«Священник Павел Флоренский». Алексей Козырев

Гостем программы «Лавра» был декан философского факультета МГУ Алексей Козырев.

Разговор шел о русском религиозном мыслителе, священнике Павле Флоренском, его жизненном пути и связи с Троице-Сергиевой Лаврой.

Ведущие: Кира Лаврентьева, архимандрит Симеон Томачинский

---

Кира Лаврентьева

— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА. У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. «Лавра» — цикл исторических программ об одном из духовных центров России — Троице-Сергиевой Лавре и её основателе, преподобном Сергии Радонежском. Мы говорим с нашими гостями о том, какую роль играл преподобный в духовном становлении Российского государства, какие важные вехи и события проносит сквозь века история Троице-Сергиевой Лавры и почему важно знать об этом сегодня. Цикл программ подготовлен при поддержке культурно-просветительского центра Троице-Сергиевой Лавры «Кинови́я». И сегодня с радостью и трепетно представляю вам Алексея Павловича Козырева — декана философского факультета Московского государственного университета, кандидата философских наук и, конечно, ведущего программы «Философские ночи» на Радио ВЕРА. Алексей Павлович, здравствуйте.

Алексей Козырев

— Здравствуйте.

Кира Лаврентьева

— Ну и по доброй традиции отец Симеон начнёт нашу программу с цитаты великолепного, прекрасного отца Павла Флоренского. Итак, отче...

Архимандрит Симеон (Томачинский) (читает цитату)

«Лавра и есть осуществление или явление русской идеи, — энтелехия, скажем, с Аристотелем. Вот откуда это неизъяснимое притяжение к Лавре! Ведь только тут, у ноуменального центра России, живёшь в столице русской культуры, тогда как всё остальное — её провинция и окраины».

— Вот такая замечательная цитата отца Павла Флоренского. Мы традиционно с него начинаем, как правило, нашу передачу и заканчиваем всегда его цитатой, а сегодня у нас вся передача посвящена отцу Павлу Флоренскому, его пути, его связи с Лаврой. И в этом смысле, Алексей Павлович, сразу хочется спросить: действительно ли для него, для его идей, для его развития, для концепции отца Павла так важна была принадлежность к Лавре, к Сергиеву Посаду, как вы считаете?

Алексей Козырев

— Вы знаете, прочитанная вами цитата из его статьи «Троице-Сергиева Лавра и Россия» написана в 1918 году. Это ведь очень непростое время, когда уже случились две революции, когда атеизм был провозглашён официальной идеологией государства, богоборчество. Но Лавра ещё не была закрыта, шли службы, академия ещё функционировала, и было непонятно, что будет с этим местом, останется оно, сохранится как богослужебный центр или как музей, а может быть, вообще всё будет разрушено. И вот Флоренский, который станет, можно сказать, в центре движения описания драгоценностей, ценностей, сокровищ Троице-Сергиевой Лавры, пытается убедить своего читателя в том, что Лавру надо сохранить, потому что это русские Афины. Вот то, что для Греции Афины с Парфеноном, с замечательными памятниками языческими, то для православной России — Троице-Сергиева Лавра. Но здесь присутствует и вот этот эллинский дух, и он обращает внимание на слова, написанные на портике Успенского собора: «Ве́домому Богу», — говоря о том, что апостол Павел, когда он пришёл проповедовать в Афины и обращался к жителям Афин: «Я вижу, что вы, афиняне, как-то особенно набожны, потому что у вас везде стоят алтари, на которых написано „Неведомому Богу“. Вот этого-то Бога, которого вы не ведаете, я и пришёл вам возвестить». И вот если афиняне не ведали Бога или ставили эти алтари на том месте, куда громовержец Зевс свои стрелы направлял, то русские люди Бога узнали, и перекличка эта не случайна: «Неведомому Богу» и «Ведомому Богу», то есть здесь как бы мы отвечаем афинянам. И кто как не Флоренский мог услышать эту перекличку, услышать эти голоса. Он прекрасно знал языки, знал древнегреческий язык, и в русской культуре начала XX века делал примерно ту же работу, что в Германии делал Хайдеггер: он пытался услышать голос языка, этимологию, происхождение слов. Вот истина по-гречески «алетейя» — «непотаённость», а по-русски истина перекликается со словом «есть»: «естена», то есть истина — это то, что действительно есть, то, что существует. И вот эта филологическая работа была подчинена у него богословской работе. Но можно, конечно, долго говорить об истории встречи Павла Александровича Флоренского и Троице-Сергиевой Лавры, я думаю, что мы об этом тоже поговорим в нашей программе. Здесь надо начать с годов его студенчества, когда он был студентом физико-математического факультета Московского императорского университета. Отец его готовил к карьере инженера, у него было такое очень позитивистское воспитание в семье. Он сам про себя говорил: «Со мной произошла семинарщина навыворот»: если выпускники семинарий часто шли в революционное движение, то он, выпускник физико-математического факультета, пришёл в Троице-Сергиеву Лавру. И пришёл туда не случайно. Вот я недавно написал статью, она сейчас должна выйти, посвящённую одному из друзей Флоренского — Алексею Сергеевичу Петровскому. Алексей Сергеевич Петровский был студентом химического факультета, учеником знаменитого химика Зелинского, изобретателя противогаза. И он был сыном Сергея Петровского, редактора «Московских ведомостей», консервативного публициста. А его сестра была монахиней Дивеевского монастыря. И вот молодой человек — ну, тогда время было такое, исканий — сначала увлёкся Ницше, а потом воцерковился и стал таким истым православным, поехал на обретение мощей преподобного Серафима Саровского в Дивеево. И вот под влиянием этого обращения, которое, надо сказать, длилось недолго, Петровский по окончании Московского университета поступает в Московскую духовную семинарию, приезжает в Троице-Сергиеву Лавру. Они друзья с Флоренским, разница в обучении — один год, то есть Флоренский на год младше. Именно Петровский стал привлекать Флоренского в Лавру, и студенты стали приезжать туда в 1903 году. Вот так, я думаю, у Флоренского сложилось представление пойти по стопам своего друга, который из Московского университета уже поступил в семинарию. Но с Петровским потом случилась такая история, что он очень увлёкся левыми идеями. Когда в 1905 году была революция, многие студенты участвовали в сходках, и семинаристы тоже. Было такое Христианское братство борьбы, которое призывало к вооружённому свержению самодержавия, и Петровский в этих идеях глубоко, что называется, погряз. Потом он испытал душевный кризис, уехал в Хельсинки, в Финляндию, обучение сначала отложил, потом бросил, отчислился из семинарии. Надо сказать, что он оставил о себе память как библиотекарь, переводчик, в том числе Якова Бёме «Аврору» он перевёл. Кстати, с Флоренским они вместе переводили такого Зома — историка Христианской Церкви, работу о первых веках христианства. Этот перевод они делали, не скрою, — для денег, потому что студентам надо было заработать. Перевод шёл тяжело, но всё-таки этот перевод Зома вышел в 1907 году, такой совместный проект Флоренского и Петровского. Но Петровский ушёл в страну далече, а Флоренский закончил семинарию, закончил академию и стал священником.

