на это многообразие Церкви, на то, как во Христе находят единство очень разные люди, которые друг с другом, бывает, даже и ссорятся, и конфликтуют. Но это, на самом деле, не исключительная особенность XX века и условий Русской Церкви в гонениях. Нет, нет. Так в Церкви было всегда. И Фудель как раз рисует не какую-то сентиментальную, лубочную картинку — Церковь, населенная какими-то инопланетными существами. Нет.

Святые, которых встретил на своём пути Фудель, это вполне осязаемые люди, не безошибочные, но сплочённые вокруг Христа, потому что они во Христе нуждаются. Вот, наверное: святой для Фуделя — это тот, кто во Христе нуждается.

Константин Мацан

— Есть ли какие-то ещё темы, о которых я не догадался спросить, а Вам кажется важным поделиться в связи с книгой «У стен Церкви»?

Антоний Борисов

— Очень важным является в тексте Фуделя призвание быть проводником радости Божьей, света Божия.

О Церкви он пишет так же не только как о некотором соцветии, союзе, но и как о рассыпи капель живительной влаги, которые отражают, подобно драгоценным камням, лучи солнца. И мы здесь видим, с одной стороны, некоторую отсылку к евангельскому образу воды «живой», воды «питающей», «милующей», освежающей, не подавляющей своей массой — рассыпь брызг, рассыпь капель.

С другой стороны, мы видим, как эти капли не высыхают, а сохраняются и служат проводником света, который в них отражается, причудливо отражается. В каждой по-разному, но отражается. И Фудель показывает, что не надо нам стараться играть какие-то роли, кому-то в дурном смысле подражать, быть не собой. Надо стремиться во Христе, находя дружбу с иными людьми, при этом, опять же, во Христе сохранять свою уникальность, «инаковость». Потому что мы, по факту, очень разные. И это правильно, это здорово.

Потому что в этом многообразии света и даров, от Духа Святого исходящих, преломляющихся через наше очень разное бытие, и проявляет себя чудо Церкви.

Константин Мацан

— Чудо Церкви, у стен которой мы сегодня побывали благодаря Сергею Фуделю и благодаря нашему сегодняшнему гостю, священнику Антонию Борисову, доценту Московской Духовной Академии и Общецерковной аспирантуры и докторантуры. Я благодарю вас, Отец Антоний, за эту беседу.

Спасибо огромное. Мы сегодня перечитывали и вспоминали книгу Сергея Фуделя «У стен Церкви», с которой было бы очень хорошо провести какое-то время Великого Поста. Уж больно она по своему настроению с постными днями резонирует.

Спасибо огромное. У микрофона был Константин Мацан. Дорогие друзья, до новых встреч на волнах Радио ВЕРА.

Антоний Борисов

— Спасибо, до свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Писатели Переделкино». Инна Воронова
• «Русь при царе Михаиле Федоровиче Романове». Дмитрий Володихин
• «Как происходят чудеса?» Священник Артемий Юдахин, Дмитрий Большаков, Ольга Кутанина

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов