«Священнические дневники». Юлия Белоногова - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Священнические дневники». Юлия Белоногова

Священнические дневники (07.10.2026)
Поделиться Поделиться
Вид с вечерней улицы на подсвеченные окна

У нас в студии была доцент Свято-Тихоновского университета Юлия Белоногова.

Разговор шел о священнических дневниках, как о свидетельствах о жизни священнического сословия до и после революции в России.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных разным аспектам исторической памяти.

Первая беседа с историком Натальей Липилиной была посвящена значению термина «публичная история» и семейным архивам (эфир 05.10.2026)

Вторая беседа с доктором исторических наук Александрой Бахтуриной была посвящена дворянским дневникам как историческим источникам (эфир 06.10.2026)

Ведущий: Алексей Пичугин


Алексей Пичугин:

— Друзья, здравствуйте. Это программа «Светлый вечер» на Светлом радио. Меня зовут Алексей Пичугин. Рад вас приветствовать. И я напомню, что это наша традиционная линейка, цикл из пяти программ, связанных между собой какой-то одной тематикой. И на этой неделе, как сказали бы профессиональные историки, мы говорим об источниках личного происхождения, при чем в очень разных социальных группах, сословиях. Мы говорим про письма, мы говорим про дневники. Ну на самом деле много, у нас достаточно большой охват: это и дневники, и письма военных лет, это дневники и письма репрессированных, это дворянские дневники и письма. И, конечно, мы с вами на Радио ВЕРА, хотелось бы подробно поговорить о дневниках и письмах духовенства. И у нас в гостях замдекана историко-филологического факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, доцент кафедры истории России ПСТГУ, кандидат исторических наук Юлия Белоногова. Юлия Игоревна, добрый вечер.

Юлия Белоногова:

— Добрый вечер.

Алексей Пичугин:

— Мы действительно о дневниках духовенства вот практически ничего не знаем. Мы даже не знаем, писали ли священники в XIX, предположим в XIX веке дневники. Хотя от чего-то кажется, что писали. Ну и опять же в процессе подготовки этой рубрики, вернее этого цикла программ, мы в том числе и на ваши статьи опирались. А вы об этом пишете подробно. Писали, да?

Юлия Белоногова:

— Конечно. Ну во-первых, надо сказать, что священники были одним из образованных слоев русского общества. А тогда образованных слоев было не очень много. И священники не просто были грамотными, они получали систематическое образование. Мы можем много спорить: хорошее ли было семинарское образование или плохое, но оно было систематическое. Они учились писать, они очень много писали. Каждый год, каждый курс они писали несколько письменных работ. Учили языки. И, конечно, потребность самовыражаться у духовенства была очень большой. Духовенство в принципе было одним из сословий, которое оставило о себе наибольшее количество личного материала, потому что они очень много о себе писали. Мы знаем, у нас есть огромная церковная периодика, в которой тоже священники писали о себе, о своем быте, о своей жизни в деревне. То есть у них была огромная потребность о себе рассказать.

Алексей Пичугин:

— А кому они рассказывали? Кто были адресаты? Это тоже священники, это семьи, какие-то родственники?

Юлия Белоногова:

— Конечно, конечно. Но, прежде всего это, конечно, сами же священники. То есть у нас была церковная периодика, в которой публиковались, не дневники, в основном это были мемуары, конечно, это какие-то заметки о сельской жизни, а также писали дневники, которые издавались, кстати, и до революции тоже отдельными, может небольшими изданиями. То есть, конечно, это была опять-таки читающая публика. Поскольку дворянам духовенство было не очень интересно, а большинство крестьян или не умело читать, или уровень их не позволял читать такие объемы, то это было само же духовенство. Но, этой литературы очень много, духовенства.

Алексей Пичугин:

— Или паства. Ну бывало же, наверное, что люди переезжали, особенно если там речь идет про какого-нибудь соборного настоятеля, и у него было какое-то количество духовных детей, которым он мог писать в разные города империи. Мобильность-то повышается.

Юлия Белоногова:

— Это, конечно, нет, конечно, конечно, была очень распространена переписка. Мы знаем, что вообще в XIX веке образованные люди очень много писали друг другу письма, и письма эти были очень длинными. Это были не открытки поздравительные, а действительно очень длинные, подробные письма. В некоторых случаях они сохранились. Конечно, сохранность их гораздо меньше, чем дневников, потому что это личные вещи. И при переездах они терялись, исчезали. Потом наступила, мы знаем, революция, когда многие семьи священников были репрессированы. И, конечно, этот блок материала, он для нас во многом потерян. Но, то, что сохранилось, действительно очень интересно. Например, епископ Тверской оставил после себя воспоминания, «Хроника моей жизни» она называется, которые полностью состоит из дневников. То есть на склоне лет он взял свои, не дневники, а письма, которые он собирал, то есть он по-видимому оставляет себе черновики писем, и из них он составил в несколько томов хронику вот своей жизни. То есть в письмах он постоянно изображал все, что с ним происходит. Он писал своим адресатам все, все очень подробно: про свою личную жизнь, про служение. Вот владыка Савва был таким интересным человеком, оставивший нам такой образец. Но, в принципе письма, конечно, гораздо меньше, чем воспоминания дошли до нас.

Алексей Пичугин:

— Я читал вашу статью как раз по истории самосознания, источникам по истории самосознания приходского духовенства. Вы говорите, что самым массовым источником по этой теме являются клировые ведомости. Во-первых, что такое клировые ведомости? А во-вторых, что они нам дают для изучения быта духовенства, для понимания вообще места духовенства в этой российской системе XIX века?

Юлия Белоногова:

— Клировые ведомости — скажем сразу, это источник личного происхождения, это отчетность церковная. Она очень обширная, сохранившаяся очень неплохо. И что это такое? Каждый год, то есть 2 года, каждые полгода, каждый квартал священник заполнял некие ведомости. Это огромная простыня, скажем так, то есть это большой формат, где описывалось все. Значит, во-первых, все по храму: когда храм построен, когда перестройки, сколько земли, сколько строений, потом по духовенству. То есть там в каждой клировой ведомости есть биография священника краткая. И когда мы изучаем духовенство, конечно, это очень ценный источник, потому что мы видим биографию духовенства. То есть год рождения, образование. Семья, переход с места на место, также состав прихода. То есть все работы, посвященные приходскому духовенству, они базируются в основном, если они пишут по синодальному периоду, они базируются на клировых ведомостях.

Алексей Пичугин:

— Ну это сухая статистика фактически. То есть мы тут видим переводы с места на место, семейное положение, состояние. Но, специалисты, если уж мы говорим, в первую очередь говорим об источниках личного происхождения, мне кто-то из специалистов по дневникам говорил, что дневники всегда пишут, чтобы их читали. Даже если человек пишет на протяжении всей жизни в стол, то он все равно подсознательно даже может быть считает, что этот дневник когда-то кто-то прочтет. И он может избегать каких-то моментов острых из своей жизни, которые может быть он не хотел, чтобы стали достоянием общественности. Но, мы знаем и видим, и даже из русской классической литературы можем это почерпнуть, из школьной программы, как наше дворянство писало бесконечные дневники. В стол ли, для публичного прочтения, но писали очень и очень много. Вот про купеческие дневники мы почти ничего не знаем, а дневники духовенства, духовенство ведь очень разное, с разными местами служения, с разным материальным положением, городские священники, сельские, монашествующие, монашествующие военные. То есть это, несмотря на единое сословие, это нам дает, наверное, знание про очень и очень большую вообще часть истории российской империи. Вот что вы можете сказать про дневники духовенства, а потом может какие-то частные примеры разберем.

Юлия Белоногова:

— Во-первых, я, конечно, согласна, их очень много. Мы знаем дневники военных священников. Один из таких самых известных дневников, но не единственный далеко — это записки и дневники священника Митрофана Серебрянского, будущий монах, он был священником в русско-японскую войну. И он оставил очень интересные, очень глубокие дневники о русско-японской войне, как там он был. Он описывает быт Китая в действующей армии, он описывает повседневную жизнь солдат, те трудности, с которыми сталкивались. Ну опять-таки это не единственные дневники, так сказать, наиболее известные. Очень много дневников сельских священников.

Алексей Пичугин:

— Их действительно много?

Юлия Белоногова:

— Знаете, даже может быть не дневников, но остались воспоминания, давайте так скажем. То, что, конечно, дневники никто никогда, так сказать, откровенно не публикует при жизни. Но, люди из этих дневников делают воспоминания и мемуары. Иногда публикуются они ну как записки, например сельского священника. И они публиковались или же отдельными книжками, такими небольшими, или же в епархиальных ведомостях. Поскольку в каждой епархии были свои епархиальные ведомости, они публиковали такие записки. Священники пишут очень много о своей семье, о воспитании, о родителях. Потому, что, конечно, для священников, особенно дореволюционной России, важно было, чтобы вот эти дневники, эти записки, мемуары были образцом неким для подражания. Поэтому они рассказывают вот о своем детстве. Очень много священники пишут о семинарии, об обучении в училище и в семинарии. И как раз по дневникам священников, или уже по источникам личного происхождения можно восстановить семинарский быт, их обучение. Конечно, они учились там с десяток лет, если брать училище и семинарию, и это молодость, это такой возраст впечатлений. И, конечно, они об этом описывают очень подробно, очень много и о преподавателях, и о вообще быте, опять-таки о своих родителях.

Алексей Пичугин:

— А это комплиментарные тексты, или там можно увидеть какую-то реальную, вот мы знаем о состоянии и настроении там семинаристов определенного периода?

Юлия Белоногова:

— Вы знаете, это все зависит, конечно, от того, когда издавались или не издавались дневники. Если они издавались до революции, то, конечно, там есть какая-то критика, может быть критика. Но, откровенно того, что: все плохо, все ужасно и мы -революционеры, конечно, этого нет. Ну у нас есть потрясающий источник, который вот наш институт издавал, это дневники митрополита Арсения (Стадницкого). И там у него очень много и критики, у него там очень много скепсиса по отношению к тому, что происходит в начале XX века. И, конечно, это те дневники, которые при царском режиме, скажем так, при царской власти не могли быть опубликованы. По крайней мере в том виде, в котором они до нас дошли.

Алексей Пичугин:

— Я напомню, что в гостях у Светлого радио сегодня Юлия Белоногова, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета и заместитель декана историко-филологического факультета. А вообще можно разделить на личные и публичные? То есть мы уже говорили о том, что человек пишет дневник, в любом случае понимая, что кто-то когда-то это скорее всего прочтет, не для себя, не именно для себя. Но, с другой стороны, вот опять же есть какие-то, как вы говорите, дневники, опубликованные еще в XIX веке, и они более приглажены. То есть человек писал с расчетом на какую-то скорую публикацию их. А есть же еще, наверное, те, которые просто писались, как думалось.

Юлия Белоногова:

— Да, есть. Их не очень много, потому что они не успели быть опубликованы, а в советское время большинство из них, по-видимому, пропали. Но, из тех, что сохранились, есть интересные дневники. В основном, конечно, они посвящены рубежу веков, то есть событиям начала XX века и вот дореволюционным и даже первым революционным годам. Такие дневники тоже есть. Конечно, мы должны понимать, что такое вообще дневник, что человек пишет в дневнике. Вообще культура дневников, она была очень развита в XIX веке. Дневники было писать принято. Это было не то, чтобы модно, но такая традиция. Все цесаревичи, скажем так, писали свои дневники. Не всем нравилось писать дневники. Когда читаешь, например дневник Николая II, подозреваешь, что он не любил писать дневник.