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Алексей Павлович, тут хотелось бы остановиться, потому что вы сказали «семинарщина навыворот», но ведь Флоренского тоже не миновало это поветрие революционное. Вы ведь знаете, за что его отчислили из Московской духовной семинарии — за проповедь, посвящённую лейтенанту Шмидту.

Алексей Козырев

— Да, да — «Вопль крови».

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Да. Не знаю, насколько вы знакомы с этим сюжетом, он не очень распространён. Меня как-то он заинтересовал, я, помню, погрузился туда и был поражён, что такой умный человек, как Павел Флоренский, выпускник университета, учащийся на тот момент в семинарии — и увлечься такой фигурой, странной, безумной, как лейтенант Шмидт, сказать о нём проповедь. Я сейчас даже своим студентам об этом рассказываю, они тоже готовят учебные проповеди — вот, говорю, всякие могут быть последствия у ваших проповедей.

Алексей Козырев

— Ну нельзя же здесь 1905 год связывать только с террористами, нигилистами и святым самодержавием. Ведь самодержавие тоже не с рыльцем в пушку выглядит в этой революции. Что стало таким триггером революции? «Кровавое воскресенье», когда было расстреляно много людей, была демонстрация. Там можно по-разному её оценивать...

Кира Лаврентьева

— Ну там, Алексей Павлович, конечно, провокация чистой воды.

Алексей Козырев

— Провокация-не провокация, но кровь на руках власти не отменить, она была. И то, что это был конфликт общества и власти, а в любом конфликте вина не только на одной стороне. Поэтому то, что молодёжь определённым образом увлекалась радикальными движениями... И Флоренский участвовал в Христианском братстве борьбы, несмотря на то, что некоторые исследователи пытаются показать, что он там ни при чём. Видимо, он был не центральной фигурой, там центральной фигурой был такой Валентин Свенцицкий, который потом станет священником и напишет очень проникновенные письма к своим духовным чадам, «Диалоги», но в молодости-то он горячий человек был очень. И надо сказать, что Флоренский за эту проповедь был арестован, он три недели провёл в тюрьме, решал там математические задачи, что-то писал. Но потом ведь он восстановлен был в семинарии, закончил её. Поэтому здесь вот эти годы требуют внимательного изучения. И отношение к Христианскому братству борьбы среди исследователей тоже разное. Есть такая книга «Нашедшие Град», где опубликована переписка участников этого кружка, она достаточно апологетически представляет все эти события. Я здесь всё-таки не судья, и, может быть, у нас даже недостаточно данных для исторической оценки, но то, что в этот круг был вовлечён и Петровский, и Владимир Эрн — будущий приват-доцент Московского университета, замечательный философ-славянофил... А потом, понимаете, молодость склонна к каким-то радикальным решениям. Иван Ильин, который впоследствии будет консервативным философом русской государственности, тоже писал книгу про Стеньку Разина в это время и примыкал к эсерам.

