У нас в студии была доктор исторических наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ) и Государственного академического университета гуманитарных наук (ГАУГН) Александра Бахтурина.
Разговор шел о традиции ведения дневников в дореволюционной России и о дворянских дневниках, как источнике исторических сведений.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных разным аспектам исторической памяти.
Первая беседа с историком Натальей Липилиной была посвящена значению термина «публичная история» и семейным архивам (эфир 05.10.2026)
Ведущий: Алексей Пичугин
Алексей Пичугин:
—Друзья, здравствуйте! Это «Светлый вечер» на Светлом радио. Меня зовут Алексей Пичугин, рад вас приветствовать. Я напомню, что, как всегда, в это время в эфире наша традиционная программа, состоящая из пяти передач, связанных одной темой, одной тематикой. И в данном случае сегодня и на протяжении нескольких дней мы будем говорить про источники личного происхождения, как сказали бы историки. А если упростить, мы будем говорить про дневники, рукописи, письма, воспоминания. И сегодня мы поговорим про дневники, которые выходили из-под пера, которые вели преимущественно в высших слоях русского, российского общества в конце XIX — в начале XX века. Дневники дворянства: как, чему они были посвящены, что они отражали, какие мысли на сломе эпох перед революцией, после революции. С удовольствием представляю вам нашу гостью в ближайший час. Эту часть «Светлого вечера» вместе с вами и вместе с нами здесь проводит Александра Бахтурина, доктор исторических наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ) и Государственного академического университета гуманитарных наук (ГАУГАН). Александра Юрьевна, здравствуйте.
Александра Бахтурина:
— Здравствуйте.
Алексей Пичугин:
— Давайте, наверное, начнём с такого общего вопроса. Что же такое дневник? Что это за источник? Что изучение дневников даёт историкам?
Александра Бахтурина:
— Что такое дневник? Наверное, знаете, я бы начала даже не с истории. Человеку ведь свойственно фиксировать то, что с ним происходит. И если мы сейчас поговорим, собственно, даже не о прошлом, а о настоящем, — ведь мы же знаем, что есть соцсети. Люди выкладывают какие-то свои мысли, приключения, фотографии, и им хочется, в общем-то, наверное, не только поделиться, но и где-то подспудно оставить себя миру. А вот если мы вернёмся назад, вернёмся в XIX век, то ответить на вопрос, что такое дневник, что это за источник, однозначно сложно. Почему? Потому что их ведут, как вы уже сказали, совершенно разные люди. Дневники пишут гимназисты, писатели, государственные деятели, великие князья... И у каждого, собственно, своя задача, хотя они её для себя, в общем-то, не формулируют и не осознают.
Алексей Пичугин:
— То есть это подсознательная задача?
Александра Бахтурина:
— Это подсознательная задача, она связана, наверное, может быть, с типом личности. Но если говорить о великих князьях, государственных деятелях — например, дневник государственного секретаря Российской империи Половцова, — у них у всех, конечно, есть ещё и прикладная цель. Это дневник, который фиксирует их служебную деятельность — для памяти.
Алексей Пичугин:
— Они для себя пишут или они всё-таки пишут с оглядкой на то, что это будет прочитано?
Александра Бахтурина:
— Вот это интересный момент на самом деле, потому что в дневниках мы встречаем то и другое. Безусловно, есть самоцензура. Но вот если мы, конечно, придём в наш сложный 20 век после 1917 года, — вот там очень видно, как самоцензура нарастает, нарастает и нарастает. Ну, допустим, дневники Чуковского. Корнея Чуковского все знают, да? «Мойдодыр», «Айболит» и так далее.
Алексей Пичугин:
— Да, его знают, дневники далеко не все.
Александра Бахтурина:
— Да, а дневники Чуковского — они в этом смысле совершенно замечательные. В 1917 году он ругает советскую власть, он каких слов только не пишет про людей в Кремле, в Смольном, с кем ему приходилось встречаться. А в начале 30-х: «Я счастлив, что детская литература попала в руки комсомола».
Алексей Пичугин:
— Но это самоцензура уже... Ну, это действительно самоцензура. То есть человек пишет в стол, понимает, что, может быть, когда-то его кто-то будет читать, но на всякий случай, если это «когда-то» наступит слишком быстро и не по его воле, то вот тут всё описано.
Александра Бахтурина:
— Да, естественно. Вот в дореволюционных дневниках, конечно, такой самоцензуры меньше. Гораздо меньше.
Алексей Пичугин:
— Вне зависимости от положения человека.
Александра Бахтурина:
— В целом да. То есть тут мысли о том, что это будет когда-то прочитано, нет. И многие даже какие-то свои записи... ну, вот Витте, допустим, Сергей Юрьевич, известный всем, дневников он не вёл, он делал заметки для памяти. Он как бы наговаривал текст о своей деятельности, то есть уже что-то такое близкое к воспоминаниям. Ну и, собственно, не имел он в виду, что это будет прочитано... То есть этот текст он, с одной стороны, видимо, он предполагал, что это будет опубликовано, но не стремился вот это сделать известным прямо вот сию минуту. Но кто-то дневников не вёл, опять же, непонятны причины, но там уже в большей степени письма. Но тут ещё, конечно, такой момент. Это всё-таки для того времени, всё-таки это фиксация событий для памяти, чтобы не забыть. Это однозначно. Какие-то особые встречи зафиксировать. Ну и плюс ещё, я бы сказала всё-таки, что в то время была такая, я бы сказала, культура ведения дневника. Культура, которая формировалась с детства. То есть в семьях, особенно в интеллигентных семьях, принято было потихонечку направлять ребёнка — ещё ребёнка, научившегося писать, — направлять его к ведению дневника. То есть детям дарили тетрадки красивые, альбомы. И вот в тех же самых дневниках, когда начинают их писать ещё гимназисты, — вот такие фиксации есть. Многие бросают. Есть детские дневники, которые, знаете, вот они начатые: 9 лет, 10 лет, и ребёнок записывает, там вот — прилетела птичка, там — скворец, снег растаял... И видно, что он не понимает, зачем это нужно.