Алексей Пичугин:

— Ну как-то надо, потому что все пишут.

Юлия Белоногова:

— Да, да, ну надо. И поэтому он писал.

Алексей Пичугин:

— Это можно провести аналогию с социальными сетями?

Юлия Белоногова:

— Наверное, да.

Алексей Пичугин:

— Есть чиновники, которые и не вели бы их с удовольствием, но положение обязывает, пускай даже какими-то скупыми сообщениями о деятельности.

Юлия Белоногова:

— А есть люди, которым не нужно их вести, но они хотят выразиться, они хотят что-то записать для своей памяти. Или же они просто любят писать. Один из священников писал свои дневники почти 25 лет. В основном он писал там о погоде, о том, куда он пошел гулять.

Алексей Пичугин:

— А это не он ввел, забыл, как это правильно научно называется, записи о состоянии природы на протяжении многих лет каждый день?

Юлия Белоногова:

— Нет, он был из провинциального города и просто вот любил писать.

Алексей Пичугин:

— Был какой-то подмосковный священник, или из Москвы, который.

Юлия Белоногова:

— Нет, нет, он был ближе к Сибири. Он просто любил писать и записывал каждый день, почти каждый день он писал запись: «Погода сегодня хорошая., — вот такая у него была запись, — Ходил гулять, читал газету. Ходил в гости к такому-то.». То есть тоже традиция что-то записывать. Может быть он записывал это себе для памяти, а может быть просто вот желал что-то записать, а что, не всегда жизнь у него была интересная для того, чтобы записать.

Алексей Пичугин:

— Клировые ведомости, которые скупо и сухо сообщают нам какую-то статистику в основном и дневники, понятно, что там эмоционально сильно различается все это. Но, насколько сильно различается наше представление о быте, скажем, сельского священника, условно Владимирской епархии по клировым ведомостям и по дневникам за один период? И можно ли вообще такие сравнения сделать?

Юлия Белоногова:

— Мне кажется, это сложно сделать. Интересно другое. Клировые ведомости нам дают сухую статистику. И уже эту статистику мы можем сами осмыслить. А клировая ведомость нам дает доходность храма. Хотя здесь тоже есть такое подозрение, что многие цифры там очень условны, в этой статистике. И мы уже сами можем решить: это богатая церковь или не богатая. Хотя они пишут: «Церковь очень бедная и очень нуждающаяся.». Священники создавали свой образ. То есть вот в дневниках, в воспоминаниях, мемуарах, рассказах о себе, которые публиковались в периодике они создавали о себе определенное представление, так скажем, имидж коллективный. И этот имидж коллективный был очень такой, очень укоренившийся в сознании людей. И по этому имиджу, кстати, первые исследователи духовенства, которые сами были из церковной среды, они как раз писали первые книги. Тот же Знаменский, мы знаем — историк Церкви, который написал одну из таких первых научных исследований по приходскому духовенству. Когда мы стали после 90-х годов исследовать приходское духовенство, мы тоже поддались обаянию как раз этого имиджа, обаянию дневников священнических, где они пишут о том, какие они бедные, какие они несчастные, как им трудно жить и как их угнетают крестьяне. Этого очень много в дневниках есть. И когда мы начинали изучать приходское духовенство, мы шли по этому пути. То есть дневники и то, что писали о себе духовенство 100 лет назад повлияло на исследование духовенства нашего времени. А потом, когда мы это все поисследовали, мы такие задумались: ну что-то как-то может быть это не совсем так. Ведь даже приходской священник жил не хуже своих крестьян. А крестьяне составляли ну 75 — 80% населения страны. Значит священник жил не хуже 80% населения страны. Значит может быть не так плохо он и жил, если он жил все-таки в основном лучше, чем крестьяне.

Алексей Пичугин:

— Здесь, наверно, надо смотреть на многие показатели: какая губерния, кто архиерей в этот момент, сколько крепостных или государственных крестьян.

Юлия Белоногова:

— Конечно. Ну это все да. Но, в любом случае всегда в любой губернии священник жил не хуже крестьян. То есть сельский священник никогда не жил хуже, чем крестьяне его деревни. Другой вопрос: что в самосознании духовенства, они себя не ассоциировали с крестьянами. Они понимали, что они — образованное сословие. И они хотели приблизится к дворянству. И, конечно, они жили хуже дворянства. Но, дворянство составляло какой процент населения, да.

А,. Пичугин

— А, кстати, какой? Ну не обязательно с точностью до десятой доли процента, а приблизительно.

Юлия Белоногова:

— Ой, по-моему, не больше трех, мне кажется, да. Священники — полтора где-то процента населения.

Алексей Пичугин:

— А, ну понятно, что 70, только что вы сказали, 70 — 80%.

Юлия Белоногова:

— Да, 70 — 80. Ну к началу XX века поменьше, но опять-таки там были рабочие.

Алексей Пичугин:

— А это сказывалось на взаимоотношениях? Вот если у нас много написано, поправьте меня, могу ошибаться, ну то, что у нас много написано про то, как священник видел себя перед помещиком, по крайней мере об этом там Чехов достаточно написал, то отношение священника и крестьянина описаны плохо. И вы говорите, что вот часто в дневниках встречается история с угнетением.