Кира Лаврентьева

— Сложное было время, и во многом проиграна информационная война, кстати говоря, в том числе и по поводу «Кровавого воскресенья». А вот мне, Алексей Павлович, очень интересно, что же повлияло на создание отцом Павлом его главного труда «Столп и утверждение истины», потому что говорят разное: что он со старцами лаврскими познакомился, и что у него переворот какой-то такой произошёл. Ну, в принципе, по труду очевидно, что он произошёл, но вот интересно, как там всё развивалось внутри. Что нам известно об этом на сегодняшний день?

Алексей Козырев

— Этот труд писался много лет. У него было сначала другое название — «О духовной истине». Это была диссертация на степень магистра богословия. И, конечно, диссертация не очень стандартная, поскольку диссертация, как правило, состоит из глав, а не из писем. А тут двенадцать писем, причём они адресованы «возлюбленному другу и брату», начинаются с обращения к некоему человеку, и все гадали, это была загадка, что же это за друг? Может быть, он вымышлен? Может быть, это просто такая форма, стилизация? Бердяев даже написал статью «Стилизованное православие...»

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— У священномученика Илариона (Троицкого) есть «Письма о Западе», они похожи по форме.

Алексей Козырев

— Да. ... И сравнил эту книгу с такой душной подземной московской церковкой, с закопчёнными сводами, с жаром свечей, куда очень невыносимо зайти. Бердяев, видимо, привык к другим, петербургским большим храмам, московское православие ему было не близко. Ну, конечно, Бердяев слишком резок и неправ в этой оценке «стилизованного православия». Тогда любое православие тогда можно назвать стилизованным, сказать, что настоящее православие было у преподобного Сергия, у отцов, а все наши потуги несчастные — это некая стилизация. Ну надо же как-то входить, в том числе и неофитам, а Флоренский был неофит, он не получил религиозного формирования в семье уже просто потому, что отец был православный, а мать была армянка из Карабаха, то есть разные религиозные традиции. Поэтому в семье было принято не особенно давить на религиозное воспитание детей; отмечали основные праздники — Пасху, Рождество, но вот такого религиозного быта в семье не было. Соответственно, Флоренский пришёл из университета фактически как светский человек, он осваивал для себя язык православия. И вот эта книга — удивительное сочетание, с одной стороны, какой-то святоотеческой мудрости, традиции, а с другой — и модерна, мы можем там найти упоминания и Метерлинка, и Папюса. То есть несмотря на такой вот стилизованный характер самой печати (Флоренский сам придумал шрифты, сам придумал оформление книги, виньетки, которые, кстати сказать, были взяты из книги Отто Вениуса, где были собраны такие символические изображения, 1615 год, это голландская книга), Флоренский все свои иллюстрации черпает из этой книги, где даны некие аллегории и девизы на разных языках. Например, «Finis amoris, ut duo unum sint» — «Предел любви, двое становятся единым» написано на форзаце книги, на первой иллюстрации. Всё это действительно имеет такой продуманный характер. И действительно можно споткнуться об это, подумать, что это такой маньеризм, стилизация, но ведь надо уйти вглубь и посмотреть, о чём пишет человек; тут мы видим, что это сочетание разных школ. Большое влияние на него произвёл оптинский архимандрит Серапион (Машкин), с рукописью которого «Системы философии» отец Павел познакомился. Потом некоторые флоренсковеды долгое время утверждали, что это некая мистификация, что никакого Серапиона (Машкина) не было. Но Серапион (Машкин) был, и рукопись эта опубликована в журнале «Символ». То есть мы сейчас имеем дело с самим текстом отца Серапиона (Машкина). Флоренский писал его житие, описывал его духовную биографию, и опять-таки это тоже не стилизация, а свидетельство о человеке, имевшем очень открытый характер веры, чем-то напоминающий архимандрита Феодора (Бухарева). И это один источник, но там много источников. Это, конечно, философия, которую Флоренский знал хорошо и знал благодаря Трубецкому. Он учился на физико-математическом факультете, но бегал слушать лекции Сергея Николаевича Трубецкого — блестящего философа, который был, наверное, тогда лучшим, кто мог представить философию античную и новую. Поэтому Флоренский достаточно хорошо знал и Канта, и Платона, и это тоже очень важный источник. Но вернёмся к вопросу о том, кто же был этот друг? Друг действительно был. Эта книга посвящена Пречистому имени Богородицы, но посвящена в другом смысле) — а обращена к Сергею Семёновичу Троицкому, который был его соучеником по семинарии. Не секрет, что Флоренский очень привязывался к друзьям, очень привязывался к людям, но это была не просто человеческая приязнь, а у него был определённый замысел, что они, как такая диада друзей, должны обязательно принять монашеский постриг, уйти в монастырь и вместе спасаться. Об этом он пишет в письме «Дружба», где мы особенно видим вот эти мотивы такого христианского духовного дружеского союза. Но тут случается неожиданность, и Сергей Троицкий женится на сестре Флоренского. Флоренский воспринимает это, если хотите, как предательство. Казалось бы, твой друг женился на твоей сестре, он вошёл в твой дом, приехал в Тифлис, в твою семью — радуйся! Но для Флоренского это крушение всех надежд, то есть план духовного пути уже перечёркнут. И Флоренский потом зеркально женится на сестре другого своего друга — Василия Гиацинтова, тоже студента семинарии. Но у Троицкого была тем не менее печальная судьба, несмотря на то что он женился на сестре Флоренского. Они переехали в Тифлис, он стал преподавать в тифлисской гимназии древние языки, и какой-то гимназист, раздосадованный поставленной ему неудовлетворительной оценкой, решил преподавателя зарезать — и зарезал его. Троицкий погиб в 1910 году. Ну, это тоже ведь трагедия, да?

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Да. Алексей Павлович, ну вот мы видим, что путь Флоренского самого к вере тоже был тернистым, он не был таким прямым и ясным. Здесь и отчисление из семинарии. У нас, кстати, была передача с проректором отцом Павлом, и он тоже на этом акцентировал, что мы можем отчислить человека из семинарии, но он может вернуться, восстановиться, если он хочет, если он чувствует это своим призванием.

Алексей Козырев

— Ну и мы так можем в университете.

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Да. То есть это не является тем, что человека отчуждают от Церкви, выбрасывают, не хотят.

Кира Лаврентьева

— Это такая воспитательная мера.

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Да, и в этом смысле это тоже какое-то было яркое, острое переживание для самого Флоренского, несомненно — эта учебная проповедь и его отчисление. И я что хочу сказать: ведь тоже получается, что вера прошла через горнило сомнений у Флоренского.

Алексей Козырев

— Да. Во-первых, такой темперамент его, действительно, в каком-то смысле ушедший в глубины внутренней жизни. Какое-то время после окончания академии, когда он был на распутье, не был женат и пострига не принял, не мог стать священником, и вообще непонятно, что делать, известно даже, что он увлекался алкоголем. Вот друзья пишут: «Павлик пьёт». И в этом отношении, видимо, его брак с Анной Гиацинтовой был для него спасением. Во-первых, потому что в 1911 году он принимает священный сан, у него начинают появляться дети — пятеро детей в семье. И в этом плане мы видим по письмам с Соловков, обращённым к его детям, к его семье, какой замечательный он был отец и семьянин, как он продолжал воспитывать своих сыновей, уже оказавшись в местах не столь отдалённых, причём это не просто дежурные какие-то «как у тебя дела, как ты учишься, какие оценки», а это настоящее воспитание, то есть он в каждое письмо вкладывает какие-то особые смыслы, особые назидания, причём не банальные, не тривиальные, это не моральная риторика «будь добрым», «будь честным», а какие-то конкретные советы, как поступать в сложных жизненных ситуациях. То есть в этом отношении он взял себя в руки. Кроме того, он завершил путь к защите, издал «Столп». Правда, здесь тоже надо сказать, что «Столп и утверждение истины. Опыт православной теодицеи в двенадцати письмах» — отличалась диссертация и отличалась книга, вышедшая в издательстве «Путь». Из диссертации были выкинуты три последних главы — «София», «Дружба» и «Ревность». И вот когда возникает вопрос у Булгакова потом в Париже: «Ну вот как же, Флоренский защитил свою главу „О Софии“ в качестве диссертации, а что ж вы мне теперь не разрешаете?» — нет, не защитил, эта глава не входила в диссертацию. И сам Булгаков пишет в «Диалогах у стен Херсониса», что отец Павел заклеивал слово «София» в других главах. То есть ему нужно было всё-таки текст этот привести к какому-то церковному знаменателю. И как сказал ректор, когда прочёл тринадцать страниц: «Ничего не понял, но степень дать можно». А другой архиерей сказал: «Бездна велика, там гади, им же несть числа». То есть было понятно для такого церковного, традиционного сознания, что книга эта необычна и воспринять её как такой бурсацкий стандарт по богословию никак нельзя, что это творчество.

Кира Лаврентьева (после перерыва)

— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА продолжается, ещё раз здравствуйте! Напоминаю, что у нас в студии Алексей Павлович Козырев — декан философского факультета МГУ, кандидат философских наук, ведущий программы «Философские ночи» на Радио ВЕРА. У микрофона архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии и Кира Лаврентьева. Конечно, очень хочется, Алексей Павлович, у вас побольше спросить успеть и выспросить с пристрастием, разузнать какие-то моменты, которые, с одной стороны, известны, а с другой стороны, всё-таки разные мнения по поводу этих моментов есть. И вот один из них звучит так: отец Павел работал в советское время в комиссии по охране памятников искусства и старины, если я правильно выражаюсь. И там что-то очень такое интересное связано со спасением главы преподобного Сергия. Конечно, хотелось бы узнать, какое всё-таки мнение больше принято считать правильным по этому поводу, потому что он ведь действительно очень много сделал для сохранения сокровищ Троице-Сергиевой Лавры.

Алексей Козырев

— Да, есть фильм такой, снятый игуменом Андроником, внуком отца Павла, сейчас, к сожалению, уже покойным, про то, как Флоренский с графом Олсуфьевым спасал эту главу, когда мощи были вскрыты, и не только мощи преподобного, но по всей России было вскрытие мощей (по-моему, более шестидесяти), чтобы показать трудящимся, что никакие это не мощи. Они, вооружившись копием или каким-то инструментом, отделили главу и хранили её долгое время в кадке с пальмой у Олсуфьева. Но это такой символический акт, потому что если бы большевики истребили мощи... По крайней мере, честная глава — это тоже значимая часть мощей, но, слава Богу, этого не произошло, насколько я знаю. И потом мощи вернулись на своё место в Троицкий собор. Но это только верхушка айсберга, что называется, это спасение огромного количества духовных богатств Троице-Сергиевой Лавры, описание их. Никто ничего охранять не собирался, потому что большевики вагонами продавали церковные ценности в Европу, отправляли в Англию, и не только церковные, но и шедевры музеев, Эрмитажа и так далее, то есть это был предмет торга, валюты, поэтому надо было спасти, и «Троицу» надо было спасти. В статье, которую процитировал отец Симеон, Флоренский описывает, как складывалось почитание Троицы на Руси и что именно преподобный Сергий ввёл почитание Троицы и Троицкие храмы. Хотя отдельные примеры престолов, посвящённых Троице, были и на Руси, и в Греции, но такое почитание и самого праздника Троицы (не только Пятидесятницы, Духова дня, но и самой Троицы) — всё это пошло от преподобного Сергия. В этом плане он как бы посвятил Россию Троице. И «Троица», которая была надгробной иконой (ведь икона Рублёва была написана, по сути, как надгробная икона над мощами преподобного Сергия), она была изъята, её раскрыли, с неё сняли оклад, и, в общем-то, её впервые увидели, потому что она была, как рыцарь, закована в броню — вклады богатые цари приносили в монастыри. И вдруг увидели вот этот шедевр. И то, что он был спасён, его переместили, перенесли, он долгое время находился в Третьяковской галерее, но сейчас, слава Богу, снова вернулся в Троице-Сергиеву Лавру.

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— И надо сказать, что Флоренский особое внимание именно иконописи уделял, есть его знаменитая работа «Иконостас». И как раз про Троицу его прекрасная цитата о том, что, собственно, икона Троицы — это доказательство бытия Божия.

Алексей Козырев

— Да: «Есть „Троица“ Рублёва, следовательно, есть Бог». И действительно, он стал иконоведом, искусствоведом поневоле, по большому счёту. То есть когда его лишили возможности заниматься богословской работой, он читал лекции во ВХУТЕМАСе — такое учебное заведение, Высшие художественные мастерские. Лекции были посвящены категориям пространства и времени в живописи. Это очень интересный курс 1924 года, который опубликован, он дошёл до нас. И очень интересно, что Флоренский там обращается и к светским произведениям живописи, и к иконам. Понятно, что чисто религиозная интерпретация не может быть просто в силу того, что он читает людям в прокуренных аудиториях. Туда приходили разные модернисты-художники, которые экспериментировали с формой, они отнюдь не иконы писали. Но для Флоренского было важно донести вот эти приёмы иконной живописи, иконной перспективы, обратной перспективы. Это, конечно, очень значительная работа, хотя, наверное, там много и такого фантазийного. Вот я спрашивал одного иконописца в Париже, отца Георгия Дробота, который вёл иконную мастерскую в Лувре, как он относится к работам Флоренского об иконе. Ну, он так сдержанно очень ответил мне, что там есть действительно интересное, но не надо всё принимать как истину. И не только «Троица», но огромное количество других икон, которые он вспоминает. Но здесь надо сказать, что Флоренский был, может быть, даже не пионером в этом, потому что вспомним замечательные три очерка Евгения Николаевича Трубецкого о русской иконе: «Умозрение в красках», «Два мира в древнерусской иконописи» и «Россия в её иконе», а это 1915 год, время мировой войны.

Кира Лаврентьева

— Но тут, Алексей Павлович, очень вдохновляет (вот лично меня, но я думаю, что наши слушатели согласятся), что к чему бы ни прикоснулся отец Павел, он везде как-то себя проявит, вот у него ко всему есть какой-то интерес. Он даже, будучи узником Соловецкого лагеря, умудрялся там делать какие-то научные открытия про мерзлоту, написал целый научный труд, но его фамилия там, я так понимаю, уже не была не указана.

Алексей Козырев

— Да, это ещё в Сковородино. Он прошёл два лагеря: Сковородинский лагерь за Полярным кругом, а потом его перевели в 1935 году на Соловки. И там он действительно был участником так называемых «шарашек» — контор, где сидели учёные, они выполняли какой-то заказ, что-то исследовали. И в аптеке можно купить сегодня «Умный йод священника Павла Флоренского» с его портретом — это биологически активная добавка из водорослей. Он добывал агар-агар, который использовался в кулинарии, это так? А почему так? Я вот задумывался, и вы совершенно правильно говорите: к чему он прикасался, то вдруг открывалось какой-то неожиданной стороной, как будто ящик с алмазами открывают, и алмаз светится каким-то неожиданным светом — потому что Флоренский был учеником Гёте. Гёте — выдающийся немецкий романтик, писатель, автор «Фауста», это морфолог, то есть это идея формы, внутренней и внешней, которая присутствует. Форма — это идея, эту форму надо усмотреть, как она движется, как она эволюционирует от одного объекта к другому. И есть первоформа — то, что Гёте называл «Urphänomen» — форма, где насыщенность смысла предельная. И для Флоренского вот этими первоформами были, конечно, икона и имя. Поэтому два сюжета, которыми он занимался профессионально, которые он изучал, о которых он написал не одну книгу — как об иконе, так и об имени — это такие первоформы, или первосимволы. Флоренский говорил в книге «Детям моим»: «Всю жизнь меня интересовала одна проблема — это проблема символа». А символ он определял как бытие, которое больше самого себя. Что это означает? Если мы возьмём икону, мы можем сказать: ну, это доска, это краски. Даже какие-то предельные сторонники иконопочитания в Византии соскабливали краски с иконы и добавляли в Причастие, но это самый настоящий грубый религиозный материализм. Мы можем икону низвести до доски и сказать, что ничего в ней такого нет, это же обычная доска. А можем сказать, что икона — это образ святого, или образ Христа, или образ Божьей Матери, что икона — это окно в иной мир и дверь, из которого к нам, из того мира, если нам очень повезёт, нисходят святые. То есть это либо больше, либо меньше, вот что такое символ. Символ — это указание на бытие ноуменальное (как прозвучало в этой цитате — «ноуменальное», «нус» — это ум). И одна из статей у Флоренского называется «Эмпирея и Эмпирия», то есть «Эмпирея» — это мир небесный, возвышенный, а «Эмпирия» — это наш мир, мир опыта, но они каким-то непостижимым образом связаны. Бог мыслит вещами, и Бог даёт нам познать себя через творение, через тварь, то есть в этом мире есть свидетельство присутствия Божества. Вот эта идея Флоренского удивительно работает для верующего человека, и даже для обычного верующего человека, который идёт за крещенской водой, который освящает вербу, который берёзками украшает свою комнату на Троицу. Кто-то скажет: обрядоверие, а кто-то, наоборот, скажет, что это признак того, что человек в стихиях мира сего видит присутствие Божественного начала. Вот это Флоренскому было близко.

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Ну вот Флоренский называет Лавру «столицей русской культуры». А интересно, он сам оставил какие-то художественные произведения, не философские, не публицистические?

Алексей Козырев

— Лавра — это место, где он жил. Его дом до сих пор находится в Сергиевом Посаде, на Пионерской улице.

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Сейчас там как раз делают новый музей.

Алексей Козырев

— Дай Бог. Там живут его потомки, но это удивительный дом, я там бывал. Даже когда он работал уже в электротехнической лаборатории в 20-е годы, до ареста, он приезжал в Москву, работал, а вечером садился на электричку и возвращался к семье. Он продолжал жить в Лавре, хотя Лавру закрыли и Академию закрыли. А что касается его художественных произведений — ну, во-первых, мне кажется, что его философская проза достаточно художественна. «Детям моим» или «У водоразделов мысли» — это очень яркая проза. Но художественные произведения — это его стихи, он был поэт. И он выпустил один поэтический сборник в 1907 году, по-моему, «В вечной лазури». Далее в лагере он написал поэму «Оро». Эта поэма издана, и мне кажется, она очень важная, поскольку это поэма о родовой памяти. Там мальчик из племени оленеводов, Арачон, встречается с грузином ссыльным, и они рассказывают друг другу об истории своей семьи. И вообще вот эта метафора мерзлоты и человеческой памяти, где скрыто очень много того, что не нужно трогать. «Не растапливайте мерзлоту», — говорит Флоренский, — иначе наружу полезет столько... Вот как, знаете, когда вдруг появилась гласность во времена перестройки в 80-е годы: давайте всё вспомним, давайте мы всё расскажем о том, какая у нас худая история, «не забудем, не простим». К чему всё это привело? К разрушению страны, гибели, краху. Вроде мы всё правильно делали, а вот здесь стоит вспомнить эту заповедь Флоренского: не трогайте мерзлоту; какие-то вещи не нужно выпускать, как джинна из бутылки, потому что тогда это может привести к трагедии. И человек должен работать со своей памятью очень аккуратно. Ну, не мне здесь объяснять, я думаю, что пастырское слово лучше объяснит, как человек должен работать со своей памятью, потому что если человек себя топит во грехах, то ему оттуда потом, может быть, и не подняться никогда.

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Да, конечно, это должно быть позитивное какое-то движение.

Алексей Козырев

— И есть ещё одна книга — «Флоренский и символисты», которую подготовила Евгения Викторовна Иванова. Там, кстати, опубликована переписка с Петровским и тоже есть поэтические произведения Флоренского, его поэма «Владимир Святой». Он не так мало написал стихов. Он дружил с Андреем Белым, дружил с Вячеславом Ива́новым — с первыми поэтами своей эпохи. И более того, Иванов, когда написал свою мелопею «Человек», не стал её печатать, потому что он ждал, что Флоренский напишет к ней комментарий. Они хотели такую диаду: Иванов — стихи, Флоренский — комментарий к поэтическому тексту. Так что он был человек не только понимающий в поэзии, но и сам практикующий как поэт. И не так много таких примеров в русской философии (ну, Владимир Соловьёв, конечно). Я бы вспомнил Льва Карсавина, который тоже какие-то смыслы, особенно в лагере, в сонетах и терцинах излагал. Ну и Флоренский, который, конечно, был профессиональный поэт.

Кира Лаврентьева

— Алексей Павлович, мы не так давно делали программу о Розанове, и, конечно, тут невольно вспоминаешь фразу Василия Васильевича Розанова о Флоренском, он называл его «русским Паскалем». И очень интересно спросить вас об их отношениях, об их переписке, которая явно была и сохранилась, и мы её знаем, об их внутренних отношениях. И, конечно, интересно понять, влиял ли как-то отец Павел на Розанова, который, я так понимаю, находился в обидах на Русскую Православную Церковь до определённого момента жизни (по-моему, прямо до самого последнего). Какая у них была коммуникация?

Алексей Козырев

— Да, мне кажется, что это отличная характеристика. Я делал доклад «Русский Паскаль» о Флоренском, позаимствовав у Розанова это сравнение. Чаще говорят «русский Леонардо», но Флоренский — не Леонардо, Флоренский всё-таки Паскаль — математик и христианин, для него Церковь, Христос не менее важны, а может быть, более, чем наука, как и для Паскаля. А что касается Розанова, я думаю, что Флоренский влиял на него, именно удерживая всё-таки в лоне Церкви. И то, что Розанов умер как христианин, причастившись, в этом, наверное, большая заслуга отца Павла. Отец Павел сыграл определённую роль и в его переезде из Петербурга (Петрограда уже тогда) в Сергиев Посад. Переезд был вызван тем, что была война, голодно, инфляция, и Розанов думал, что у стен Лавры он легче найдёт пропитание, кров. Но тоже это было достаточно трагично, особенно после революции, когда фактически нечем было топить большой съёмный дом священника Беляева, не было совсем продуктов. И поздние тексты Розанова — это такое трагическое нытьё по поводу того, что «картошечки бы, маслица бы». Но переписка Флоренского с Розановым не так давно была опубликована, её готовил Сергей Михайлович Половинкин. Я помню, как он мне говорил: «Ну, Алёша, это невозможно опубликовать, это нельзя... Если это опубликуешь, то весь мир перевернётся». Опубликовали — и что, мир перевернулся? Да нет, и как-то не особенно прочли даже. Я знаю несколько откликов, один очень такой негативный, сердитый, от Натальи Константиновны Бонецкой, другой более доброжелательный, от Юрия Михайловича Кублановского на эту переписку. Но переписка действительно очень интересная. Я считаю, неправильно сделали, что опубликовали её не в хронологической логике «письмо-ответ, письмо-ответ», а опубликовали сначала письма Флоренского, а потом письма Розанова — очень сложно читать. Поэтому её бы по-хорошему надо как-то переопубликовать в правильном формате. Переписка огромная, это больше трёхсот страниц, и они очень открываются друг другу, говорят о тех вещах, о которых, в принципе, в публичном формате не принято говорить. Ну, конечно, Флоренский понимал, что Розанов — это гений. Ему Новосёлов говорил: «Не смейте общаться с Розановым, Розанов — антихрист». Вот просто требовал, условием ставил: «Я с вами не буду общаться, если вы будете общаться с Розановым». Флоренский продолжал общаться с Розановым. Но когда уже в советские двадцатые годы Флоренскому пришёл заказ от берлинского издательства Гржебина подготовить собрание сочинений Василия Васильевича Розанова, Флоренский очень интересно ответил на это предложение. Он сказал: «Да, я по ночам этим занимаюсь, мне это интересно, но сейчас для моей страны издание Розанова было бы неуместным». На самом деле Флоренский не был диссидентом, как ни странно, но он в последние годы ощущал себя советским человеком.

Кира Лаврентьева

— Вот это удивительно вообще.

Алексей Козырев

— Да. И детям своим завещал работать на свою страну, трудиться для страны, получить какую-то хорошую профессию, которая может принести пользу стране. Трактат «Предполагаемое государственное устройство в будущем» был написан в подвалах Лубянки в 1935 году и написан, в общем-то, по требованию следователей, они сказали: «Вы возглавляете фашистскую идеологию, вы агент Германии, вот давайте, напишите вашу идеологию». И Флоренский пишет свою идеологию, как раз показывая, что он никакой не агент Германии, и что будет война с Германией (он там пророчески предсказывает в 1935 году, что произойдёт в 1941-м). Он говорит, что надо опираться на свои силы, страна должна замкнуться, она должна развиваться на основе внутренних своих возможностей. И многие идеи этой работы выглядят отнюдь не либерально и в чём-то коррелируют с тем, что пишут евразийцы, и даже какая-то апология вождя там есть. Так что достаточно такой правый в политическом отношении текст. У кого-то он вызывает недоумение. Вот когда, например, Флоренский говорит, что «не надо сейчас продвигать религию, не надо вообще никакого религиозного воспитания в школах, нет — религия сама потом прорастёт, как трава сквозь асфальт. А сейчас надо занять такую позицию, что «ни за, ни против». Он понимал, что в ситуации активного истребления церквей, храмов, священников подливать масла в огонь не нужно. Ну и плюс к этому, это текст, который он написал не в свободных условиях, а в подвалах Лубянки. Я помню, как эту книжку отец Андроник издавал, как он приносил рукопись, которую ему удалось в начале 90-х годов получить в соответствующих инстанциях. Даже есть фотография, где мы в малом актовом зале Духовной академии сидим с ректором МГУ Виктором Антоновичем Садовничим и рассматриваем вот эту рукопись «Предполагаемого государственного устройства в будущем». Это был, по-моему, 2006 год, когда мы проводили круглый стол в Лавре, который назывался «Павел Флоренский и Иван Ильин о грядущей России».

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Вообще удивительно, как всё-таки он пережил такую эволюцию, как он смог вместить?.. Мы же читаем его работу о Троице-Сергиевой Лавре, где он в таких восторженных тонах говорит: «Да, я вижу эти русские Афины, которые здесь будут, как всё будет развиваться прекрасно: и философия, и культура, и все стороны быта». И потом он своими глазами увидел разрушение этого всего, именно закатывание под асфальт. И сам он был в 1937 году расстрелян после лагерей. Как философ он это воспринял? Как он это в себе пережил и к какой-то всё равно позитивной концепции пришёл?

Алексей Козырев

— Для этого нужно иметь духовное мужество и веру, причём веру в Бога, в то, что всё, что происходит в истории, есть Промысл Божий, и испытание, которое посылается людям. Человек не должен оказываться малодушным в этом испытании. В то же время, когда он писал о Лавре как о будущих Афинах, мне кажется, он не верил в это, он понимал, что большевики сделают, но ему было важно очистить совесть, дать позитивную программу. Ведь какие-то же примеры мы знаем, когда старец Варсонофий в Оптиной пустыне сказал, что Лев Толстой — зеркало русской революции, а Достоевский бичевал пороки общества, поэтому давайте в скитском храме сделаем Литературный музей. И сделали литературный музей Толстого и Достоевского, Толстого в алтаре поставили, ростовой портрет, но спасли храм. Скит и храм скитской спасли именно благодаря тому, что там сделали Литературный музей, потом его закрыли, потом снова открыли в 60-е годы, но так до нас как-то это всё и дошло. И, кстати сказать, Троице-Сергиева Лавра тоже не была снесена, надо спасибо сказать большевикам за это. Я помню свой первый приезд с отцом, была экскурсия от его техникума, мне было одиннадцать с половиной лет, когда я оказался в Лавре, это было начало 80-х, по-моему, ещё 79-й, до Олимпиады. Меня не пустили в Ризницу, сказали, что детей до двенадцати лет туда не пускают. (Не знаю, что я мог увидеть в Ризнице такого, что могло бы соблазнить ребёнка до двенадцати лет.) И я пошёл в музей в братском корпусе, в Историко-художественный, а потом пошёл в храм в Трапезной. И, наверное, я там первый раз вообще оказался на православном богослужении в своей жизни. Мне это всё показалось странным, чуждым, непонятным, что это такое и о чём там говорит священник, поскольку у меня был ноль религиозного воспитания в семье. Но тем не менее этот первый приезд в Лавру в 79-м году я хорошо помню, и, видимо, Лавра что-то такое сделала и со мной, уже тогда что-то забросила в моё сознание, и я узнал, что есть другая Россия, есть другой мир.

Кира Лаврентьева

—Спасибо огромное, Алексей Павлович. Ну и традиционно мы завершаем эту программу цитатой отца Павла Флоренского: «Чтобы понять Россию, надо понять Лавру, а чтобы вникнуть в Лавру, должно внимательным взором всмотреться в основателя её, признанного святым и при жизни, чудного старца святого Сергия, как свидетельствуют его современники». Мы от всей души вас благодарим, Алексей Павлович, и напоминаем нашим слушателям, что у микрофонов были архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, Кира Лаврентьева, и Алексей Козырев был сегодня в нашей студии — декан философского факультета Московского государственного университета, кандидат философских наук и, конечно, ведущий программы «Философские ночи» на Радио ВЕРА. Алексей Павлович, огромное спасибо, интереснейший разговор.

Алексей Козырев

— Спасибо большое.

Архимандрит Симеон (Томачинский)

— Спаси Господи. До новых встреч.

---

Все выпуски программы Лавра. Духовное сердце России

• «Лаврская звонарная школа». Иеродиакон Иоасаф (Устюжанинов)
• «Колокольный звон в Троице-Сергиево Лавре». Игумен Антоний (Зинин)
• «Ученики прп. Сергия Радонежского». Иеромонах Гурий (Гусев)