Светлый вечер с Петром Алешковским. Гость программы — Майя Кучерская (17.05.2018)

Майя Кучерская (17.05.2018) - Часть 1
Поделиться
Майя Кучерская (17.05.2018) - Часть 2
Поделиться
Майя Кучерская

Майя Кучерская.
Фото из открытого источника

В гостях у Петра Алешковского была писатель, журналист Майя Кучерская.

Наша гостья поделилась своими воспоминаниями о приходе к вере, о людях, повлиявших на ее обращение к Богу, а также о том, как возрождалась церковная жизнь в 90-е годы.


П. Алешковский

— Здравствуйте, это передача «Светлый вечер». Я, Пётр Алешковский, в студии. И сегодня у меня в гостях писатель Майя Кучерская. Здравствуйте!

М. Кучерская

— Здравствуйте!

П. Алешковский

— Мы на этой передаче… вспоминаем, о чём мы с вами договаривались заранее — я всегда беседую со своими гостями и мы обсуждаем, конечно, какие-то вехи нашей беседы. И вы в литературу вошли, собственно говоря, во-первых, с христианской темой, во-вторых, с темой неофитской — вот новообращённые. И это была совершенно незнакомая, новая тема. И «Современный патерик», который вы написали, его без такой радости и веселья читать невозможно. Это замечательная книжка, которую, я знаю, и батюшки любят сегодня читать, и прихожане, и все прочие, и надеюсь, что она переиздаётся. А вот была у вас такая книга, тоже, наверное, для вас очень важная, потому что, по-моему, первая, которая называлась «Бог дождя». Она выходила в журнале «Волга», не очень была замечена, потому что журнал «Волга» в Саратове, далеко. И мы с вами тут тоже пересекаемся, потому что у меня тоже первое произведение вышло в журнале «Волга» маленьким кусочком когда-то давно, в 80-е годы. И вот там оно выходило под названием, кажется, «История одного знакомства», да?

М. Кучерская

— Точно, так и было.

П. Алешковский

— И если двумя словами рассказать книгу, то это история о любви новообращённой девушки к своему духовнику. Понятно, что любви запретной, понятно, что любви стандартной: любовь ученицы к учителю — это абсолютная классика. И давайте поговорим о том времени: как, почему, куда, к кому, и что для вас открылось. Пожалуйста.

М. Кучерская

— Спасибо. Я всё реже то время вспоминаю.

П. Алешковский

— Оно далеко.

М. Кучерская

— Его заволокли, да, какие-то облака и тучи современные.

П. Алешковский

— Ну давайте разгоним их.

М. Кучерская

— Разгоним, дунем и посмотрим туда. Вы знаете, конечно, это для меня время бесконечно светлое. Там было много и страданий, и непониманий, но…

П. Алешковский

— Но юность, в первую очередь.

М. Кучерская

— Конечно, юность — трудное время, вообще всегда трудное время. Но всё-таки это было время, когда действительно открылся параллельный мир. Понимаете? Оказалось, что есть портал — Церковь, — через который можно оказаться в совершенно другой вселенной. Я понятия не имела, что она всё это время, пока я жила, росла в Москве — сначала на Ждановской, потом на Ленинском проспекте, — существовала. Я читала про неё у Льва Николаевича Толстого, я немножко читала о ней у Достоевского, но для меня это были какие-то совершенно умозрительные картины, я была человеком неверующим. И вдруг в какой-то момент я почувствовала, что что-то есть, а потом это «что-то» обрело конкретные очертания. Конечно, когда ты оказываешься на таком огромном острове, в таком мире, бесконечно уходящем в пространство, ты испытываешь сразу много чувств. Во-первых, восторга, во-вторых, страха, в-третьих, любопытства. И я начала потихонечку этот мир, незнакомый для меня (с одной стороны — мир духовный, что о нём говорить? — это такие вещи, невыразимые; а с другой стороны — его земную проекцию — Церковь, монастыри, тогда открывавшиеся) исследовать.

П. Алешковский

— А как? Ведь наверняка был проводник. Или вы просто шли, шли и зашли?

М. Кучерская

— Было несколько проводников. Я не знаю, называть ли их по именам. Но одного из них назову — это Александр Архангельский. Потому что выяснилось, что он тоже ходит в церковь и верующий. До того я к Александру Архангельскому ходила на литературный кружок. Мы говорили только о литературе — ну когда была девочкой-школьницей. А в какой-то момент, поняв, что я теперь другая: была неверующей, стала верующей — одним из первых, если не первым человеком, с кем я этим поделилась, был Александр Николаевич. И какое же чудо произошло — он сказал: «Да-да, я тоже там бывал, в том месте, которое тебе открылось». И он дал мне… нет, впервые Евангелие я прочитала не из его рук, но он тоже мне дал какие-то, по-моему, книги, первые в моей жизни, по истории Церкви, о Православии. А главное, была возможность беседовать об этом, был собеседник, которому я первые свои вопросы, первые свои недоумения адресовала.

П. Алешковский

— Но вы до этого в церковь уже заходили или ходили? И вот мне интересно просто: как происходит открытие двери, как вы перешагиваете этот порог? Очень многие как турист, и долгое время как турист, только уже турист, скажем так, религиозный, но не как паломник.

М. Кучерская

— Да, понятно, конечно.

П. Алешковский

— Потому что для меня, например, общение с храмом, с церковью — с детства: папа — реставратор, историк и археолог. И поэтому в монастырь, в церковь я заходил — иногда ногой дверь открывал, потому что она болталась на одной щеколде — разрушена, естественно. И присутствовал при том, как обсуждалось, как будут восстанавливать вот это окошко или вот этот портал, или вот этот парус, который накренился, его надо замерить, разрушить и построить заново и так далее. И как-то постепенно, постепенно я через то, что это абсолютно знакомо, но пусто… я зашёл туда, где не пусто. А вот как у вас — я хочу послушать. Я думаю, что всем это будет интересно.

М. Кучерская

— Конечно, я заходила в церковь. Одно из таких ярких впечатлений, ещё в школьные годы: мы с подружкой моей одной работали в издательстве «Просвещение», которое тогда находилось в районе метро «Бауманская». И в обеденный перерыв она меня зазвала в Елоховский собор, тогда работавший уже, естественно, он и не закрывался, по-моему, почти никогда. Это была середина 80-х.

П. Алешковский

— Это главный собор на то время.

М. Кучерская

— Да-да. И моя подруга, в отличие от меня, была крещённой и даже вроде бы верующей. И она пришла туда, как домой: свечку поставила и к иконке подошла, постояла там… ну не к иконке, а к большой иконе Божией Матери. А мне это всё страшно не понравилось: темно, чуждо, абсолютно незнакомый и, как мне тогда показалось, крайне недоброжелательный ко мне мир. И даже дело не в этих почти уже апокрифических бабках, которых тогда, конечно, было в изобилии, а просто как-то темно, света мне не хватило. Какая-то смотрит на меня дама, перед которой ставят свечки. И я после этого долго потом в церковь не заходила, потому что запомнилось это как место чужое и мрачное. А затем, уже поняв, что я в этом мире не одна, я отправилась в церковь уже сознательно, с совершенно другим настроением и надеждой, что, может быть, я её иначе увижу. И это было уже несколько лет спустя, года два-три после той, такой не самой приятной встречи. И я попала на панихиду, я тогда не знала толком, что это, собственно, панихида. Поскольку уже этот мир невидимый для меня стал реальностью, мне страшно важной показалась встреча с одним близким и умершим человеком. И я ему послала сигнал, и он ответил. И всё, после этого…

П. Алешковский

— Вопрос был решён.

М. Кучерская

— Да, после этого я поняла, что это место встречи с теми, кого я не могу встретить. В общем, дальше всё пошло очень интенсивно, я стала в эту церковь ходить всё чаще и чаще. И она оказалась и тёплой, и живой, и вовсе у меня не было ощущения, что меня здесь не хотят и не любят — было совершенно противоположное ощущение. И опять же это совпало — тут-то и прекратились антиклерикальные и прочие статьи в «Комсомольской правде», потому что началась Перестройка, началась подготовка к 1000-летию Руси, была издана Библия. Папа мне, гордясь собой, преподнёс в подарок Библию, которую впервые в России можно было уже купить открыто. И как раз её к 1000-летию действительно издали. А папа знал… папа всегда очень снисходительно относился к моим увлечениям: ну, дочка увлеклась Церковью — хе! Конечно, он себя считал и считает атеистом. Ну, хорошо — подарю ей: любит лыжи — подарю лыжи; любит ходить в церковь — подарю Библию. Вот так это было. И параллельно у меня появились первые верующие друзья потихонечку, которые помогли мне ещё соприкоснуться с книжным миром, потому что всё-таки хоть Библию издали, но никаких других книжек о Церкви, вообще о Христианстве не было, и они издавались в самиздате. Я встретилась с теми, кто этим занимался, и стала эти книжки покупать и прочее.

П. Алешковский

— Это вы сейчас расскажите — про книжки. А вот когда вы получили Библию, одолели ли вы её целиком?

М. Кучерская

— Так это же если ты всю Библию прочтёшь, с ума сойдёшь — это же мы знали ещё из фольклорной экспедиции. Нет, конечно, я её не одолела и сейчас, но я очень многое прочла. Конечно, основные книги Ветхого Завета я прочитала именно тогда. А Евангелие уже было читано, у меня было другое Евангелие, которое мне подружка подарила — из Польши. Это было Евангелие с тоненькими восковыми страничками… не знаю, не восковыми, а как это правильно сказать? — с тоненькими, беленькими. Евангелие я читала по другому изданию. А Библия заняла своё почётное место после того, как была отчасти прочитана.

П. Алешковский

— Я к тому, что есть, конечно, книги, которые читать, по-моему, не стоит, типа «Судьи» или «Левит» — это очень специфические книги, в них не разберёшься. Но если читаешь эту книгу от начала до конца, то создаётся ощущение, что ты погружён в сверхнапряжённый, очень сложно построенный роман, по сути. Вот я помню, как мой отец, в болезни будучи, у него было время, две недели, что ли, сказал: «Роман, великий роман». И это действительно составлено так, что можно как угодно понимать отдельные части, читать кусочками, читать по закладкам, но целиком это великое совершенно построение, что-то невероятно мощное. Вот только об этом я хотел сказать.

П. Алешковский

— Напомню нашим слушателям, что это программа «Светлый вечер» с Петром Алешковским. В гостях у меня сегодня писатель Майя Кучерская. Так вот вы начали читать книжки, начали ходить в церковь и крестились, по всей видимости…

М. Кучерская

— И крестилась — точно.

П. Алешковский

— И начали исповедоваться, причащаться. И поняли ли вы, например… и стали ездить, наверное, по монастырям?

М. Кучерская

— Обязательно.

П. Алешковский

— Вот расскажите об этом, расскажите о том, как, с вашей точки зрения, церковь отличалась ли от монастыря. Что это? Вы жили, наверное, в монастырях, трудничали там?

М. Кучерская

— Да, конечно. Вот одна из книг, которую я в то время прочла с огромной жадностью просто, это была летопись Серафимо-Дивеевского монастыря. И конечно, когда ты прочитываешь вот эту летопись Серафимо-Дивеевского монастыря, про батюшку Серафима, про тех, кто его окружал, ты оказываешься совершенно очарован этим всем. И мы с одной моей подружкой из университета, а ныне она монахиня одного из монастырей, решили посмотреть: а что там сейчас в Дивеево находится, как там. И мы купили билеты и отправились, к недоумению тоже родителей некоторому и некоторому недовольству: куда, что? Поехали мы совершенно наугад, но мы знали, что это Арзамас и что нужно дальше автобусом. И мы приехали в Дивеево на этом рейсовом автобусе (до сих пор его помню), забитым людьми. И прекрасно помню, как один парень смотрел на меня неотрывно, и, Боже, как это было соблазнительно — ужасно красивый. И наконец мы вышли и оказались… ну где мы оказались? У руин, перед развалинами, потому что в Дивеево тогда оставались храмы, но они пустовали, и всё это было разрушено. При этом там были паломники, которых мы встретили и которые тоже пришли просто вот этим руинам поклониться. Были какие-то чудесные женщины. Была какая-то одна мне запомнившаяся женщина, которая на нас так смотрела с ласковой снисходительностью: вот девчонки приехали. И она сказала замечательную фразу, которую я на всю жизнь запомнила: «Как хорошо, что вы молодые!» А мне тогда было 18 лет и я думала, что это ж плохо, наоборот, уже пора, хочется быть постарше, ну что ты всё время маленький да маленький, всё никак не вырастишь. Я говорю: «Да почему?» — «Грехов ещё так мало». И теперь я поняла как она была права. Вот мы всё это обошли, мы встретились с …

П. Алешковский

— А тогда купелей не было, наверное, не купались вы.

М. Кучерская

— Я не помню. Представляете? Вот у меня такая счастливая девичья память до сих пор, но мне кажется, что мы ездили на источник, ездили тогда и искупались. Но как-то так вот это мне не запомнилось. Мне запомнилось как мы посетили последнюю монахиню Дивеевского монастыря — ту, которая ещё успела там пожить в совсем юном возрасте. И она потом всю жизнь прожила в Дивеево — просто в избушке небольшой. И мы видели эту бабушку (я забыла, как её зовут), но все историки Дивеево, конечно, это знают. И опять, понимаете, это было очень важное впечатление, потому что она была просто бабушка, очень при этом хорошая и очень простая. Вокруг неё клубились эти паломники. И вот они были немножко экзальтированные, отчасти нездоровые, а она была таким оплотом душевного здоровья абсолютного. Мы там прочитали акафист, у неё хранились вещи преподобного Серафима: котелок, к которому мы все там приложились, какой-то ещё предмет, кажется сапог его, что ли, и довольно большого размера. Всё это мы посмотрели.

П. Алешковский

— На камне-то стоять — нога должна быть крепкой.

М. Кучерская

— Безусловно. Ну и вообще известно, что он был богатырь, но потом заболел и стал маленьким, сгорбленным дедушкой. И потом, буквально очень скоро, началось стремительное восстановление Дивеево. Одна из моих подружек туда поехала, погубив своё здоровье просто на восстановлении этого монастыря. И в общем, был создан монастырь, и сейчас Дивеево — я там относительно недавно была, конечно, ах: всё блестит.

П. Алешковский

— Всё не то.

М. Кучерская

— Совсем не то. С одной стороны, это мощь — это хорошо. Там ведь нашли тоже, уже на моей памяти, мощи Серафима Саровского, их тогда не было, но их случайно обнаружили.

П. Алешковский

— «Сер. Сар.» там было написано на бирке.

М. Кучерская

— В музее, если я не ошибаюсь, в Петербурге.

П. Алешковский

— Да-да, в Питере, в Музее религии и атеизма.

М. Кучерская

— Точно. И это осталось, главное осталось. Но этот камень и золото, в которые это всё заковано, конечно, вызывает смешанные чувства.

П. Алешковский

— Действительно, я же тоже говорю, что я многие монастыри помню в процессе реставрации или в процессе подхода к реставрации, процессе обмеров и так далее. И конечно, когда ты просыпаешься утром: петухи кричат, всё травой заросло, всё так хорошо, замечательно, ты молоденький, выходишь, смотришь на эти стены кирпичные, на знакомые какие-то завершения окон и прочее; ещё и порассуждаешь с кем-нибудь какая здесь колода — топором рубленная или не топором, какой здесь кованный гвоздь идёт и прочее. Всё вроде бы замечательно и правильно, но только там не было церковной жизни, в этих монастырях. Там были детские дома, дома умалишённых, тюрьмы, интернаты или просто разорение. Ну да, ты выделял себя, потому что ты приехал на это разорение или ещё ты связан с реставрацией, а все остальные сюда не ездят, потому что… и так далее. А сегодня они зажили совершенно свойственной им жизнью. И тут ревность какая-то взыгрывает во мне. Я это знаю, и в некоторые места я просто стараюсь не ездить и не смотреть. Потому что я видел, я понимаю, что так и должно быть, но я не могу ничего поделать со своими воспоминаниями юности. А некоторые вещи, как Юрьев монастырь в Новгороде, например, там замечательная община и замечательный настоятель. И да, это монастырь: приди и посмотри, поклонись и уйди — всё нормально. Того, что было, уже не будет, а было: мы жили там и работали как археологи и так далее. Поэтому я очень хорошо понимаю ваше сложное чувство и сложное ощущение. Но откуда взялась эта история с любовью молодой девушки-неофитки и монаха? Таких историй наверняка миллион. Вы просто наблюдали это, наверное, или, может быть, пережили что-то похожее. Это же, наверное, естественная совершенно вещь, то есть если всё нормально, то в этом ничего, кроме такой светлой памяти, не остаётся.

М. Кучерская

— Конечно. Вы знаете, я получила с тех пор немало писем, и до сих пор иногда получаю, всегда с благодарностью именно за эту книжку и за то, что были найдены слова — ну как всегда мы, писатели, и вы такие письма получаете…

П. Алешковский

— Да.

М. Кучерская

— Были найдены слова именно для такого рода отношений: для влюблённости духовника. Конечно, это многие пережили, и я, конечно, писала тоже во многом из собственного опыта. Это хорошо знают психологи. Они это называют словом «перенос». Но это может быть и не он, потому что когда человек приходит к другому человеку (тут действительно нет никакой мистики, ничего) и рассказывает ему о том, о чём он не рассказывает никому. Это, естественно, создаёт совершенно особый тип отношений — бесконечно доверительных. Доверие, как мы знаем, лежит в основе любви.

П. Алешковский

— Конечно, это шаг, шажок для любви. И понятно, что здесь есть, конечно, препоны и рогатки, и опасности.

М. Кучерская

— Безусловно, вы правы. Мне очень нравится такое ваше спокойное и трезвое к этому отношение. Потому что этого не надо боятся, это действительно естественно, когда ты начинаешь влюбляться в своего духовника. Лишь бы вовремя это понять, остановиться.

П. Алешковский

— Он же ещё бородатый, красавец. Совершенно по-другому одет, он чаще всего монах или священник — не важно.

М. Кучерская

— Все священники это знают прекрасно. Тут действительно нужно знать, что эта опасность существует и вовремя в себе её увидеть.

П. Алешковский

— Перевести, просто перевести на любовь не к нему, а куда-то там повыше, куда ты её и направляешь.