Юлия Белоногова:

— На самом деле история взаимоотношения священника и крестьянина описана очень хорошо. Другое дело, что это не художественная литература, а периодик. И как раз священники об этом много писали, потому что для них взаимоотношения с крестьянином было основной проблемой, особенно в начале XX века. Все-таки помещиков осталось немного. Да, конечно, до отмены крепостного права помещики были основными строителями церквей, основными, так сказать, содержателями духовенства. Ну после отмены крепостного права помещики уходят с должности, скажем, меценатов и говорят, что: все, у нас отобрали крестьян, мы уже не будем так поддерживать храмы, как это делали раньше.

Алексей Пичугин:

— И вот скорее это зафиксировал Чехов, потому что он писал после отмены крепостного права.

Юлия Белоногова:

— И здесь духовенство встречается с крестьянами. И оно начинает писать о своих взаимоотношениях с крестьянами.

Алексей Пичугин:

— Ну подождите, а тут вот сразу интересно. А как, они же до этого с крестьянами встречались, даже по факту своего служения в сельском храме, они все равно, ладно, крестьяне, как и все, исповедовались редко, раз в год, но какие-то частные требы, походы по домам, молебны, отпевания, это же всё все равно должно было давать священнику возможность с крестьянами общаться на регулярной основе.

Юлия Белоногова:

— Нет, конечно, они общались. Но, мы прекрасно понимаем, что рубеж веков, о котором я говорю, он очень сильно изменил положение в деревне. И вот это изменение положения в деревне, оно и изменяло отношение к Церкви. То есть там происходит, XIX — начало XX века, огромное количество процессов, которые затронули духовенство. И духовенство это беспокоило. Поэтому оно начинало писать об этом. Хотя, конечно, если мы посмотрим книги и заметки священников, Белюстин, например, это же первая половина XIX века, он пишет: какие они несчастные, какие они бедные, как их обижают крестьяне, как они отказываются что-либо отдавать. Но, Белюстин был таким очень неспокойным батюшкой, он все что-то писал, писал. И не все публиковалось. Часть его книг публиковалась заграницей, потому что это не проходило цензуру. А здесь то, что писал тогда Белюстин и нельзя было опубликовать, уже публикуется в периодике. То есть это проблема из-подполья выходит в официальное пространство. И взаимоотношение крестьян и духовенства никогда не было простым. Особенно когда священник начинает отделяться от крестьянина. До образования, до появления семинарий священники, которые в большинстве своем были выходцами из крестьян, у нас же очень такое расслоение духовенства было. У нас было монашество и высшее духовенство. И большинство представителей монашества, как высшего духовенства все-таки происходили из богатых дворянских родов. То есть это люди, которые сознательно приняли решение служить Богу и становились монахами. То есть они не становились приходскими батюшками, они шли в монастырь. Это с древности. Сергий Радонежский, митрополит Алексий Московский, да огромное количество на самом деле дворян, которые стали монахами, игуменами, митрополитами.

Алексей Пичугин:

— Ну вплоть до революции эта история. Да, там где-то это не поощрялось, но мы видим на примере там Серафима (Чичагова)). Это не поощрялось в обществе, но было ну не рядовым, но распространенным явлением.

Юлия Белоногова:

— Конечно.

Алексей Пичугин:

— А социальный лифт вообще у священника, ну вот возьмем конкретный пример: там сын священника из небогатого прихода Тверской губернии, какой у него социальный лифт? Занять место отца, или там жениться на дочери там священника из более богатого прихода и занять его место.

Юлия Белоногова:

— Смотрите, до образования социальный лифт был — занять место отца. И священники происходили из крестьян. И постепенно, с появлением там крестьянство, со средних веков передавался этот приход от отца к сыну, от отца к сыну. Но, в XVIII веке у нас появляется образование. И в XVIII веке начинают появляться семинарии. Во второй половине — к концу века образование становится тем социальным лифтом, которое позволило священнику очень многое. Теперь образованный священник может претендовать практически на все. Мы с вами знаем пример отца Иоанна Кронштадтского, который был сыном бедного дьячка, но стал протоиреем столичного, ну Кронштадта.

Алексей Пичугин:

— Ну он женился на дочери.

Юлия Белоногова:

— Да. Но, ему бы не дали жениться на дочери, если бы он не закончил Петербургскую академию и не закончил ее, так сказать, одним из лучших студентов.

Алексей Пичугин:

— Давайте продолжим буквально через минуту. Я напомню, что в гостях у нас сегодня Юлия Белоногова, заместитель декана историко-филологического факультета Свято-Тихоновского Университета, доцент ПСТГУ, кандидат исторических наук. Мы говорим про дневники и письма духовенства в XIX — начала XX века. И продолжим буквально через минуту.

Алексей Пичугин:

— Возвращаемся в студию Светлого радио. Напомню, друзья, что это программа «Светлый вечер». На этой неделе мы говорим про, ну как бы вот сказали историки: источники личного происхождения: письма, дневники разных эпох совершенно, из разных сословий происходящие. Сегодня говорим о дневниках, письмах духовенства, через это и о быте духовенства, о возможности священников в XIX веке. У нас в гостях доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, заместитель декана историко-филологического факультета, кандидат исторических наук Юлия Белоногова. Сейчас мы перед этим небольшим перерывом говорили про возможности священника, про социальный лифт, про то, что дало священнику образование. Так закончив семинарию, сын священника из, условно, Тверской губернии все равно вернется скорее в Тверскую губернию, если не примет монашество.

Юлия Белоногова:

— Нет.

Алексей Пичугин:

— Нет? Не обязательно?

Юлия Белоногова:

— Ну смотрите, во-первых, закончив семинарию, он мог пойти в институт.

Алексей Пичугин:

— Ну да, там тогда появлялись ряд факультетов. Но, опять же с какого-то времени.