Алексей Пичугин:
— Но уже привили.
Александра Бахтурина:
— Да, но вот ему взрослые сказали, что вот это надо. То есть некое такое убеждение, что вот надо.
Алексей Пичугин:
— А потом становится привычкой.
Александра Бахтурина:
— Знаете, нет, вот я бы сказала не так. Вот привычка-то привычка... Вот, знаете, была такая Нечкина, академик-историк, много лет занималась историей декабристов. Вот её первая дневниковая запись — она сделана в 12 лет. В 12 лет.
Алексей Пичугин:
— Сколько мы в институте читали!
Александра Бахтурина:
— Да, сколько читали Нечкину. Вот она с 12 лет вела дневник. И вот там, знаете, тоже вот такой вот момент, что — надо. Прям вот даже запись такая у неё есть: «Мне очень стыдно, что я так долго не записывала». То есть она вообще очень дисциплинированная была, просто феноменально дисциплинированный человек. И вот надо вести дневник. Она ещё себе отчёт не отдаёт. Надо. Но она стыдится, что она не записывает, а потом она пишет. Причём очень вот, знаете, пока вот маленькая — там две записи за год, потом чуть больше, чуть больше. Причём вот какие-то вещи она записывает, я бы сказала, вот даже... ну, видно, что это не её. То есть это вот навеяно как бы вот извне. Вот она, например, там пишет — ей 12 лет, она пишет про празднование 300-летия Дома Романовых. Вот я процитирую: «Во мне чувство беспредельной русской любви к дорогому государю, к моей великой родине, к русскому народу... Все чувства нахлынули на меня». Ну, я вот как-то не совсем уверена, что вот в 12 лет ребёнок самостоятельно мыслит в таких формулировках. То есть вот общая атмосфера... она там описывает празднование, огни там, иллюминации.
Алексей Пичугин:
— А он может не мыслить в этих формулировках, но общество, которое вокруг 12-летнего ребёнка, — эти формулировки ему уже... ну вот не то что навязало... «Навязало» — плохое слово, «внушило» — это не то, наверное. Но вот он уже в них вырос, он может ещё, может быть, и не объяснит их, если спросить, но говорить этими категориями он уже умеет.
Александра Бахтурина:
— Да, безусловно, безусловно. Вот она уже может говорить, и она вот это воспроизводит. То есть тут вот дневник в этом смысле — это не только автор, это ещё и его окружение, которое вот на автора как-то всё-таки влияет, безусловно. Ну вот. А дальше, дальше вот смотрите, вот я просто так проштудировала её дневник, и вот что интересно: вот в 12 лет — «надо писать», 15 лет — три года всё-таки проходит, — и через три года она опять пишет, что: «Сажусь писать, следуя своему правилу, писать, когда кажется, что даже писать нечего». То есть вот такая вот культура ведения дневника.
Алексей Пичугин:
— Ну мне кажется, для многих людей, которые ведут дневники... Мы как-то об этом с Михаилом Мельниченко говорили, наверное, нашим постоянным слушателям хорошо знакомым, и я надеюсь, что на этой неделе тоже мы с ним пообщаемся в рамках нашего цикла бесед. Вот мы как раз обсуждали вот эту привычку: даже когда не о чем писать, ты всё равно пишешь. И это почти для всех, кто вёл дневник и чьи дневники опубликованы, по крайней мере, — тоже, чем Михаил занимается, — это прослеживается. Понятно, что у кого-то может пропасть, выпасть 5, 10, 20 лет, кто-то вёл дневник в 1899-м, и вдруг ещё три записи в 1955-м. Просто как будто бы есть что-то между этим, какие-то записи, но нет — вот в 1955-м человек вернулся. Но всё-таки большинство дневников — это вот такая самодисциплина по его ведению.
Александра Бахтурина:
— Самодисциплина, да, безусловно. Ну, у многих вот такого рода дневники — они часто перерастают просто в деловые заметки. У Нечкиной, кстати, очень видно: ей когда исполнилось 22... Ну вот только основные события жизни.
Алексей Пичугин:
— Гражданская война.
Александра Бахтурина:
— Да нет, она в основном пишет о том, что она прочитала к экзамену.
Алексей Пичугин:
— Понятнo, но время-то как раз...
Александра Бахтурина:
— Да, причём она там себе ставит задачу вот каждый день читать определённое количество исследовательской литературы. И где-то пишет: «Устала, больна, вот прочитала только одну статью Фрича, больше не осилила». То есть это вот у неё это, да, это дисциплина, это заметки для памяти уже, вот особенно после революции. Ну и где-то вот такое, знаете, вот стимулирование себя: вот я себе обещала вот это делать, и вот я делаю, и перед дневником отчитываюсь.
Алексей Пичугин:
— Александра Бахтурина, профессор Российского государственного гуманитарного университета и Государственного академического университета гуманитарных наук у нас в студии. Мы говорим о дневниках, о традиции ведения дневников дворянством в XIX, в начале XX века, до революции, немного после революции. Но всё-таки я хотел спросить про более раннее время. А вот сама эта традиция — она откуда идёт в России? Ведь это же не XIX век принёс. Мы в XVIII читаем... Ну да, сложно назвать, наверное... Почему-то просто первое, что приходит в голову (хотя понятно, что там вам наверняка известны сотни других примеров), но это просто какой-то классический пример из института тоже идёт, — записки Болотова. Это не дневник, но в какой-то мере дневник. Это XVIII век, середина, вторая половина XVIII века. Я, готовясь к программе, посмотрел, что первые дневники появляются в свете где-то в середине XVII века, наверное. Вот как эта традиция зарождается и укоренилась?
Александра Бахтурина:
— Собственно, конечно, традиция дневника — она связана чисто с развитием грамотности, с одной стороны, а с другой стороны — и с развитием, как бы это просто ни звучало, и тех же орудий письма, потому что появляется возможность передавать вот эту мысль достаточно легко. А вот что касается записок Болотова, о которых вы упомянули, — у него же там начало очень интересное в этих записках. Он же пишет о чём? Что: «Я очень скорблю, что мои предки не оставили мне записей о себе».