М. Кучерская

— Конечно, часто это действительно просто ты отождествляешь этого человека или с какими-то замечательными героями житий и начинаешь его почитать за святого, или с Самим Богом. Ну зачем? Это просто проводник, это просо твоё окошко туда, важное такое окошко, но не более того.

П. Алешковский

— Хорошо. А всё-таки вот давайте ещё про те времена — вот конец 80-х, 90-е, с одной стороны, забытые, а с другой стороны, очень важные, потому что действительно всё кипело, невероятная энергия, новые люди. Сегодня… вот вы говорите, что ваша подружка — монахиня. Здесь как-то сидела Олеся Николаева на вашем месте, она говорила, что те, с кем мы начинали, они сейчас архиепископы, епископы и облачены большими полномочиями, и много трудятся, и замеченные, неслучайные люди в Церкви. А понятно, что они были Гоша, Маша, Костя… и у них и имена другие большей частью, если, понятно, они постриг приняли. Это был обвал такой или, наоборот, взрыв вверх. Потому что я помню 70-е: казалось, что ничего невозможно, а вместе с тем, очень хотелось. И вдруг это хотение свершилось.

М. Кучерская

— Да конечно , так и было. И действительно в Церковь хлынули все, кто мог. И я не удивляюсь, мне как-то очень понятно, что именно тогда такое количество молодых людей хотело вступить с Церковью в профессиональные отношения, что называется: стать монахом или стать батюшкой. И действительно, один мой однокурсник сейчас тоже, по-моему, архимандрит. И действительно, две подружки близкие сейчас монахини. То есть это было так естественно, особенно в то время: захотеть к этому всему принадлежать лично.

П. Алешковский

— Можно я вас перебью? Пора нам спрятаться, нырнуть под эфир, как я говорю. Это передача «Светлый вечер» с Петром Алешковским. Майя Кучерская, писатель, здесь, в студии. Пожалуйста, не уходите, мы сейчас вынырнем — так нам положено.

П. Алешковский

— Дорогие радиослушатели, это программа «Светлый вечер» с Петром Алешковским. Майя Кучерская, писатель, здесь, напротив меня. Я думаю, что вы знаете её книжки: «Современный патерик», «Бог дождя» и в ЖЗЛ была книга о Константине Павловиче — неслучившемся императоре, и многие другие. И мы пытаемся путешествовать по вот таким ранним перестроечным годам, когда, собственно говоря произошло то, что ожидалось и не ожидалось, и не представлялось. И я помню тогда, скажем, в том же Новгороде, не скрою, парня, который хотел быть священником, при этом уверял, что он создаст казацкое войско, приведшего кобылу в монастырь (она стояла в стойле), и который закончил тем, что утащил просто кружку и исчез. И таких историй было миллион, потому что это всё было внове и люди просто большей частью не знали ничего: хотели, потом понимали, что им не по силам; были воришки, были… И вместе с тем, эта бетономешалка большая, она как-то вымесила всё нормально.

М. Кучерская

— Безусловно, да, кто-то приходил и кто-то потом уходил. Мне хочется ещё заметить, что важно, что это было время, когда были ещё живы вот именно не только последняя монахиня Серафимо-Дивеевского монастыря, но и разные батюшки. Очень важно, что это было время, когда ещё оставались живы, что называется, носители той, дорепрессивной традиции…

П. Алешковский

— Досоветской.

М. Кучерская

— Да, досоветской традиции. Они, может быть, и родились в самом начале 20-го века или чуть позже, но они ещё застали ту Церковь. И они все пострадали. И одно из самых ярких знакомств — это, конечно, отец Николай Гурьянов. Мы ездили к нему с моими друзьями молодыми.

П. Алешковский

— А где он служил?

М. Кучерская

— Он служил на острове Залит, неподалёку от города Псков: нужно было добраться до Пскова, потом пересечь озеро и оказаться у отца Николая. Опять же, когда мы только в первый и во второй раз к нему приезжали, это была одна история, потому что все о нём знали и слава о нём шла, как о прозорливом старце, непростом человеке — он провёл много лет в лагерях. Насколько я понимаю, он не был монахом, но он и не был женатым — белое духовенство, но не женатый.

П. Алешковский

— Целибат, да.

М. Кучерская

— И первые два раза это просто был замечательный священник на острове. К нему можно было прийти…

П. Алешковский

— По льду?

М. Кучерская

— По льду, да. По-моему, в первый раз мы шли по льду действительно, с огромными трещинами. И когда он нас встретил, первое, что сказал: «Слава Богу, что не утонули!» Действительно мы не понимали опасности — московские девчонки. Чего там: лёд, конечно, как-то потрескивает неприятно под ногами…

П. Алешковский

— Ужас! Кто понимает — ужас!

М. Кучерская

— Но действительно была оттепель, и уже приближалась весна. Словом, и запросто можно было с ним поговорить: не то чтобы он с нами какие-то долгие беседы проводил.

П. Алешковский

— Чаем поил, наверное.

М. Кучерская

— Но каждому из нас он что-то сказал важное. Он чаем не поил. Он был такой, знаете, бегающий батюшка: быстро что-то сказать и его уже нет. Потом ты только рот откроешь что-то ещё его спросить, он опять — р-р-раз, мимо тебя промчится, и опять его нет. Я к исповеди там, скажем, готовилась, думаю, что вот я ему это и это расскажу, всё, сейчас у нас будет глубокая, важная беседа. Да как бы не так — глубокая, важная беседа: быстренько на полуслове покрыл тебя епитрахилью, и всё…

П. Алешковский

— Ты только хочешь договорить, тебе уже епитрахиль на голову, и всё в порядке.

М. Кучерская

— И всё в порядке, да. Он был в каком-то смысле просто сельский священник. Но он был интеллигентным — он был учителем раньше в школе, грамотным, что называется. Но вот этих всех длинных, усложнённых предложений он не любил. Он действительно сказал мне — как тоже мне тогда показалось, что почему-то сердито, но тем не менее сказал: «Писателем будешь и журналистом. Бог благословит». И что самое смешное: я про это забыла на много лет, пока не стала писать «Патерик», во-первых, и пока меня буквально не измучили, не истерзали мысли: ну что я занимаюсь журналистикой, злобой дня — как можно заниматься злобой? Меня это ужасно мучило. И вдруг я вспомнила: это же мне всё отец Николай рассказал и добавил важную фразу: Бог благословит. И как-то я тогда успокоилась, подумала, что в этом деле много хорошего. В общем, успокоилась и до сих пор спокойно отношусь и к журналистике, и даже к своему писательству. Но вот так. А мне тогда было 18 лет, я толком не то что ни помышляла о писательстве, но даже как-то и не написала ничего особенно — может быть, полтора рассказика.

П. Алешковский

— Так с чего же тогда? Вы ему сказали, что писали?

М. Кучерская

— Ни слова, нет. Он просто вот первое: «Слава Богу, что не утонули. Давайте поблагодарим Матерь Божию». Подошли мы к иконе Богородицы, он помолился вместе с нами, благодаря Её за чудесное спасение нас: меня и двух моих подруг. И дальше он каждую из нас перекрестил, благословил. Другим подружкам он ничего такого не сказал, просто какие-то простые слова: «Бог благословит», — что-то простое. А на меня взглянул своим взглядом острым и сказал: «Писателем будешь, журналистом. Бог благословит!» — перекрестил, и всё.

П. Алешковский

— Фантастика!

М. Кучерская

— Да, и всё потом так: «Ах! Только ради этого стоило съездить». Ну вот так. Потом мы уже приезжали, ничего такого подобного я не слышала. Но главное добавлю, что опять неузнаваемо изменился остров: туда потекли паломники уже такими толпами, и отец Николай стал уже таким охраняемым старцем, что просто попасть к нему было гораздо сложнее, надо было отстоять длинную очередь. И в итоге всё, что ты мог обрести, это была действительно минута общения…

П. Алешковский

— Какой ужас, какая тяжелейшая работа вообще — и душевная, и ежедневная! И я так понимаю, проклинаемая, наверное, и понимаешь, что нужно — просто вот представить себе это, и понимаешь, что это… ну я не знаю. Это просто кандалы такие, которые человек надевает на себя — вериги.

М. Кучерская

— В смысле, если старец?

П. Алешковский

— Да, старец, конечно. Вот представляете, сколько внутренней энергии идёт на каждого человека? И я думаю, что люди-то ведь всё разные очень, и многие с абсолютно отрицательным зарядом, что называется, и все стараются выложить. Я не понимаю, как это вообще можно осилить, честно говоря.

М. Кучерская

— Ну да, может быть.

П. Алешковский

— Поэтому многие разговоры о том, что старец де такой плохой — он на меня не обратил внимания. Во-первых, есть старцы и есть старцы — мы понимаем. И вообще это крайний случай, по-моему. А люди ведь многие просто идут как в зоопарк. И поэтому работы очень много, он становится охраняем. Я понимаю, что когда девочки по льду бежали, они искали чего-то фантастического. И нашли.

М. Кучерская

— Да, искали фантастического, вы правы. И ведь он нас встретил ещё словами: «Ну зачем вы приехали?» И он всегда это говорил: «Зачем вы приехали?» То есть как бы недоумевая: чего вы хотите-то услышать, увидеть? И вы правы, что на самом деле, вообще-то, не важно: старец, не старец; прозорливый, не прозорливый. Само то обстоятельство, что человек, очень пожилой, стоит и бесконечно благословляет этот поток человеческий, этих людей, очень разных: среди них больные, среди них сумасшедшие, среди них мерзавцы, среди них праведники — кого только нет, но страждущих и таких часто нездоровых огромное количество всегда. И вот он просто стоит и их благословляет, говорит им слово, говорит им два. Это требует таких не только физических, но и душевных сил, это требует такой любви. Я, конечно, счастлива, что пригубила вот этого общения. Это действительно одно из главных воспоминаний в жизни — встреча с отцом Николаем.

П. Алешковский

— Хорошо. А кого вы хотели вспомнить ещё? Просто из людей на дороге, что называется, может быть, не обязательно священников, может быть, своих друзей. Я пытаюсь добиться какого-то рассказа о времени, я пытаюсь, чтобы вы передали то, что важно было для вас. Поскольку вы сейчас вышли на степень откровения, которую слышат все сразу. И это очень нужно людям.

М. Кучерская

— Понимаете, как мы тогда учились? Вот мы поступили в университет, это был 1987-88 год — первый курс. Действительно выяснилось, что сразу несколько человек как-то поверили в Бога одновременно. И мы стали держаться вместе. И одним из очень тогда известных батюшек молодых был отец Артемий Владимиров. И я сейчас вспоминаю об этом с таким изумлением, что вчерашние пионеры и комсомольцы забивали этот храм на улице Неждановой просто до предела и всю ночь стояли, чтобы дождаться исповеди отца Артемия, и он всю ночь исповедовал.

П. Алешковский

— Это программа «Светлый вечер» с Петром Алешковским. В гостях у меня писатель, которую я не хочу называть журналистом, хоть вам и было предречено это, Майя Кучерская. Да, мы в храм на Неждановой ходили, когда там ещё Питирим служил. И я помню, что у меня были сложные отношения к этому человеку. Я потом общался с ним позднее. Но какой же он был литургист, как же это было красиво! Там я увидел красоту службы, настоящую такую. Можете назвать это театром, а можете назвать это радостью. Вот я это воспринимал как совершенную радость: и пасхальное переодевание священнослужителя несколько раз — это всё было сделано с каким-то таким почтением, значением. И когда потом я приходил к отцу Александру Меню, например, который читал, просто тарабарил: бу-бу-бу… И все спрашивали: «Батюшка, почему?» Он говорил: «Надо читать дома каждый день». Вы хотели сказать — давайте. Я видел эту толпу, которая стояла за мной, и я понимал, что вот он такой. И они разные. Пожалуйста!

М. Кучерская

— Я добавлю, что ещё ведь это было время, когда вдруг стала возможна встреча, скажем, с митрополитом Антонием (Блумом) или с епископом Василием (Родзянко). И это, правда, удивительно. Это сейчас нам знакомо по явлению развиртуализации, когда ты читаешь книжки в слепом этом ксероксе какого-то Антония (Блума). Они тебе очень нравятся, ты понимаешь, что это великий проповедник. И вдруг он приезжает в Москву. И вы знаете, меня поразило даже не только та встреча, которая была устроена, — огромное количество народа собралось и отец Антоний проповедовал и общался с нами, отвечал на вопросы, — меня как раз поразила служба, потому что он служил в храме святителя Николая в Хамовниках. И вдруг всё поразило: во-первых, невероятная простота — это всё-таки митрополит, мы привыкли к другому облику митрополитов тогда. А во-вторых, я впервые услышала, что человек во время службы разговаривает с Богом. Я про это читала в Библии: «дыхание Божие в ноздрях его». И вдруг вот владыка разговаривает с Богом, и я при этом присутствую. Что я тут делаю вообще, да? Ощущение таинства было, настоящего таинства от этой Литургии.

П. Алешковский

— Как разговаривал с Богом?

М. Кучерская

— Все слова службы, которые он произносил, он адресовал туда, на Небо, это ужасно чувствовалось. Я не могу передать и объяснить, что это было. Во-первых, он их очень чётко произносил: «Сие есть Тело Твое», — и это «Твое» было не какое-то абстрактное, это был живой Бог, с Которым митрополит Антоний общался. Это потрясало, я простояла эту службу не шелохнувшись: всегда же о чём-нибудь другом подумаешь, что-то зачешется, нога заболит, сесть захочется — ну мало ли чего. А тут вот на этой службе я побывала там где-то, где-то там, потому что при мне был живой человек, который говорил с живым Богом, для которого Бог был абсолютно жив, был абсолютно настоящим, реальным собеседником. Такой реальности разговора с Богом я никогда больше и нигде не встречала. Это действительно не было такого — это во-первых. Во-вторых, тоже деталь, мелкая, но важная: перед чтимой в этом храме иконой Богородицы всегда в конце службы совершается или акафист или небольшой молебен — ну совершается и совершается. А владыка Антоний пал на колени, и я думаю, он был первым владыкой, который упал во время службы на колени, и все там — там чины другие были церковные — так, покряхтывая, вслед за ним стали тоже падать на колени, потому что как-то неприлично — если начальство падает. И потом была встреча действительно…

П. Алешковский

— А он ведь не начальственный был человек.