Юлия Белоногова:

— С какого-то времени, да. Ну как правило, это было как-то периодически. Когда был недобор в университеты, тогда семинаристам говорили: «Можете поступать.». Да, поповских детей брали. Дальше что, дальше, конечно, это были медицинские факультеты, куда поповских тоже брали. Дальше, если он заканчивал одним из лучших, первые несколько учеников любой семинарии имели право поступления в академию. Первые там 3 человека имели право поступить в Петербургскую, Московскую, Киевскую духовную академию. Таким образом академия набирала студентов со всей России, самых лучших. После того, как они заканчивали академию, они могли выбирать себе место. И если они заканчивали академию, они выбирали место именно в академическом городе. Или же опять-таки все зависело от, ну могли, конечно, и в другом городе, но это могли быть уже соборы, это могли быть уже какие-то.

Алексей Пичугин:

— Совершенно другое благосостояние, совершенно другие возможности.

Юлия Белоногова:

— Конечно.

Алексей Пичугин:

— Но, кто-то должен же вернуться в маленькое село в Тверской губернии.

Юлия Белоногова:

— Могли опять-таки те, кто не попал в академию. А те, кто могли недоучиться в академии, те и возвращались.

Алексей Пичугин:

— А дальше что они должны были? Опять же, у одного священника несколько детей. Вот кто-то из них наследует его приход, а кто-то должен получить себе место.

Юлия Белоногова:

— Ну смотрите, в XIX веке было все очень по-разному. Не всегда наследовался приход сыном, потому что это как-то не очень поощрялось. В Церкви была такая мера социальной поддержки духовенства, и мы встречаемся с тем фактом, что официально или неофициально приходы наследовались дочерями. То есть, если студент-семинарист женился на дочке священника, он наследовал приход. И зачастую ради этого достаточно нестарым священникам приходилось уходить за штат.

Алексей Пичугин:

— И уже жить на попечении новой семьи его дочери.

Юлия Белоногова:

— Да, для того, чтобы выдать дочку замуж. То есть например, лет в 45 священник выходил за штат.

Алексей Пичугин:

— Всего в 45. А дальше его могла ждать долгая и счастливая жизнь до 80.

Юлия Белоногова:

— Конечно, конечно. А почему? Потому, что дочке уже 20 или может быть уже 20 с хвостиком. Если он будет служить до 60 лет, кто же ее там в 40 лет, или в 45 возьмет замуж.

Алексей Пичугин:

— И что мог делать такой заштатный священник?

Юлия Белоногова:

— Он мог, во-первых, себе искать через некоторое время новое место. Были случаи, например, которые мне попадались, в прошениях, в архиве, когда зять его, например умирал и священник опять просился на это же место для того, чтобы содержать дочь с внуками со своими и дальше продолжать служить.

Алексей Пичугин:

— Почему мы об этом говорим в рамках разговора про дневники и письма, потому что вот эта бытовая сторона, мы ее крайне редко обсуждаем. И находясь, с одной стороны, нас слушают какое-то количество людей, которые в принципе вне Церкви не представляют себе быт священника и для них это просто очень интересная история из XIX века, история из истории. А для людей церковных тут чаще всего похожая вещь, потому что люди начинают представлять себе быт священника по XXI веку. А он, XXI уже от XX сильно отличается, а от XIX так и подавно. То есть вот те реалии священнической жизни, которые мы видим сейчас, они абсолютно не похожи на то, что было тогда. И сейчас вышедший за штат священник, ну во-первых, мы вообще такой ситуации, как Юлия Игоревна рассказывает, не можем представить нынче. А священник, вышедший за штат и не нашедший себе места, я так понимаю, что не мог служить, помогать на приходе. Вряд ли он там был нужен.

Юлия Белоногова:

— Ну скорее всего да.

Алексей Пичугин:

— В крайнем случае какая-то болезнь есть.

Юлия Белоногова:

— Ну да. Ну может быть он мог как бы неофициально как-то помогать, но в принципе он оставался за штатом, поскольку еще при Петре I было четко установлены штаты духовенства, и увеличивать их было нельзя.

Алексей Пичугин:

— При этом мы там из XVIII века читаем вообще какие-то парадоксальные истории, они нам кажутся парадоксальными сейчас, как Лесковский «Случай у Спаса в Наливках», где там рассказывается про священника с совершенно такой крайне нетривиальной историей, и как он пытался себя спасти от монастыря. Потому, что монастырь тоже много кому мог грозить. Вдовому священнику мог грозить монастырь. Опять же не всегда и в XIX веке уже редко, но в целом. Вот к чему я, вот эти все переживания находят отражения в дневниках: выдать дочку замуж, выйти за штат- не выйти за штат, овдовел -в монастырь или продолжать служение, или как?

Юлия Белоногова:

— Самое интересное, что, как правило, в дневниках находит другая сторона: жениться самому или не жениться. Об этом вспоминают священники.

Алексей Пичугин:

— Это до, или если овдовел и тогда?

Юлия Белоногова:

— Нет, это, конечно, это семинаристы. Это священник вспоминает свою семинарскую жизнь и вспоминает, как он женился, как он выбирал невесту. У того же владыки Саввы Тверского есть рассказ о том, как он женился.

Алексей Пичугин:

— А он из белого духовенства, когда женился?

Юлия Белоногова:

— Нет, у него была история следующая. Он закончил семинарию, и приезжает вдова Муромского протоирея просить для своей дочки жениха в Муромский собор, собор Мурома. И владыка предлагает будущему владыке Савве жениться на этой девушке. И он соглашается. Соглашается, даже не увидев невесту. И московский митрополит очень ругает эту вдову: «Что ж ты девушку-то не привезла. Как же я буду ее сватать.». Ну он соглашается.