Алексей Пичугин:
— Точно, я уже забыл! Было такое, да.
Александра Бахтурина:
— Это первое. «И поэтому я хочу для своих потомков записать». Это на самом деле такой тоже довольно интересный психологический феномен. То есть человек хочет знать о том, что было, и он хочет оставить себя будущему. Причём вот это вот желание, знание — оно, в общем-то, наверное, связано с тем, что всё-таки дневники (вот если их так вот начитывать в большом количестве)... Их же очень часто вот... Ну, если мы вот не говорим о деловых фиксациях (такие тоже, потому что, сказали, есть), — всё-таки человек вот хочет как-то оставить мгновение. Вот ведь человеку... не говорю, что всем, но вот какая-то часть людей, она пытается всё-таки вот ухватить вот это уходящее время. Вот это вот понимание того, что вот то, что было сегодня, оно уже в прошлом, и его вернуть нельзя, — вот оно, наверное, подталкивает вот к этому желанию записать. А вот и ещё один момент, вот который тоже ведёт к дневникам, — это, конечно, момент вот зафиксировать какие-то свои ощущения. Иногда вот, может быть, потому, что их нельзя сказать вслух. То есть вот дневник в этом смысле — он становится таким вот, я бы сказала, интимным другом-собеседником. Это ещё один очень важный момент. Но знаете, есть такие дневники — о них не очень принято говорить, и они, собственно, не сохранились почти. Это дневники супруги Александра Первого, Елизаветы. Николай Первый, когда ознакомился с текстом, он, в общем-то, приказал их уничтожить. Есть отдельные фрагменты — там вот великий князь Николай Михайлович, он потом немножко публиковал, вот, — и тоже это было очень так настороженно воспринято в императорской фамилии. Николаю Второму это всё было очень несимпатично.
Алексей Пичугин:
— А там как-то описывался двор нелицеприятно?
Александра Бахтурина:
— Нет, это не двор, это вот именно её «я», вот как женщина. Двор-то ладно, как раз не страшно. А там... ну, понимаете, она... ну как, она женщина, она живая женщина, вот, несмотря там на свой статус, да, вот... у неё свои симпатии. И вот, собственно, ну, что вот те фрагменты, которые сохранились? Вот ей симпатичен некий офицер. И вот она пишет: «Вот я его видела, вот он обернулся, вот, значит, мы друг на друга посмотрели».
Алексей Пичугин:
— То есть это её личное, действительно интимное переживание?
Александра Бахтурина:
— Да, вот абсолютно интимное переживание: «Вот мы друг на друга посмотрели». Ну, с точки зрения нашего, я бы сказала, достаточно времени со свободными нравами — ну и, собственно, ну и посмотрели, и посмотрели... Ну, с точки зрения того времени — ну об этом невозможно никому сказать. Этим нельзя поделиться. А для неё это радость, ну вот такая вот эмоциональная радость — вот она видела симпатичного там для себя человека. И, собственно, кому об этом сказать? Дневнику. Дневнику об этом можно сказать, вот с ним можно поделиться. И это как бы вот это вот желание общения — оно тоже толкает к тому, чтобы вести дневник. Вот, ну, современный человек, наверное, в этом смысле более публичен, что ли, я уж не знаю.
Алексей Пичугин:
— А это то, с чего вы начали: у современного человека есть огромный инструментарий — социальные сети, возможность высказаться достаточно спокойно. Конечно, не на все темы, но всё равно проще это сделать в кругу знакомых, близких. Понятно, что у нас нет и не может быть крестьянских дневников, по крайней мере, раннего периода. Хороший вопрос: крестьяне... уже другие крестьяне, после 61-го года, грамотные крестьяне, приехавшие в города, построившие... ну, такое крестьянство богатое, — наверняка, может быть, какие-то дневниковые записи оставляли. Не знаю, есть они, нет — никогда не слышал.
Александра Бахтурина:
— Ну вот среди таких вот широко известных, скажем так, опубликованных, используемых историками, в общем-то, нет. Вполне возможно, существуют какие-то вот фрагменты, но вот как именно такой вот вариант систематического крестьянского дневника — так вот сразу не назову.
Алексей Пичугин:
— Также, кстати, купеческие — мне кажется, тоже их практически нет.
Александра Бахтурина:
— Да, вот...
Алексей Пичугин:
— Трэвелоги, может, какие-то — только впечатления от поездок, путешествий. Но вот чисто дневник купца второй гильдии, московского купца с Покровской — нету такого.
Александра Бахтурина:
— Ну, вы знаете, они в каком-то виде — они существуют, но они, как вам сказать, они даже больше не дневники, всё-таки записки. Вот записки. И что их ещё отличает, этого рода документы, — они очень коротенькие. То есть вот на развёрнутый такой вот текст, как, допустим, Тыркова-Вильямс — единственный мужчина в кадетской партии, как её называли, а вот известная журналистка... Ну вот огромный том воспоминаний. Но вот на такую работу ведь нужна квалификация, нужна квалификация владения слогом и время. Вот такого рода записок нет, но вот есть, допустим, там вот записки чиновников. Но тоже в дневнике, как правило, нет. Письма — да, вот в письмах сохраняется их больше, вот именно вот переписка.
Алексей Пичугин:
— Да, письма, конечно. Ну тут и крестьянские письма — вот как раз тех крестьян, у которых этого рода есть.
Александра Бахтурина:
— Да, и крестьянские письма, но, собственно, письмо — это вот вариант такого, я бы сказала, более открытого, что ли, общения. Ну понятно, у письма есть адресат, у письма есть ответ там и прочее, то есть это то, что вот выходит наружу.
Алексей Пичугин:
— Дневники духовенства тоже хорошо известны и исследуются. Мы об этом подробнее завтра будем говорить как раз в нашей завтрашней программе, там отдельно прям час посвятим разбору дневников духовенства. А что касается дворянских дневников, здесь же ещё очень любопытно, как это подразделялось. Я могу, может быть, как-то это неправильно трактовать, но люди же не только в Петербурге жили — кто-то уезжал в имение, кто-то жил в имении и писал оттуда. То есть вот как источник действительно для работы историка по лучшему пониманию быта, нравов, какого-то мировоззрения людей, живших в таком относительном уединении, далеко от Петербурга, далеко от Москвы... Дневник же позволяет, наверное, лучше узнать вот этот усадебный быт — как человек в отрыве от большого города и редко туда приезжающий, вышедший в отставку, смотрит на процессы, которые в стране происходят.