М. Кучерская

— Он вообще был скромен.

П. Алешковский

— Он был абсолютно не начальственный человек.

М. Кучерская

— Он был скромен. Я сейчас ещё одну добавлю вещь про него.

П. Алешковский

— Да, конечно.

М. Кучерская

— И потом была действительно эта встреча, где он замечательно общался с нами — со всеми, кто туда набежал, тогдашними неофитами, в основном. И затем все к нему подходили, он всех благословлял. И ещё одно впечатление, вот примерно такое же, как от службы: когда он тебя благословляет, смотрит на тебя. Вот он смотрит на тебя, и понимаешь ты, что в эту минуту он видит тебя, он тебя как-то чувствует. Это буквально мгновение. Я связывала это с тем, что он с Богом разговаривал, вот так же он и с людьми. Хотя он ни слова не говорит при этом — так же он и с людьми общался. Вот какие-то два связанных опыта. Вот такой митрополит Антоний — поразительно! Потом, отец Василий (Родзянко) — та же история. Он приехал на Пасху в Донской монастырь. Тогда там служили только в маленьком храме, и тогда не было монастыря никакого. Тоже заграничный епископ, и впервые я увидела вот такого епископа, который после пасхальной службы вышел, все, понятное дело, ему дорогу уступают — обычно по такой дорожке идёт епископ, идёт, и всё величаво, недоступно. А этот к каждому подходит, каждого благословляет, вдруг из кармашка конфетку достал одну, конфетку достал другую — детям даёт. То есть это вообще… Потом я это встретила в Америке и поняла, что там так, там по-другому, там другой облик у церковной православной иерархии. Но тогда это было такое потрясение: епископ, который раздаёт конфетки во дворе — так по-домашнему и так вместе с тем по-пасхальному. Это поразительно, это потрясающе действительно, я счастлива, что мы их застали — вот их застали.

П. Алешковский

— Но мы же не только их застали, вообще много застали людей, которых сегодня мне лично очень не хватает. И отсюда желание беседовать с людьми и вспоминать. А во-вторых, мы часто очень проходили мимо этих людей и не замечали их. И очень многих мы не опросили, не поговорили. И вот это, увы, невосполнимая утрата совершенно. Но давайте ещё кого-нибудь вспомните такого важного — у нас есть минут пять.

М. Кучерская

— Конечно отец Александр Мень — это вот из встреч. Он тогда разумеется тоже стал в центре всеобщего внимания, потому что один из самых ярких и проповедников, и просветителей. И он приходил в 67-ю школу, в которой я тогда уже не училась, но на его выступление пришла.

П. Алешковский

— Ну там были преподаватели, с ним связанные, дети, да.

М. Кучерская

— Там были учителя, которые его пригласили. И это было замечательное выступление, прекрасное. Но я тогда была охвачена каким-то ортодоксальным высокомерием. И мне страшно жалко, потому что второй раз я уже увидела его на отпевании. И его значение, и его величие, и тоже скромность бесконечную я узнавала уже потом.

П. Алешковский

— Он, знаете, был скромный, скромный, но мог нацепить шляпу — он любил в шляпе ходить, — белую рясу, выйти вот так и сказать: «Ну что, я разве не красавец?» И это была такая радость, понимаете? — видеть, что батюшка в хорошем настроении. А по сути казалось, что он всё время в хорошем настроении. Потом, приглядываясь, ты понимал, что он устал, что ему несут морковный сок отдельно с яблоком бабушки, которые за ним ходили, слава Богу. Потом его сажают в какой-то рыдван — в машину, которая его возит, и он уезжает дальше. И бесконечно… Но вот тоже так же выходит, служит. И вдруг смотрит на тебя, а потом все говорят: «На меня смотрел». Понимаете, это очень важно для приходской жизни, и вообще очень важно, когда ты ощущаешь, что есть вольтова дуга, есть прямой контакт. Ну что ж, большое спасибо. Сегодня у нас на передаче была Майя Кучерская — писатель, журналист, что было предсказано, как мы выяснили, одним прозорливым священником. Так есть.

М. Кучерская

— Пётр Маркович, огромное спасибо за то, что вы меня в эти воспоминания погрузили. Вспоминать, действительно, это так сладко и так светло, и так приятно. Спасибо вам!

П. Алешковский

— Ура!

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (5 оценок, в среднем: 4,60 из 5)
Загрузка...