Алексей Пичугин:

— Надо понимать логистику. Съездить туда и вернуться с ней тоже нельзя, это не XXI век, «Сапсан» не ходит.

Юлия Белоногова:

— Да, конечно. Но, все равно. И будущий владыка приезжает в Муром, видит девушку, она ему очень понравилась, говорит: «Скромная, тихая была.». И он женится и становится священником в Муроме. Но, она очень быстро умирает, через несколько лет от чахотки. От чахотки у него умирает сын. Он постригается в монашество и идет в академию. Заканчивает академию и уже вот традиционный монашеский путь ученого духовенства. То есть некоторое время ректор, проректор семинарий различных, а потом викарный епископ, а потом просто уже епископ.

Алексей Пичугин:

— Материальное, всегда нас интересует материальная сторона вопроса, в дневниках. Как жили? Ведь с какого-то момента официально начинают духовенству платить зарплату, которая там, по сообщению ряда источников, мы видим, что до сельского духовенства практически никогда не доходит и ничего они не получают. И, наверное, это тоже как-то описывается.

Юлия Белоногова:

— Опять-таки мы должны понимать, что люди описывают в дневниках что-то, что им запомнилось.

Алексей Пичугин:

— То, что не платят зарплату — это.

Юлия Белоногова:

— Это повседневность, да. То есть многие вещи, к сожалению, мы не знаем, потому что это обыденная вещь. То, что выходит из повседневной реальности, то описывается. Вот он нашел невесту, это интересно, это необычно. Есть какие-то смешные случаи с этими невестами. И вот они записываются. Зарплату платили самым бедным приходам. Но, для того, чтобы добиться того, что ты самый бедный приход, это нужно было очень и очень постараться.

Алексей Пичугин:

— Потратить немало денег, чтобы доказать, что они бедные.

Юлия Белоногова:

— Вообще, наверно, очень долго писать, доказывать. И в принципе платили это жалование очень мало, очень редко, очень мало, и оно было очень небольшим. Если мы вспомним опять клировые ведомости, то там это жалование могло составлять 100 рублей в год. Ну даже для XIX века это очень маленькие деньги, очень маленькие. И для начала XX века. То есть они, конечно, как-то были подспорьем для духовенства, но не могли составлять основной его доход.

Алексей Пичугин:

— А что составляло основной доход, вот если мы говорим про период после отмены крепостного права, когда? А где-то это и 1861 году не надо было случаться, где государственные крестьяне, где не было крепостного права, как такового, где не было помещицких землевладений, там все равно священник в первую очередь от крестьянина зависит .

Юлия Белоногова:

— Сначала у священников была земля. Потом эту землю отобрала Екатерина. Потом немножко подумали и поняли, что без земли священникам плохо. И при Николае I Церкви были наделены землей. 30 десятин пахотной земли и 3 десятины усадебной земли было на каждый штат духовенства.

Алексей Пичугин:

— Много это?

Юлия Белоногова:

— Ну так, средненько, скажем так. При чем штат — это священник. Если 2 священника, значит 66 десятин, 3 — значит.

Алексей Пичугин:

— Если есть дьякон, то и ему.

Юлия Белоногова:

— Нет, дьякон в штате.

Алексей Пичугин:

— Ну псаломщик тоже в штате.

Юлия Белоногова:

— Да. То есть штат — это по священникам. То есть сколько священников, столько, грубо говоря, и штатов: двухштатный, трехштатный — это по количеству священников именно в храме. Но, здесь, конечно, в чем проблема.

Алексей Пичугин:

— Нет, подождите, одноштатный приход — это приход со священником без дьякона, но псаломщик все равно.

Юлия Белоногова:

— Это может быть священник, дьякон, псаломщик. Это может быть священник, псаломщик. Это может быть священник, дьякон.

Алексей Пичугин:

— Ну это все равно одноштатный приход. И вот количество десятин на штат?

Юлия Белоногова:

— Это одноштатный приход. Да.

Алексей Пичугин:

— А там уже как они сами между собой эту десятину делят.

Юлия Белоногова:

— Это уже, ну там были сложные расчеты. Священнику половина. Потом там из второй половины высчитывалось дьякону, псаломщику.

Алексей Пичугин:

— Я читал какие-то документы, мне попадались, где они делили эту землю, вплоть до консистории доходило.

Юлия Белоногова:

— Да, да. Но, здесь, конечно, возникает сложность. Во-первых, к Николаю I вся земля уже поделена. Ее надо откуда-то взять . Некоторые приходы договариваются с помещиком. Помещик говорит: Хорошо, земля будет принадлежать, ну останется, а мы будем платить Церкви ругу. То есть какое-то количество зерна, какое-то количество чего-то, в разных местах по-разному. То есть это могли быть деньги, но это чаще всего что-то натуральное, то есть зерно, дрова, может быть какая-то скотина, и т.д., и т.д. Когда отменили крепостное право, помещик сказал: «Я ничего платить не буду. Я стал бедным. Я уже ничего не плачу.». А крестьяне говорят: «Мы тоже платить не хотим.». И вот здесь, как отмечается, никто ничего духовенству платить не хочет. И духовенство сталкивается вот с этой проблемой. Кстати, потом, после отмены крепостного права они об этом активно пишут, о том, что: вот никто ничего нам платить не хочет. Ежедневно что-то. Конечно, у них была земля. И до семинарии священники активно занимались земледелием.

Алексей Пичугин:

— Ну дети, соответственно, подростки.

Юлия Белоногова:

— Да, да, конечно, дети, подростки.

Алексей Пичугин:

— Ну и сами священники тоже, я так понимаю, если есть возможность между службами.

Юлия Белоногова:

— Ну в XIX веке духовенство, понимаете, оно несколько оторвано от сельской жизни, потому что мальчиков в 7, в 9 лет отдают в духовное училище. Они там учатся. Потом они идут в семинарию, они там учатся. И фактически там до 18 — до 20 лет они учатся. Учатся далеко от, конечно, они приезжают, хотя не все далеко могут приехать на зимние каникулы. Дорого, да. Они приезжают на каникулы, но уже не так задействованы в сельскохозяйственных работах. Ну им и обидно: мы же образованные люди, почему мы должны пахать. И это, кстати, тоже активно обсуждается, если мы говорим не о дневниках, а о церковной вообще публицистики и публицистики духовенства. Этот вопрос их очень волновал: почему, должны мы работать на земле или не должны; эта работа облагораживает священника, или она им мешает.

Алексей Пичугин:

— Или вообще принижает, как кажется, его самого.

Юлия Белоногова:

— Да, или принижает. И придумывали всякие способы обогащения духовенства. Например, пчеловодство.

Алексей Пичугин:

— А, ну конечно. Это же мы тоже читаем достаточно много.

Юлия Белоногова:

— Почему? Потому, что это вроде не земля, это пчелки, и вроде бы как оно не требует таких вот жестких временных ограничений.

Алексей Пичугин:

— А мед и продавать можно.

Юлия Белоногова:

— Мед продавать можно, да. Свечи. Ну хотя свечи не надо уже делать, но можно воск сдавать. Можно сдавать и тоже получать за это деньги. Или, например садоводство.

Алексей Пичугин:

— Это в городах чаще всего.

Юлия Белоногова:

— Почему. Где-то в подмосковной деревне.

Алексей Пичугин:

— Ну огородничество — это же достаточно распространенный вид, род занятий для горожан XIX века. В маленьких уездных городах всегда огородничеством занимались.

Алексей Пичугин:

— Я напомню, что в гостях у нас сегодня Юлия Белоногова, кандидат исторических наук, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Соответственно, я так понимаю, что мы вот все: деревня, деревня, а если мы там перейдем в небольшой город, то мы увидим, что священник занимается тем же самым огородничеством зачастую, садоводством, огородничеством. И пчелами в городе тоже.

Юлия Белоногова:

— И сдает лавки в наем.

Алексей Пичугин:

— Но, ведь эти лавки тоже должны откуда-то взяться.

Юлия Белоногова:

— Ну да. Они могли быть церковными, во-первых, могли быть построены Церковью, за счет Церкви. И просто они приносили прибыль Церкви. Такое тоже часто бывало. Ну или же как-то священники сами строили. Ну священники редко строили, все-таки в основном это были церковные строения, которые сдавались в наем.

Алексей Пичугин:

— Какой-то дом, не обязательно примыкающий к храму в уездном городе Эн был церковным. А уж что там в этом доме.

Юлия Белоногова:

— Да, могли сдавать под лавку, могли сдавать под аптеку, могли сдавать под жилье кому-то. То есть в принципе это было распространено, популярно.

Алексей Пичугин:

— А вот по дневникам мы можем проследить социальное расслоение между городским духовенством и даже из небольших уездных городов и между священниками сельскими из соседних сел?

Юлия Белоногова:

— Конечно. Это было очень сильное расслоение и даже на официальном уровне. Например, когда на рубеже, или даже во второй половине XIX века стали вводить эмеритальные кассы.

Алексей Пичугин:

— Надо пояснять некоторые термины.

Юлия Белоногова:

— Хорошо. Пенсионного обеспечения, государственного пенсионного обеспечения не было, как сейчас у нас, а придумали вот такое: Эмеритальные кассы. Сначала они придумывались вообще-то не в Церкви, послевоенное ведомство. То есть представители ведомства собирали некий фонд, постоянно взносы делали. И когда выслуживались через определенное количество лет, они получали пенсию из этого фонда. Ну чем-то может быть похоже на то, что нам говорит наша пенсионная реформа, но как бы у нас это государственное, а там этот фонд действительно существовал. И вот митрополит Московский Филарет, он благословил начало этих Эмеритальных касс, и они стали появляться. Так вот, в уездных городах с начала XX века Эмеритальные кассы стали обязательными. И взносы городских дьяконов приравнивались к сельским священникам. То есть городские дьяконы должны были платить столько же, сколько и сельское духовенство, потому что городское духовенство, соответственно, взнос должен быть больше. И расслоение было, конечно, очень большое. Все мечтали служить в городе, даже небольшом уездном городе, потому что все-таки в городе, там богаче люди,, там ремесленники.

Алексей Пичугин:

— А мечта эта была осуществима или? Кто-то ведь должен служить в селе Введенское, а кто-то должен служить.

Юлия Белоногова:

— Не, ну это же была мечта.

Алексей Пичугин:

— А мечтать, как известно.

Юлия Белоногова:

— Да, конечно. При чем мечта такая, что немногие священники подавали какие-то прошения, стремились. Они понимали, что это недостижимо.

Алексей Пичугин:

— А что-то можно сказать, тоже такой интересный вопрос, про общение. Вот мы представляем в отсутствии сословного общества, что у нас могут быть друзья из любой сферы. Там у меня друг — телеведущий, священник, учитель, деревообработчик, водитель автобуса. У нас в последнюю очередь обычно интересует какой-то социальный срез, материальное положение, еще что-то. А вот что-то мы можем из дневников почерпнуть о дружбе священников вне сословия: с крестьянами? Ну с помещиком там какая дружба. Ну может быть и есть.

Юлия Белоногова:

— Это все очень индивидуально. И все зависело от представителей других сословий. В принципе бывали случаи, особенно на рубеже веков, когда священники попадали в семьи к дворянам. То есть общались с дворянами.

Алексей Пичугин:

— Учитель.

Юлия Белоногова:

— Не всегда. Просто это могло быть общение, когда дворянин, если священник нравился. То есть он был образованным, например, или культурным человеком, то его могли приглашать в дом, как гостя на чашечку чая. Но, это, так сказать, отдельно взятый случай. В Москве, здесь другая ситуация. Здесь купечество. И здесь купечество очень уважало духовенство. Духовенство Москвы жило все очень хорошо, надо сказать. Это было самое обеспеченное, наверное, духовенство России.

Алексей Пичугин:

— Лучше, чем в Петербурге?

Юлия Белоногова:

— Безусловно. И здесь, конечно , священник был желанным гостем в доме купцов. Здесь же была определенная такая научно-богословская составляющая, и здесь славянофилы, например, принимали священников. Не всех, конечно, подряд. Но, здесь и священники были, понимаете, академистами. То есть это выпускники академий, это очень грамотные, это очень образованные люди, с которыми было интересно беседовать. Например, старец Алексей Зосимовский, который жребий тянул.

Алексей Пичугин:

— На выборах, надо говорить, патриарха Тихона на Соборе 17-го — 18-го года.

Юлия Белоногова:

— Он в молодости был дьяконом московским. И вот он участвовал, его приглашали часто в гости всякие кружки этих, так сказать, славянофилов. Он общался. То есть там было очень интересная компания. И вот он был желанным гостем. И не только он, но и некоторые другие представители духовенства.

Алексей Пичугин:

— А есть ли дневники раннего советского периода, 20-х годов дневники священников?

Юлия Белоногова:

— Немножко есть. Можно потихонечку они как бы даже и публикуются, но они есть. И есть дневники, связанные с Поместным собором. Есть, кстати, дневники, не все полностью сохранившиеся. Вот митрополит Арсений (Стадницкий). Есть дневники священников Елабужских, который участвовал в Соборе. То есть в принципе есть немножко дневников. Есть замечательная книжка, но она не совсем про дневники духовенства, она скорее про дневники дочерей духовенства, выпущенная как раз «Никеей» несколько лет назад, тоже посвященная духовенству.

Алексей Пичугин:

— Я почему спрашиваю именно про этот период, поскольку он неплохо изучен и изучаем на уровне церковного управления, а на уровне простых священников это все еще непонятная история, поскольку там и обновленцы появляются, их взаимоотношения, они абсолютно не такие, как мы там в каких-то церковных учебниках можем почитать. И там совместные какие-то общения происходят. И очень насыщенная жизнь, особенно в городах 20-х годов, особенно в условиях НЭПа. И вот этот быт духовенства 20-х годов даже непонятно по каким источникам можно исследовать. И в первую очередь приходит на ум как раз-таки личного происхождения.

Юлия Белоногова:

— К сожалению, конечно, их очень мало. Почему? Потому, что в XX веке все, что связано с духовенством, уничтожалось. И само духовенство активно уничтожалось. И то, что до нас сохранилось — это чудо.

Алексей Пичугин:

— В семьях где-то. Потому, что ты смотришь биографию: он расстрелян в 37-м, а жена умерла в 64-м. И даже по кладбищенским надгробиям мы видим порой там или кенотафы, поскольку кто-то в безвестной могиле. Но, если это кенотаф, то рядом могила супруги, которая вот 60-е — 70-е годы, они доживали. Вот где-то в недрах этих семей возможно какие-то записи хранились. Может быть это жены священников писали что-то , в одно время тоже было такое.

Юлия Белоногова:

— Да. Иногда дети священников писали какие-то воспоминания. То есть, конечно, это все очень. Нет, понятно, в 37-м им могло быть 30 — 40 лет. То, что жена дожила до 60-х — 70-х — это вполне. Ей было, значит, 70, а может быть 80 лет. Но, к сожалению, таких вещей не очень много. Тем более даже в 60-е — 70-е как бы не очень-то поощрялись какие-то связи с духовенством, публикации дневников. Во многих семьях даже скрывали о том, что они потомки духовенства.

Алексей Пичугин:

— Я знаю потрясающую историю, мы ее, по-моему, здесь приводили неоднократно. Девочка, она вспоминает, что она не знала, кем работает дедушка. В их семье все, включая бабушку, жену дедушки говорили, что дедушка — таксист. И когда она с дедушкой шла по улице, там все-таки дедушку кто-то знал, говорили: «Отец, а вот...». Она говорит: «Дедушка, а почему они к тебе отец обращаются?». Он говорит: «Ну как же, внученька, я все-таки их старше на сколько. Они вот так меня воспринимают, как отец.». И она узнала, что дедушка был священником только уже спустя, дедушка на самом деле прожил очень длинную жизнь, был священником одного из московских храмов уже в постперестроечный период, это какие-то ранние 70-е — поздние 60-е. И вот она узнала, что он священник, соответственно, в какой-то перестроечный — постперестроечный период. Поэтому все, видите, источники личного происхождения очень важны, особенно когда такие закрытые сословия, как духовное сословие. Начинаешь исследовать, изучать. Поэтому большое спасибо, Юлия Игоревна за то, что пришли к нам сегодня, рассказали. Видите, у нас тут и про быт, и про дневники, очень разные темы. Заместитель декана историко-филологического факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, ПСТГУ, доцент ПСТГУ Юлия Белоногова, кандидат исторических наук была сегодня с нами. Мы прощаемся. До новых встреч. Всего доброго. До свидания.

Юлия Белоногова:

— До свидания.


Все выпуски программы Светлый вечер

Мы в соцсетях

Также рекомендуем