Александра Бахтурина:
— Ну, в целом вот, как сказать... Для дневника всё-таки нужны или какие-то всё-таки внешние впечатления, хотя бы какие-то разнообразные события, или владение информацией, или желание её анализировать. Поэтому вот тут, собственно, вопрос-то о чём? Насколько вот такая локализация в рамках, я не знаю, усадьбы, ещё чего-то, она подталкивает к ведению дневника. Есть, кстати, такой дневник — правда, опять про Петербург, — дневник Князева. Вот он был архивист, он был архивист, и он был инвалид-колясочник — это вот к вопросу о локализации. Передвигаться ему было сложно, и вот он каждое утро ходил на работу в архив Академии наук. Ну, кто представляет себе Петербург — это вот примерно набережная Васильевского острова от сфинксов и вот до Стрелки Васильевского острова. Вот у него, так сказать, кусочек...
Алексей Пичугин:
— Такой не очень большой, но достаточно, может быть, для инвалида сложный, протяжённый.
Александра Бахтурина:
— Да, вот он, значит, на своей коляске, вот он преодолевал этот маршрут в архив и обратно.
Алексей Пичугин:
— О каком времени мы говорим?
Александра Бахтурина:
— Ну, собственно, он начинает писать дневник перед революцией, и дальше он, в общем-то, перекочёвывает даже в блокаду Ленинграда, он блокадник.
Алексей Пичугин:
— Пережил блокаду.
Александра Бахтурина:
— Да. В общем, человек, который фиксировал эти блокадные события и революцию тоже. И вот он, ну, как человек интеллигентный, образованный, он сразу писал, что вот он как бы пишет, вот живя на острове в прямом там и в переносном смысле слова. Вот он описывает, вот он сразу как бы подчёркивает, что не надо брать его свидетельство как вот такое всеобщее, масштабное — вот у него очень ограниченное место, вот он пишет только то, что он видит здесь. Много чего видел, в общем-то. И надо сказать, что в какие-то такие глобальные переживания он не уходит, и он вот такой вот бытописатель. Но, опять же, чтобы такое писать, во-первых, надо, ну, как бы понимать ограниченность своей задачи и понимать как бы смысл своего действия. Вот Князев — архивист — он понимает, что любое вот им записанное станет историей в конечном итоге. Ну, даже вот такая там какая-то вот мелочь, которую он видит — а вот там те же демонстрации, вот ещё что-то, там флаги, — а вот это станет историей, это в историю войдёт. Вот понимать, что быт усадьбы станет историей, — вот это, знаете, это было присуще не всем.
Алексей Пичугин:
— Да, я просто, честно говоря, думал, что наоборот, что-то людей сподвигало, но, видимо, размеренный быт и редкая встреча, или не очень редкая, с соседями, общение с крестьянами тоже редкое — ну, всё это действительно становится рутиной, которая...
Александра Бахтурина:
— Но потом ещё вот тут, извините, перебиваю, тут есть ещё такой момент. Ведь у нас вот эти представления о том, что представлял, кем являлся такой среднестатистический помещик в усадьбе, они же тоже немножко идеализированы. То есть у нас как бы все наши ассоциации, они привязаны там, я не знаю, к портретам, к кринолинам, к кружевам, а ведь помещик в усадьбе — это труженик, особенно летом должен обеспечить...
Алексей Пичугин:
— Ещё смотря какое дворянство, да.
Александра Бахтурина:
— Он должен обеспечивать это хозяйство, он должен за крестьянами следить, в общем-то, планировать и обработку и крестьянской земли, и своей, и так далее, и так далее. То есть это на самом деле весьма тяжёлый труд. Ну, вот у Толстого там в «Анне Карениной» Левин такой помещик, ну, это всё такое, знаете, достаточно причёсанное, может быть, поскольку роман. А вот есть же «Пошехонская старина» Салтыкова-Щедрина — в общем-то, мемуарные записки. Думаешь: не позавидуешь этим помещикам. И тут сразу вот я как-то задумываюсь, а когда им было вести дневники вот именно как дневники? То есть это вот момент ещё вот такой вот чисто, наверное, бытовой, что ли, каких-то вот возможностей. Вот, кстати, ведь очень пространные записи у гимназистов...
Алексей Пичугин:
— Это, кстати, да.
Александра Бахтурина:
— Вот, особенно девушки-гимназистки сидят и пишут страницами, вот...
Алексей Пичугин:
— Почему-то, когда мы планировали с вами программу, я думал, что мы как раз вот про этот тип дневников сразу начнём говорить, потому что там есть о чём поговорить, и таких записей множество. Давайте буквально через минуту продолжим. Я напомню, что у нас в гостях Александра Бахтурина, доктор исторических наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета и Государственного академического университета гуманитарных наук. Буквально через минуту мы вернёмся —
Алексей Пичугин:
— Возвращаемся в студию Светлого радио. Друзья, я напомню, что на этой неделе мы говорим про дневники, письма, рукописи, воспоминания, причём в совершенно разных социальных слоях нашего общества, в разных сословиях, в разное время. И сегодня мы говорим про дворянские дневники, говорим с Александрой Юрьевной Бахтуриной, доктором исторических наук, профессором Российского государственного гуманитарного университета, РГГУ, и Государственного академического университета гуманитарных наук, ГАУГАН. Перед этим небольшим перерывом вспомнили про гимназические дневники. Я, правда, почему-то думал, что это первое, о чём мы вообще вспомним и скажем, просто потому, что таких дневников, казалось бы, много. Правда, насколько они отличаются друг от друга, и был ли вообще у гимназистов, у гимназисток какой-то определённый канон в написании дневника, мне кажется, что должен был быть. Нет?
Александра Бахтурина:
— Ну, какой-то канон прослеживается... Ну просто, наверное, ну как — во-первых, он чисто возрастной, он чисто возрастной, то есть там так или иначе присутствуют друзья, встречи, какие-то детские влюблённости. Но если выделять что-то общее, всё-таки, конечно, это максимально эмоциональные дневники, эмоции из них просто бьют, и, с другой стороны, именно для подростков, можно их и так назвать, потому что всё-таки это определённый возраст, где-то 13—14—15, старшие классы гимназии, — для них всё-таки очень важно определить своё место в мире. И вот для этого им очень важен дневник, то есть они, собственно, записывают мысли, чувства, иногда очень наивные такие. Ну вот если, допустим, взять Марину Цветаеву, у неё такая запись есть, что вот — закончился день, и скорее к дневнику. То есть дневник для неё — вот это как бы отдушина, это отдых, сброс, может быть, напряжение, и вот тут она пишет, не стесняясь быть собой.
Алексей Пичугин:
— Ну, собеседник.
Александра Бахтурина:
— Собеседник, совершенно верно.
Алексей Пичугин:
— У неё, в принципе, очень тяжёлые переживания всё время были, всю жизнь, с юности.
Александра Бахтурина:
— Да, то есть такая большая нагрузка, и вот она собеседует с этим дневником. Ну вот тоже Нечкину... мы о ней уже говорили, — то же самое, вот она же, ей, сейчас скажу, ей где-то 16, она заканчивает гимназию вот перед выпускными экзаменами.
Алексей Пичугин:
— Александр, а нет... Москва, наверное.
Александра Бахтурина:
— Москва, да. Москва, да. Вот она заканчивает гимназию, и вот что интересно, она размышляет о чём? О выборе будущей профессии: она должна закончить гимназию, и куда ей двигаться дальше. И там нет записи, что «я поговорила с мамой», там вот «мы с папой обсудили». Нет. Она это обсуждает с дневником, вот с дневником, там у неё прямо начинается: «Хотела записать план на будущую жизнь, что мне делать в будущей жизни». И дальше она... Ну, собственно, она очень разносторонняя была, и она пишет, что вот — математика, блестяще всё, но есть законы истории, есть социология, есть психология, и в конце она заявляет, что «я не допущу себя идти на математический факультет, мне надо быть на историческом», вот, и она это дневнику говорит и себе, вот, то есть вот в эти...
Алексей Пичугин:
— Кажется, и с историческим там тоже, в итоге, не вышло.
Александра Бахтурина:
— Ну, с историческим там не вышло.
Алексей Пичугин:
— Я, правда, не помню совершенно, где она училась.
Александра Бахтурина:
— Ой, ну у неё было... у неё просто было много увлечений, много увлечений как таковых, потому что начинались увлечения Спенсером, психология, социология — то есть она, собственно, хотела... Ну у неё вот это вот, видимо, её математические склонности, они тоже её двигали, то есть она хотела изучать историю как модель, именно модель человеческого развития. У неё очень интересные были такие замыслы. Но, собственно, нет, училась-то она... училась-то она истории, но просто её историческая юность, она пришлась на период сложных реформ, когда изучение истории начинает сворачиваться, появляются понятия «общественные науки», и в этом смысле как бы вычленить себя как историка было довольно сложно. Но вот тут, в общем-то, интересен вот этот вот сам дневниковый пассаж, что она... Я, во всяком случае, не увидела, чтобы она вот к кому-то обращалась, так сказать, к умудрённому за советом. То есть, с одной стороны, сама решение принимает, а с другой стороны, вот такой у неё как бы опосредованный советчик. Но это вот что касается гимназистов. Ну а дальше вот, если говорить вообще про дворян, ведь есть ещё такой тоже интересный блок, есть, знаете, такие дневники, огромный том, дневники Никольского, он профессор.
Алексей Пичугин:
— Историка Никольского, востоковеда, библеиста, о нём или не о нём?
Александра Бахтурина:
— Борис Владимирович который.
Алексей Пичугин:
— А, нет, другой Никольский.
Александра Бахтурина:
— Да, он был профессор, монархист, и, соответственно, ну, вёл дневники. И в основном он, ну, у него как-то был, знаете, между профессорской... я бы сказала, общественной деятельностью, то есть встречался с самыми разными людьми: политики, думские деятели, члены Госсовета и прочее, прочее. И вот у него, знаете, я бы сказала, вот дневник — «политическая программа». То есть он там где-то записывает: да, вот встретился с кузеном, какие-то вещи там, поехали на дачу, празднуем Пасху с женой, — а дальше огромнейший пассаж о роли дворянства. Причём это не одна запись, это вот он сидит и целый год размышляет о роли дворянства, о том, как его реформировать, как оно может повлиять на развитие.
Алексей Пичугин:
— Получается, опять, он может, по крайней мере, пока только с дневником это обсудить, может быть, когда-то это вылилось бы во что-то более публичное, но пока он это может обсуждать только с дневником.
Александра Бахтурина:
— А у него ресурса нет. Ну, надо понимать, что в политике того времени он же дневник начинает вести в 1896-м, и вот он 20 лет, где-то до 1913-го, вот он делает регулярные, почти ежедневные записи, но он, собственно, в политике того времени он же никто, он не может влиять на политику, он не крупный чиновник, он не член Госсовета. То есть это, в общем-то, фигура такая, достаточно скромная в своей сути: библиофил, интеллектуал, но у него масса размышлений на тему, как обустроить Россию. Дальше у него тоже много, много, много страниц посвящает тому, а какова должна быть роль духовенства в Российской империи, что дворянство себя, может быть, где-то исчерпало, а вот духовенство должно сыграть свою, в общем-то, новую роль в стране.
Алексей Пичугин:
— При том, что в то же время взгляд на духовенство со стороны высших слоёв общества был такой... не всегда пренебрежительный, но что-то около этого.
Александра Бахтурина:
— Да, безусловно, а Никольский пишет, что почему нет священников в Сенате.
Алексей Пичугин:
— Он монархист, ему так, вроде бы как, нужно, ему так должно мыслить.
Александра Бахтурина:
— Да, безусловно. Но тут, собственно, интересно то, что куда он ещё со своей политической программой может выйти? В дневник, в дневник он это всё выливает, но он пытается там, чисто если биографию его посмотреть, да, он пытается излагать свои идеи, причём они настолько нетривиальны, что ни либералам, ни монархистам они, в общем-то, до конца не нравятся. То есть для монархистов он где-то либерален, для либералов — слишком монархист.
Алексей Пичугин:
— Но его взгляды никогда не нашли никакого прикладного применения. То есть это просто вот так и осталось внутри дневника.
Александра Бахтурина:
— Осталось внутри дневника, да. Но сам по себе дневник — это, в общем-то, такой, я бы сказала, среди специалистов очень уважаемый источник. Уважаемый почему? Потому что всё-таки он сохраняет вот некую атмосферу того времени, и вот, собственно, то, как происходящее в стране, вот какие-то политические даже изменения, — они воспринимаются на уровне не политика, не крупного политика, а, собственно, человека, который способен размышлять и какие-то даже свои версии предлагать. Это то, что, кроме как в дневниках, нигде не зафиксируется. Потому что это такой, я бы сказала, маленький большой человек: большой своими мыслями и, в общем-то, маленький, наверное, относительно большой политики. Он видит мир по-своему, иногда, может быть, его мысли заслуживали того, чтобы стать политической программой, но они, опять же, никому не интересны, то есть политика делается по-другому. Дальше тут уже совсем другие дневники — это дневники великих князей, вот там, да, там уже действительно политика. Встретили, переговорили, приняли решение, посовещались с великим князем, с одним, вторым, третьим...
Алексей Пичугин:
— А сомнения какие-то — они позволяют себе критиковать какие-то решения, то, что они обсудили, с кем виделись, как-то вот жёстко подвергать такой критике? Не публичной, это дневник, но... Я, может быть, не совсем даже понятно выражаюсь. Они, скорее, ведут какую-то статистику своих встреч, мероприятий? Знаете, как вот у нас каждый чиновник сейчас должен вести блог. Понятно, что в этом блоге никаких личных мыслей и рассуждений нет, это предельно простая такая, ёмкая характеристика своего дня, и чаще всего, конечно, он не сам пишет, а кто-то из помощников фиксирует: «Иван Иванович, губернатор, посетил животноводческое хозяйство, пообщался, решили удвоить, утроить надои, вот побывал на заводе, вот открыл производство». Конечно, там от первого лица всё это идёт. А у них тоже что-то похожее, но с поправкой на дореволюционный период? Или там есть выход какой-то рефлексии, и видно, что человек пишет не как фиксацию прошедших мероприятий, а как определённое отношение к событиям?
Александра Бахтурина:
— Ну, знаете, вот отношение к событиям там... Ну, если вот брать в пропорции, допустим, сравнение с дневниками интеллигенции, писателей — вот там отношение к событиям, оно всё-таки очень-очень ограниченное, очень сдержанное, то есть вот там всё-таки вот эта самоцензура, она очень видна. Но вот классика, конечно, в этом смысле — это дневники императора Николая II. Все историки по этому поводу высказываются: что как же так, вот там это произошло, то произошло и прочее, а вот он пишет там — обедал, встречался и так далее. Но тут они ведь тоже у него...
Алексей Пичугин:
— А о другом другие напишут.
Александра Бахтурина:
— Ну, дневники Николая II на самом деле — они тоже перешли определённую эволюцию. Вот там, где он только, такой, я бы сказала, молодой император, первые годы на престоле, он там себе больше свободы даёт. А вот у него там, допустим, он обсуждает Финляндский манифест и пишет, что обсуждали Финляндский манифест, перечисляет участников обсуждения и пишет, что вот как же было здорово, когда дела занимательные и интересные, даже не заметил, как мы проработали несколько часов. И сразу вот это же о многом говорит — насколько ему тяжело было, этому, в общем-то, молодому императору, вся эта повседневная административная рутина, а тут он встретил живое интересное дело и не заметил, как время летит. Но дальше он всё более и более сдержан, сдерживается, сдерживается, сдерживается. Иногда вот разворачивается в каких-то совсем критических ситуациях, когда, допустим, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна на него начинает давить по некоторым вопросам, и вдруг он большой, огромный пассаж выдаёт на тему о том, что он считает нужным вот так поступить. Но это вот очень редко, очень редко, это вот по его дневникам вот просто по крупицам собирается, а так в основном очень-так коротко, сдержанно, там — сколько ворон убил...
Алексей Пичугин:
— Ну, это самая известная запись.
Александра Бахтурина:
— Ну, это известная запись, да, её все любят цитировать, но надо понимать, что это сейчас мы ужасаемся: да, какой кошмар, там...
Алексей Пичугин:
— Ну, тогда это было вполне в духе, это просто фиксация события.
Александра Бахтурина:
— Ну, и потом другого санитарного способа избавляться не было. То есть это время, это быт того времени.
Алексей Пичугин:
— Александра Бахтурина, доктор исторических наук, профессор РГГУ и Академического университета гуманитарных наук ГАУГАН у нас в гостях. Интересно, как я понимаю, что все очень по-разному воспринимали революцию, но что мы вообще из дневников дворянских можем почерпнуть о послереволюционных событиях? Всё изменилось, и статус их абсолютно поменялся. Понятно, что все жили очень разно. Дворянство — это вообще не монолитное абсолютно сословие, особенно в предреволюционный период, но после революции для всех всё поменялось. Что мы в дневниках находим по этому поводу?
Александра Бахтурина:
— Ну, во-первых, понимается, что каждый оказался в своей личной ситуации. У кого-то не было дров, а кто-то жил, в общем-то, сохраняя свои привычки и уровень быта.
Алексей Пичугин:
— Такие в меньшинствах, я так понимаю?
Александра Бахтурина:
— А вот трудно сказать. Такую статистику у нас, наверное, ещё специалисты не выстраивали. Дело в том, что ведь советская власть — она устанавливалась не так быстро, как это описал Владимир Ильич: триумфальное шествие советской власти. И вот у нас есть некий такой шаблон, что вот с октября 1917 года всё поменялось. Не поменялось. Ну вот так, уходя от дневников, — вот есть воспоминания Ирины Одоевцевой, ученицы Гумилёва, и вот она, собственно... Ну, мы знаем, да, вот там 1918–1919 год, военный коммунизм, пайки, карточки, Гражданская война... И она описывает, как Гумилёв водил её обедать в подпольный ресторан, который помещался в одной отдельно взятой квартире. Вот оборудована была квартира под ресторан, все знали, что вот там ресторан, там подавали битки из настоящего мяса, вот, а Гумилёв их вкушал.
Алексей Пичугин:
— А понятно, что всё это сохранялось. Конечно, что были люди, для которых... Если это работает, значит, есть для кого работает.
Александра Бахтурина:
— Безусловно. Вот, ну, и та же, допустим, вот та же самая Цветаева — вот у неё дневниковые записи... Ну, она очень тяжело, в общем-то, физически пережила революцию, ей трудно пришлось, но она пишет, что она ходила в гости к своим знакомым, у которых были обеды, прислуга, освящение и так далее. То есть дворянство переживает революцию очень по-разному. И просто вот эти как бы возможности советской власти вот перекроить систему — вот именно на период, ну, того, что историки называют военным коммунизмом, — они были тоже, в общем-то, местами ограничены. А вот потом надо понимать, что ведь быт перекроить было в принципе невозможно. А вот, ну, вот даже Федосюк, там, московский краевед такой, достаточно известный, — вот он писал, что даже в 20-х годах вот по внешнему виду, по одежде можно было чётко определить, к какому социальному слою человек принадлежит. То есть чётко можно было выделить бывших интеллигентов и настоящих, там, дворян, чиновников.
Алексей Пичугин:
— В 20-е годы, до НЭПовский период, в общем-то.
Александра Бахтурина:
— НЭПовский. Ну, уже НЭПовский период, да, но всё равно там...
Алексей Пичугин:
— Всё, наверное, тоже немножко по-другому было, чем в несколько предшествующие, там, в годы Гражданской войны и после.
Александра Бахтурина:
— Да, вот Федосюк, собственно, и пишет, что начался НЭП — и всё вылезло. Всё вылезло: шляпки, ботинки.
Алексей Пичугин:
— И они, многие, где-то лежали, ждали своего часа.
Александра Бахтурина:
— Да, вот это лежало и ожидало своего времени. Поэтому, конечно, если говорить о том, что как бы фиксируется в дневниках как отклик на приход советской власти, — но больше всё-таки события февраля, в большей степени. События февраля, а дальше идут, знаете, если говорить о таких известных фиксациях, то в большей степени это бытовые моменты и моменты, связанные с этими столкновениями с властью. Ведь с властью сталкивалось не всё население именно в этот период. Далеко не всем приходилось взаимодействовать с новыми советскими учреждениями. Обычно, если взаимодействие было, то записывали переполненные впечатлениями. Тот же самый Чуковский, не дворянин, правда, — пришлось ему посетить наркомат почты телеграфов, и он писал, что вот матрос в бушлате ставит печать, а рядом чиновники в вицмундирах с поклонами несут ему бумаги.
Алексей Пичугин:
— Тоже помню эту запись.
Александра Бахтурина:
— Известная тоже запись достаточно. Столкновения с властью — да, фиксировали, бытовые моменты. Но потом всё-таки, если брать, допустим, ту часть дворянства, которая склонялась к эмиграции, — тут старались не записывать. Это всё потом в воспоминаниях появилось, как по льду Финского залива уходили.
Алексей Пичугин:
— А тут, скорее, вопрос про оставшихся здесь и как они переживали спустя время, после. Ведь в 30-е—40-е годы, кто до 40-х, до 50-х дожил, они все были уже пожилыми. Кто-то из родившихся в начале века — ещё не очень пожилые, кто-то, кто застал революционные события уже взрослыми, родившиеся в 80-е годы, да, — это там в 50-е преклонный возраст. Но как они переживали, как они сумели включиться в общество? И переживали ли они свой статус бывших, и как долго у них эта рефлексия по отношению к тому, что они бывшие, продолжалась? Если она продолжалась.
Александра Бахтурина:
— Дело в том, что если, опять же, говорить об этом коротком периоде военного коммунизма, то для них всё-таки на первом месте изменения были бытового порядка, то есть многим нужно было поменять место жительства, они переезжали. Нужно было начинать работать, просто потому что исчезали какие-то привычные источники дохода, то есть менялся рот деятельности. Вот если брать дневники, то в основном всё-таки это фиксация чисто бытовых трудностей в большей степени, паёк, служба в наркомате. Дело в том, что вот это понятие «бывшие» — оно же тоже не сразу формировалось. Потому что, допустим, возьмём членов Временного правительства, арестованных Антоновым-Овсеенко. Ну и дальше, допустим, Малянтович, министр юстиции Временного правительства. Он устраивается на работу, работает в ВСНХ, потом консультирует фильм «Ленин в октябре», в титрах есть, — но, правда, не пережил он 37-й год, так надо сразу сказать, в общем, он погиб вот в это сложное время. Но долго-долго... Но вот «бывший» он или не «бывший», он поменял рот деятельности.
Алексей Пичугин:
— Нет, «бывший», потому что понятно, что очень многие, все практически пошли работать, и работали в разных местах, но всё равно... Или уже их просто действительность, их какие-то бытовые, современные им проблемы, связанные с работой, с жильём, с семьёй, с детьми, — они уже как-то сумели отодвинуть на второй, на третий, на 105-й план ощущение того, что было тогда так.
Александра Бахтурина:
— Я думаю, что вот тут вы абсолютно правы, что... Ну, то, что они вот теряли — это даже не статус, понимаете, они теряли вот тоже некие привычки, вот некий стиль жизни. Ну, кто-то об этом грустил, но в целом они, в общем-то, очень многие адаптировались. Ну, вот если мы как бы опустим вот эту часть, там, связанную с арестами, кто-то не пережил революцию, особенно вот период красного террора и так далее... Человек удивительно адаптивен. Можно привести примеры фрейлин императриц, которые поступали на сцену советскую, вот там пели в опере. Ну, если, допустим, опять же вот к министрам возвращаться, то уже министр путей сообщения Временного правительства Ливеровский с Кагановичем работал, работал с Кагановичем, остались его чудесные фотографии в советской форме. Он был профессионал.
Алексей Пичугин:
— Ну да, это же очень многих тоже коснулась служба в армии. Ну, это служба, но это фактически работа в разных учреждениях, связанных с Красной Армией, куда шли и белые офицеры, и кто только ни шёл из тех же бывших.
Александра Бахтурина:
— Да, и многие тоже адаптировались, и огромное количество генералов царской армии потом преподавало и готовило офицеров Красной Армии. То есть в этом смысле революция — это не разрыв, это некая такая трансформация, безусловно, резкая, но это трансформация, поэтому...
Алексей Пичугин:
— Но при этом мы видим, что эти люди продолжают писать. Те, кто писали до февраля и октября, — они продолжают писать?
Александра Бахтурина:
— Они продолжают.
Алексей Пичугин:
— Меняется ли стиль повествования? Понятно, что меняются бытовые условия и меняется отношение к этим условиям, наверное. Но вот сам стиль — то, как они видели свою действительность до 1917 года, и как они стали её ощущать после?
Александра Бахтурина:
— Безусловно, меняется. Безусловно, меняется, и вот тут включается то, что мы с вами назвали самоцензурой: они просто не пишут лишнего. Они не пишут лишнего, и вот если даже они оценивают власть, они не оценивают её как власть. Они могут написать, что: «Да, вот стало больше беспорядка, стало больше мусора, стало больше, скажем так, людей, которые неправильно ведут себя на улицах, плюют на тротуары и так далее». Но далеко не всегда это связывается с советской властью. Ну вот Пришвин, Михаил Пришвин, писатель, — у него есть вот эта критика власти, но тоже аккуратная, достаточно аккуратная. Вот, знаете, там есть такой момент хронологический, когда критика власти усиливается, — это всё-таки начало первой пятилетки. То есть коллективизация, начало первой пятилетки — да, это вот конец двадцатых. Вот тут — да, потому что это следующий вот такой вот очень сложный виток. И очень у многих возникает мысль: а вот нужен ли вот этот непонятный — вот особенно если смотреть из такого микромира, — нужен ли вот этот рывок? Опять же непонятно куда, потому что человек — вот он, собственно, что видит? Да, он видит, что метро строится, а с другой стороны он видит, что карточки. Вот, и вот что перевесит — то есть это же очень всё непросто.
Алексей Пичугин:
— А Одоевцева про ресторан писала?
Александра Бахтурина:
— Про ресторан? Вот, да, но у неё воспоминания.
Алексей Пичугин:
— Вопрос о самоцензуре... А, это же воспоминания, действительно, не в никуда.
Александра Бахтурина:
— Она их писала в Париже.
Алексей Пичугин:
— Да, ну, понятно.
Александра Бахтурина:
— Она их писала в Париже, там это, в общем-то, феноменальный текст. Она вот, хотя она поэтесса, писательница, но это, наверное, вот самое ценное, что она создала.
Алексей Пичугин:
— Она очень долгую жизнь прожила. После этого Гумилёва не стало в 21-м, а она в 90-м умерла.
Александра Бахтурина:
— Да, и она же вернулась в Россию, то есть посмотрела.
Алексей Пичугин:
— Ну, так же, как и сестра Цветаевой тоже прожила. Это вот то поколение, которое тогда доживало.
Александра Бахтурина:
— Да.
Алексей Пичугин:
— Спасибо большое за этот разговор. Я напомню, что в гостях у нас сегодня была Александра Бахтурина, профессор РГГУ и профессор Государственного академического университета гуманитарных наук, доктор исторических наук. Говорили мы о дневниках дворян, о дневниках высшего сословия. Мы продолжим наш разговор про дневники, воспоминания, рукописи, письма. Уже завтра поговорим про дневники духовенства. Я прощаюсь с вами. Всего доброго вам. До свидания.
Александра Бахтурина:
— До свидания. Спасибо.
Все выпуски программы Светлый вечер
«Император Василий II». Алекандр Музафаров
Гостем программы «Исторический час» был старший преподаватель Московского государственного университета технологий и управления имени К. Г. Разумовского Александр Музафаров.
Разговор шел об одном из выдающихся правителей Средневековья, византийском императоре Василии Втором, при котором принял крещение князь Владимир.
Ведущий: Дмитрий Володихин
Все выпуски программы Исторический час
- «Император Василий II». Алекандр Музафаров
- «Поэт-фронтовик А. А. Сурков». Сергей Арутюнов
- «Фольклор московского региона». Елена Боронина
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

«Троицкий собор Сергиевой Лавры». Евгения Суворова
Гостьей программы «Лавра» была доцент Московской духовной академии, заведующая сектором «Ризница Троице-Сергиевой Лавры», кандидат искусствоведения Евгения Суворова.
Разговор шел об истории, святынях и культурных ценностях Троицкого собора Лавры.
Ведущие: Игорь Цуканов, архимандрит Симеон Томачинский
Все выпуски программы Лавра. Духовное сердце России
«Доверие». Священник Стахий Колотвин, Олег Ушаков, Антон Атрошенко
В этом выпуске программы «Клуб частных мнений» священник Стахий Колотвин, юрист Олег Ушаков и исследователь в сфере культурной дипломатии Антон Атрошенко будут размышлять о значении доверия в отношениях между людьми.
Ведущая: Наталия Лангаммер
Все выпуски программы Клуб частных мнений
- «Доверие». Священник Стахий Колотвин, Олег Ушаков, Антон Атрошенко
- «Детские травмы». Священник Дмитрий Кузьмичев, Ника Кузьмичева, Анна Леонтьева
- «Богооставленность». Священник Дмитрий Полещук, Евгения Ульева, Нина Гармаш
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов












