Москва - 100,9 FM

Светлый вечер с Петром Алешковским. Гость — Лев Конторович (08.03.2018)

* Поделиться

У нас в гостях был Народный артист и Заслуженный деятель искусств Российской Федерации, профессор Московской Консерватории, художественный руководитель Академического Большого хора «Мастера хорового пения» Российского Государственного музыкального телерадиоцентра Лев Конторович.

Наш гость поделился своими воспоминаниями о годах учебы у знаменитого хорового дирижера Александра Васильевича Свешникова, а также о личном общении с другими известными педагогами, хормейстерами и композиторами.


П. Алешковский

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это передача «Светлый вечер» с Петром Алешковским, и в гостях у меня сегодня Лев Зиновьевич Канторович. Добрый день!

Л. Конторович

— Добрый день.

П. Алешковский

— Лев Зиновьевич — народный артист России, профессор Московской консерватории, заведующий кафедрой хорового дирижирования Московской консерватории и художественный руководитель Академического Большого хора «Мастера хорового пения». Я думаю, что можно продолжить этот список, но вполне достаточно уже, чтобы понять, что здесь сегодня, в студии радио «Вера», за столом со мной сидит один из крупнейших живых как бы авторов хорового пения и создатель и продолжатель большого дела, и мне хочется, чтобы мы, вспоминая сегодня, поговорили о тех традициях, которые на самом деле у каждого народа присутствуют издревле. Пение — одно из самых древнейших искусств, умений, сопровождений любого ритуала, просто выражение эмоций и так далее, так далее. Поэтому хоровое пение тоже присуще, практически, всем народам. Но мало кто догадывается, что есть хоровое пение, что называется, от души и вразнобой, а есть хоровое пение, которое руководствуется направляющим и построено по совершенно определенным, совершенно четко выверенным музыкальным законам. Вот таковым, безусловно, является хоровое пение, которым Вы руководите, направляете и дирижируете. И позвольте начать нашу беседу с такого первого вопроса: какого Вы года рождения и где Вы учились? Кто был Ваш мастер-наставник?

Л. Конторович

— Я родился в 1947 году в городе Москве, и мне очень повезло, потому что я родился в районе Красной Пресни, прогуливался там недалеко от зоопарка, а именно рядом с зоопарком находилось такое учебное заведение — это Московское хоровое училище, которым руководил Александр Васильевич Свешников. И вот мне так повезло — я все время пел, как-то так сложилось. У меня дедушка — он вообще из рязанской деревни. Он играл на гармошке. У него не было музыкального образования, но тогда ведь не было никаких магнитофонов, ничего. Если у кого-то, извиняюсь, свадьба, день рождения или еще что-то, приглашали гармониста. И вот мой дедушка мог играть все, что угодно, по слуху.

П. Алешковский

— Именно на гармони, не на аккордеоне и не на баяне?

Л. Конторович

— Нет, не аккордеон. Это была гармошка, обычная гармошка, но играл он абсолютно все, и в семье все пели — и моя мама, и ее две сестры. То есть такое вот было песенное у меня...

П. Алешковский

— Детство.

Л. Конторович

— ...детство, да. Я сам пел, и без остановки. Мне говорят: «Он все время поет — надо его отвести к Свешникову».

П. Алешковский

— А что Вы пели тогда, помните?

Л. Конторович

— Ну, все песни, которые я...

П. Алешковский

— Какие песни пели, скажем, дома? У меня мама тоже напевала и пела мне перед сном, скажем, там, или в хорошие моменты хорошего настроения.

Л. Конторович

— Да. Ну, пели разные песни, в основном, народные, конечно, ну, и то, что передавалось по радио. Знаете, была вот такая черная тарелка...

П. Алешковский

— Да, конечно.

Л. Конторович

— И вот она была в каждом доме, и там передавали музыку. Кстати, был очень разнообразный репертуар у этого радио. И я помню, что с детства я пел, например: «Вижу чудное приволье». Вот это была моя такая, можно сказать, фирменная фишка — песня, с которой я пришел в хоровое училище. Но меня приняли. И вот я там проучился девять лет. Тогда было 10 лет обучения, но я со 2-го класса поступил...

П. Алешковский

— А, то есть Вы и учились, и учились музыке, это параллельно? И школа...

Л. Конторович

— А хоровое училище — оно предполагало... Там не было отдельной школы. Там мы приходили с утра, начиналось пение рано — два часа мы пели, а потом все предметы — русский, математика и так далее. То есть все в одном флаконе, как говорится. Все занимались по фортепиано, я еще учился на скрипке. И как-то постепенно формировалось мое отношение к музыке. Я очень благодарен Александру Васильевичу Свешникову, потому что это, в общем, наш патриарх нашей хоровой музыки...

П. Алешковский

— А как он выглядел?

Л. Конторович

— Александр Васильевич?

П. Алешковский

— Как он себя вел? Он же был большой для Вас, мальчишек, человек.

Л. Конторович

— Ну, он был большой человек не только для нас, мальчишек.

П. Алешковский

— Я понимаю.

Л. Конторович

— Это было, в общем, такое старое отношение к тому, что авторитет непререкаем. В общем, его все боялись. И раньше строился такой авторитет, что не дай Бог что-то сделать не так — то есть ты пропал. Вот. Он приезжал...

П. Алешковский

— Кличка у Вас была для него?

Л. Конторович

— Да нет, наверное, нет. Клички не было.

П. Алешковский

— Нет?

Л. Конторович

— Ну, говорили «Хозяин». Хозяин, да. И взрослые говорили «Хозяин», и дети — «Хозяин приехал». Значит, хор выстраивался в зале, на первом этаже это было. Рядом с зоопарком как раз помещение. И все стояли, ждали, а один мальчик был назначен дежурным. Он стоял у окна и смотрел. Значит, он предупреждал, что...

П. Алешковский

— «Приехал!»?

Л. Конторович

— Да. Тишина, никто вообще не мог даже проронить ни слова. И входил Свешников, и дежурный говорил: «Хор, внимание!» И Александр Васильевич...

П. Алешковский

— То есть такое военизированное...

Л. Конторович

— Да, да. «Рапортует дежурный по хору!»

П. Алешковский

— Ну, время такое было.

Л. Конторович

— «В хоре, там, по списку — столько-то, присутствует столько-то». Вот то есть это настоящий... Причем, у нас была форма такая — знаете, и пуговки вот эти, которые из армии пришли, такие, типа френча. Мы все ходили в форме. Вообще, было очень строго. И я вот так учился, для меня это все было понятно и естественно. И когда я потом вдруг попал в общеобразовательную школу, и когда прозвучал звонок на перемену, все повыскакивали, стали вопить, орать и бегать...

П. Алешковский

— И рванули, да?

Л. Конторович

— ...то есть я чуть не упал в обморок. Потому что мы ходили тихо и чуть ли не строем. То есть у нас была серьезная дисциплина. Но мы занимались музыкой, прежде всего. И Александр Васильевич очень много работал, дал вот эти навыки настоящие и дыхания, и вокала. То есть это было прекрасно. И вот на всю жизнь у меня, так сказать, стабильно вот это осталось какое-то даже мастерство вокальное. Были педагоги, у каждого. Индивидуально занимался педагог по вокалу с каждым мальчиком. Это тоже было очень важно, потому что правильно научить с детства и дыханию, и образованию гласных, чтобы это красиво звучало... Вот это такое у меня было детство.

Ну, мы много выступали, ездили на гастроли в Питер тогда — ну, не ездили, а в Питер приезжали, и там было, конечно... очень нас тепло принимали. Потрясающие были условия — мы жили в гостинице «Европейская» или в «Астории». Кормили...

П. Алешковский

— А что пел хор Свешникова?

Л. Конторович

— Хор Свешникова пел очень много музыки.

П. Алешковский

— Вот мальчики?

Л. Конторович

— Да, мальчики пели много музыки. Тогда нельзя было петь вот нашу православную музыку. И были какие-то примеры, но текст писали советский. То есть это было безобразие, но ничего сделать было нельзя, хотя, конечно, сам Свешников был глубоко верующий человек, и он, собственно, воспитывался... у него даже есть справка из Синодального училища — он там сдавал регентский экзамен, как регент. И диплом...

П. Алешковский

— Но это, конечно, никак не было видно и никак не афишировалось, да?

Л. Конторович

— Ну, мы все знали, что мы, в общем-то. наследники Синодального училища. У нас даже были педагоги, которые еще когда-то работали в Синодальном училище. Они были уже в серьезном возрасте, но они с нами занимались. То есть вот эта традиция передавалась...

П. Алешковский

— То есть разговора про веру не существовало, потому что это было абсолютно под запретом?

Л. Конторович

— Нет, вообще, конечно, да. Об этом, к сожалению, не говорили. Вот такое было детство.

П. Алешковский

— Понятно. А как же получилось так, что Вы уверовали и крестились? Или это было с детства?

Л. Конторович

— Нет, конечно, нет. И, в общем, сложной была обстановка. И даже в семье — у меня бабушка воспитывалась как раз в семье служащих в церкви. И один из них был настоящим батюшкой. Но очень строго воспитывали своих детей. Дети были крещеные, то есть моя мама была крещеная. А вот внуки — у нас не крестили. Я крестился уже в более взрослом возрасте, сознательно.

П. Алешковский

— Ну, мы все одной поросли.

Л. Конторович

— Да. Потому что как-то это все... Боялись люди, наверное.

П. Алешковский

— Но Вы, наверное, пришли все-таки через музыку?

Л. Конторович

— Да, конечно. Ну, и через музыку, но не только через музыку. Это какая-то судьба, мне кажется, судьба. И я, когда мы женились, конечно, с женой, сначала мы просто расписались, а потом уже венчались значительно позже. Детей, конечно, крестили. То есть у меня дети уже, естественно, крещеные. Ну, дальше хочется рассказать, что после хорового училища, после Александра Васильевича Свешникова я попал в Московскую Консерваторию, и там моим учителем был Клавдий Борисович Птица, он тоже был глубоко верующий человек, но тоже в репертуаре...

П. Алешковский

— Судя по имени, безусловно, потому что по святцам явно названный.

Л. Конторович

— Да. Клавдий Борисович — он, так сказать, из семьи священнослужителей, которые были связаны с Церковью. Но, конечно, тоже это никто не афишировал, но мы дирижировали в классе музыку. Я очень полюбил Чеснокова, но мы дирижировали его светские хоры. У него прекрасный светский хор. И я говорю: «Клавдий Борисович, какая прекрасная музыка! Как это чудесно написано!». Он говорит: «Ну что ты! Если бы ты еще послушал его духовные сочинения, то, что он написал для Церкви, ты бы понял, что это за композитор». Вот тогда это прозвучало. Когда я закончил консерваторию...

П. Алешковский

— И Вы не смогли послушать? Наверное, записей никаких нет...

Л. Конторович

— Нет, ну что-то я, конечно, слушал, и в Церковь мы ходили, что-то там исполнялось. Вы же знаете, что на Ордынке исполняли даже Всенощную Рахманинова в день рождения Рахманинова. Туда ходили студенты, конечно, слушали эту музыку. И когда я был студентом, Свешников осуществил запись «Всенощной». И он ее репетировал в Большом зале Консерватории, исполнял целиком. Потом он ее вывозил за границу, там ее пели. То есть ему это разрешили. Конечно, мы все, студенты...

П. Алешковский

— ...бегали слушать?

Л. Конторович

— Ну конечно. Мы были на всех репетициях и... Ну, для нас это был такой праздник души. Ну, и постепенно, конечно, нужно было к этому приходить, и мы пришли.

П. Алешковский

— А скажите, для Вас есть разница в, скажем, церковном песнопении и в светском песнопении, как исполнителя? Вот исполнитель берется петь замечательное хоровое произведение — я не знаю, там, «Триумф», «Виват», да? Петровский, барочный, замечательный, двенадцатиголосый, облекающий тебя совершенно как точечку такую. И спустя какое-то время он берется исполнять, скажем, «Всенощную», да, которая совершенно другой идеей пропитана, да?

Л. Конторович

— Да.

П. Алешковский

— И вот, условно говоря, как настраивается организм человека поющего? Что для него важно?

Л. Конторович

— В общем, как теперь принято говорить, «очень хороший вопрос», спасибо! (Смеется.) Что я могу сказать? Дело в том, что в хоровой музыке, вообще в вокальной музыке определяющим является слово. То есть единство слова и музыки — оно неоспоримо, и необходимо понимать, о чем ты поешь, каково содержание. Поэтому тут нет каких-то проблем. Когда ты поешь светское произведение, ты именно погружен в те мысли, те образы, которые связаны с этим текстом. Когда мы поем духовную музыку, то нельзя быть неверующим человеком. Вы знаете, у меня в коллективе, в основном, конечно, все православные. Но есть татары. Причем, один татарин — он, ну, естественно, был обращен в свою веру, но сейчас он поет в Храме Христа Спасителя, потому что он чувствует это. И вот он, когда он поет православную музыку, он православный.

П. Алешковский

— Я это понимаю. Я хотел, чтобы это Вы сказали.

Л. Конторович

— Да. Дело в том, что даже если человек — может быть, он некрещеный, но он верит, если он поет... Не важно, в церкви или на концерте. Вот часто говорят: «Вот в церкви — это одно, а на концерте другое».

П. Алешковский

— «...а на концерте — другое».

Л. Конторович

— Конечно, какая-то специфика есть, когда на службе исполняешь «Всенощную» Рахманинова и когда ты ее исполняешь в концерте — какие-то моменты чисто драматургические, наверное, всплывают. Но все, что касается музыкальной выразительности и веры... Без веры петь эту музыку просто нельзя.

П. Алешковский

— Напомним нашим слушателям, что это «Светлый вечер» с Петром Алешковским, и в гостях у меня сегодня Лев Зиновьевич Конторович, дирижер большого хорового академического коллектива, профессор Московской консерватории. Ну, продолжим нашу беседу. Вот мне кажется, на самом деле, что это как чтение текста — если книга захватывающая, Вы все равно вместе с ней и внутри нее. Если эта книга — Священное Писание или что угодно, то Вы также тоже все равно внутри нее. И для меня, по большому счету, нет разницы. Это вопрос, как Вы сами откликаетесь на написанное, сказанное, на то, что рождает в Вас эти мысли. Так же, наверное, и пение. Поэтому я думаю, что настоящий творец (а певец, безусловно, творец), в церкви он поет или светскому собранию, задача — завладеть этим собранием и подчинить его тем музыкальным идеям, которые заложены композитором. Хорошо. Вот Вы начали сейчас, уже долгое время исполнять и духовную музыку. Но Вы ведь, наверное, не только духовную исполняете. Как Вы выбираете те произведения, которые Вы хотите поставить на афишу? А это зависит от Вас.

Л. Конторович

— В общем, не всегда, конечно, от нас, потому что, как бывает, и заказ. В каком смысле? Что филармония просит исполнить то-то или то-то. Нас часто приглашают исполнять оперную музыку. Я Вам честно скажу, что для меня лично это именно работа на заказ. Конечно, есть прекрасная музыка у Верди, у итальянцев, наша русская опера — там потрясающая музыка. Но я считаю, что для русского хора это не самое главное. Есть хор в оперном театре — для них это и хлеб, это их работа. Мы тоже это делаемся, мы стараемся это делать очень хорошо, но для нас это не главное. Главное для нас, для русского хора, это пение a capella. И, конечно, я стремлюсь больше исполнять такой музыки, хотя мы исполняем и много музыки тоже духовной, но, может быть, не православной. Мы исполняем часто Баха...

П. Алешковский

— Ну, это замечательно.

Л. Конторович

— «Страсти по Иоанну», «Страсти по Матфею», «Большая Инесса» h-moll (си минор) и другие его сочинения. Ну, и не только Баха, конечно. «Реквием» Верди, «Реквием» Моцарта. И когда Вы исполняете эту музыку, Вы тоже должны верить. Потому что это музыка о Боге и даже, можно сказать, где-то музыка от Бога. Потому что такие потрясающие музыкальные образы, которые посетили авторов — Баха, Моцарта и даже Верди в этом «Реквиеме», это, конечно, тоже вера. И я думаю, что православный человек — он все равно верит по-своему. Когда исполняешь Баха, особенно его на немецкие тексты, здесь тоже определяющим является именно текст. Если ты не понимаешь его, если ты не знаешь, как это произносится по-настоящему, то есть музыка не будет звучать.

П. Алешковский

— Не пробьешься.

Л. Конторович

— Она не звучит. Поэтому вот так же, как у нас слово определяет музыкальный образ, так и во всей мировой музыкальной литературе. Ну вот для меня именно вот такая западная музыка, которая связана тоже с верой, и очень много месс хороших, которые были написаны европейскими композиторами.

П. Алешковский

— Но итальянские оперы же легкие — потрясающие тоже. Именно за счет своей легкости. Итальянский язык очень сложен...

Л. Конторович

— Ну, там другая задача... Нет, итальянский язык, может быть, для нас как раз попроще, для русских, хотя тоже мы должны преодолевать какие-то сложные моменты. Сложнее, наверное, французский. Раньше все в России говорили по-французски, теперь это ушло...

П. Алешковский

— Да.

Л. Конторович

— И, конечно, по-французски по-настоящему петь тоже непросто. Мы поем — ну, «Кармен» все поют, конечно, и мы поем. И тут вот тоже у нас какие-то задачи. Но это для нас не главное. Мы стараемся все делать хорошо, очень качественно. Но главное для нас — это акапелльная музыка. Вот мы опять будем петь произведение Рахманинова, это «Всенощная» его, и для нас всегда огромное счастье.

П. Алешковский

— Сейчас Вы готовитесь к большому делу, к большому великопостному фестивалю. Мы об этом отдельно поговорим сегодня в передаче. Но мне хотелось спросить Вас вот о чем. Я не сомневаюсь, что Вы слышали, скажем, распевы старообрядцев. Наверняка, Вы слышали литургию в исполнении, скажем, грузин, армян и греков. И то, как я для себя его называю, мугамное пение, крюковое, да, оно... распевы эти совершенно другие. На самом деле, им лет и времени использования куда больше, чем Бортнянскому, который с XVIII века у нас.

Л. Конторович

— Ну да.

П. Алешковский

— И они были здесь единственными и вполне традиционными и понятными любому русскому уху, и не только русскому уху — человеку, который ходил в православную церковь и до сих пор ходит в те православные церкви, которые поют по-старому... по крюкам, а не по нотам. Это же совершенно другой подход, да? При этом красота неописуемая, и совершенно другая красота. Пытаетесь ли Вы исполнять такую музыку? Она требует, наверное, какого-то совершенно другого подхода?

Л. Конторович

— Да, правильно. Ну, что касается музыки других церквей, включая греческую, хотя мы произошли от греческой церкви...

П. Алешковский

— Да, естественно.

Л. Конторович

— ...и наша музыка, конечно, наши пути разошлись.

П. Алешковский

— Да.

Л. Конторович

— Разошлись. Но я должен сказать, что интерес к крюкам и к самым первым таким распевам — он у нас возник где-то на рубеже конца 60-х, вернее, даже в 70 — 80-е годы. И я участвовал в записи — кстати, до сих пор есть этот компакт-диск, я там даже соло, по-моему, пел, так мне повезло, — именно по этим одноголосным нашим литургическим, так сказать, образцам.

П. Алешковский

— А ля «Аллилуйя», да?

Л. Конторович

— Да, там много было всего. И мы готовили большую программу. И, кстати, была поездка... Занимался этим Борис Григорьевич Тевлин, кстати. И мы ездили в Афины, и там вот, у Акрополя, внизу такой амфитеатр. И на этом амфитеатре был наш концерт...

П. Алешковский

— У, как здорово!

Л. Конторович

— Мы исполняли... это целая программа была таких крюков. Вы знаете, мы пели... Все лето мы готовились. Когда начинаешь, не сразу погружаешься в эту музыку, но после того, когда мы попели ее в течение...

П. Алешковский

— Она очень медитативная.

Л. Конторович

— ...да, в течение трех месяцев, я понял, что остальная музыка как-то меня очень мало волнует. То есть потом приходилось возвращаться.

П. Алешковский

— Возвращаться, да.

Л. Конторович

— Да. Но это большое у нас наследие есть, и, в общем-то, этоо звучит. У нас есть такие ансамбли, которые занимаются, так сказать, исполнением этой музыки. И слава Богу, и, в общем, мы имеем возможность это слышать. Но мы же с Вами знаем, что основа — вот эти монодийные произведения, то есть одноголосные такие мелодии — они потом сохранились и вошли уже благодаря, может быть, таким авторам, как Кастальский. Потом уже использовал и Рахманинов вот эти мелодии. Они существуют и в произведениях Чеснокова. То есть они просто уже...

П. Алешковский

— То есть, конечно, они прошиты, да.

Л. Конторович

— Они погружаются уже вот в новую совершенно музыку, в новые условия. Уже гармонизуются или полифонизируются. То есть вот так, как у Рахманинова и у его последователя — кстати, Голованова, которого мы недавно открыли для себя. Это потрясающая музыка. Это действительно достойный продолжатель Рахманинова в области духовной музыки. И все это — то, что мы имели до, мы, слава Богу, теперь имеем и в относительно современной музыке.

П. Алешковский

— Хорошо. Еще один вопрос. Вы говорите «слово». Безусловно, слово очень важно для поющего. Но что строит русское песнопение — гласные, распев, или согласные тоже работают? Согласные в прозе работают очень сильно, глагол работает очень сильно. А в песне, мне кажется, вот эта литания согласных и гласных — она куда более важна.

Л. Конторович

— Мне кажется, что нельзя категорично отвечать на этот вопрос. Здесь все важно. И потом, вот если Вы возьмете... Вот даже мы возвращаемся все время к Рахманинову, в его «Всенощной»... Кстати, я видел партитуру, по которой работал Данилин — вот первое исполнение. Там были его все правки, красным карандашом он там черкал. И у Рахманинова есть где-то вот распев, вокал, где действительно гласная, наверное, ведет. Но где-то было написано «читок» — Вы знаете, вот такой есть у нас в Церкви оборот, что «читком». То есть это уже даже не легато пение, а именно дикционные какие-то эпизоды. Поэтому очень важно сочетание и того, и другого.

П. Алешковский

— Замечательно. Спасибо. Нам предстоит сейчас спрятаться, нырнуть под эфир. Это передача «Светлый вечер» с Петром Алешковским. В гостях у меня Лев Зиновьевич Конторович, дирижер хорового пения, профессор Московской консерватории. Оставайтесь с нами, мы скоро вернемся.

Итак, мы «вынырнули», мы снова с Вами, дорогие радиослушатели. Это программа «Светлый вечер» с Петром Алешковским, и напротив меня замечательный творец современной хоровой музыки Лев Зиновьевич Конторович, профессор Московской консерватории и руководитель Большого Академического хора Московской консерватории. И мы вот побеседовали в первую половину о том, как, и с чего, и ради чего. Я говорил о том, что мы отдельно поговорим о большом фестивале. Вот настало время, я думаю. Вот сейчас, с февраля по март как раз предстоит первое большое действо, о котором Вы расскажете, я думаю.

Л. Конторович

— Да, спасибо большое. Действительно, это очень важное событие. Все мы знаем, что уже традиционно много лет у нас существует, во-первых, Рождественский фестиваль. У нас в Москве его инициаторами являются митрополит Иларион и Владимир Спиваков. И это очень интересное тоже событие. Это всегда приходят очень много и верующих, и даже, может быть, просто сочувствующих, не всегда воцерковленных...

П. Алешковский

— Просто людей, которые любят музыку!

Л. Конторович

— Да, музыку. И, причем, этот фестиваль — там, конечно, исполняется, в основном, духовная музыка, но много и какой-то светской музыки, и хоровое пение, и оркестр. То есть это такой праздник. И действительно, это уже стало традицией. И часто вот мой хор тоже участвует в этом. И исполняется музыка как более, так сказать, уже известная и, в то же время, и новая музыка. Мы знаем, что митрополит Иларион пишет музыку, и его музыка исполняется в этом фестивале. Существует уже много лет, которым Гергиев руководит, это наш Пасхальный фестиваль. И это тоже событие, потому что оно проходит во многих городах России и имеет тоже и звучание у нас в эфирах, и по телевидению. Но вот по инициативе митрополита Илариона и ректора Московской консерватории Соколова было решено провести Великопостный фестиваль. Почему возникла эта идея? Дело в том, что...

П. Алешковский

— И как бы идея, что он уже утвердится тоже не на один год.

Л. Конторович

— Да. Традиция берется — это конца еще XVIII столетия. Потому что вот в Великий Пост традиционно на Руси организовывались такие концерты — концерты духовной музыки, в основном. Хотя не только тоже духовной, но, в основном, духовной музыки. И вот было принято решение, что надо возродить эту традицию. И вот Первый московский Великопостный фестиваль — он начался уже 26 февраля, было открытие в Рахманиновском зале. Кстати, это тоже очень традиционно, потому что зал, который принадлежал Синодальному училищу. Заканчиваться будет фестиваль 26 марта в Большом зале Консерватории. Там будут выступать несколько коллективов, в том числе и вот тот, которым я руковожу, — Академический большой хор. Будет выступать Большой хор Московской консерватории...

П. Алешковский

— А что Вы будете петь?

Л. Конторович

— Вот это тоже правильный вопрос. Я уже говорил, что мы открыли для себя...

П. Алешковский

— Головина?

Л. Конторович

— Голованова.

П. Алешковский

— Голованова, да.

Л. Конторович

— Да. Это потрясающая музыка. И мы будем исполнять большую программу Голованова, но не только...

П. Алешковский

— Расскажите, кто такой Голованов, нашим слушателям, пожалуйста.

Л. Конторович

— Ну, Николай Голованов — мы все его знаем как дирижера, руководителя Большого театра. Но дело в том, что Голованов — воспитанник Синодального училища и закончил его как регент. И он работал вместе с Данилиным, многому у него, конечно, научился. Это совершенно выдающийся музыкант, но всю жизнь он писал музыку. Но писал музыку духовную. Конечно, до революции это было понятно. А после революции, кроме того, он был руководителем Большого театра, писал эту музыку «в стол». Им написано очень много духовной музыки. Это и литургии...

П. Алешковский

— То есть семья сохранила, да?

Л. Конторович

— Это все сохранилось. Сейчас это издается, уже издан большой том, и есть еще музыка, которая вот-вот должна выйти тоже. Мы ее часто исполняем. И будет программа у нас — практически, целое отделение. Но нужно сказать, что, конечно, кроме Голованова нельзя не спеть Рахманинова, потому что это, в общем-то, одно происходит из другого.

П. Алешковский

— Классика, да.

Л. Конторович

— Да. Но мы часто поем теперь музыку митрополита Илариона. И мы споем там два сочинения митрополита. У него потрясающий совершенно вот такой шедевр «Тебе поем». Это удивительно тонкая, прозрачная музыка. Это как будто вот какая-то струя света, когда Вы в Церкви находитесь. Обычно если есть такие, сделали окна там, в куполе, и вот оттуда спускается этот свет, вот это музыка вот этого луча света. Это удивительно. Кроме того, вот есть такой композитор — Владислав Агафонников. Он тоже написал специально нам сейчас для этого фестиваля «О Тебе радуется Благодатная». Тоже удивительная музыка. Знаете, вот бывает... Мы много знаем композиторов, мы исполняем Родиона Щедрина. Он все время настаивает, что он написал русскую литургию — это «Запечатленный ангел». И действительно там какие-то части... Мы знаем, что у Щедрина — у него такая музыка немножко острая, она... Гармонии определенные там, ритмы и так далее. И вдруг...

П. Алешковский

— Энергичная очень.

Л. Конторович

— Да, да. И вдруг вот у него какое-то просветление, какой-то удивительный мелодизм, вот связанный как раз с задачами музыки о вере. Поэтому вот современных композиторов мы тоже исполняем. Ну, и, кроме того, хочу сказать, что на концерте 26-го будет выступать Белорусский государственный хор студентов Белорусской государственной Академии музыки. То есть у нас такой немножко международный характер. Но так как он первый, нам не удалось пока организовать приезд из разных стран — вот только пока из Белоруссии. На открытии выступал Хор Хоровой Академии имени Попова — очень хороший коллектив. Приезжал из Питера великолепный женский хор, удивительное тоже у них мастерство вокальное. Поэтому, мне кажется, это очень важно. Кроме того, в рамках этого фестиваля будет проходить научная конференция. Научная конференция посвящена Смолинскому. Смолинский — это выдающийся деятель именно русской православной музыки. Он руководил Синодальным училищем в свое время и оказал большое влияние на формирование именно современного... ну, относительно современного, то есть конца XIX — начала ХХ века. Вот это направление — Кастальский — он бы не возник, если бы не было Смоленского. И вот научная конференция будет проходить в двух помещениях. И сначала у нас, кроме Консерватории, еще организуют — это общецерковные аспирантуры и докторантуры имени Святых равноапостольных Кирилла и Мефодия при поддержке Церковно-общественного совета при Московском патриархате.

П. Алешковский

— Хорошо. Ну вот давайте все-таки вернемся немножко (или «множко») назад. Мы выполнили как бы насущную задачу дня — рассказали о том, что будет и что есть сейчас. Но я хочу склонить Вас к тому, чтобы повспоминать. Я хочу, чтобы Вы рассказали нашим слушателям вот об атмосфере или о профессуре, или о людях — может быть, самых простецких людях, которые повлияли лично на Вас, которые оказались Вам важны ну вот в Вашей жизни. Вот Вы говорили о Свешникове.

Л. Конторович

— Конечно, да.

П. Алешковский

— А вот кто еще? Птицу Вы упомянули.

Л. Конторович

— Да, конечно. Клавдий Борисович Птица — очень образованный, выдающийся совершенно деятель тоже нашей российской...

П. Алешковский

— Я, причем, знаете, прошу простого портрета — как человек ел, как он смеялся. Вот у нас этого очень мало в жизни. Мы очень мало вспоминаем человека. Ну, великий Птица Клавдий Борисович — это замечательно, Вы поклонились ему. А теперь поклонитесь ему по-другому. Расскажите, как Вы с ним общались. Ведь он же с Вами общался, он Вам передавал знания.

Л. Конторович

— Да, да. Я расскажу о Клавдии Борисовиче Птице. Конечно, я с ним встречался не только в классе, но вот общение в классе тоже очень важно, как это все происходило. Мы поступили — мне было 17 лет, когда я поступил в консерваторию, и сложилось так, что из нашего класса 11 человек поступало, и все поступили. А в то время 17 лет — это еще... Сейчас уже в 17 лет, вроде, такой мужчина, а тогда мы были юноши. У нас только вот тут такой появился, на верхней губе, такой пушок...

П. Алешковский

— Пушок, да.

Л. Конторович

— И мы все с этим пушком и пришли. Клавдий Борисович так посмотрел и говорит: «Ну ладно, наверное, они потом побреются, все-таки не будут ходить с таким»...

П. Алешковский

— Да.

Л. Конторович

— Вот это было первое его такое заявление. Потом, что хочу рассказать? Вы, наверное, помните, что всегда нас посылали на картошку?

П. Алешковский

— Конечно. Да-да.

Л. Конторович

— На базы овощные и так далее. А в консерватории было принято, что если...

П. Алешковский

— Пальцы береги.

Л. Конторович

— ...посылают на овощную базу, в этот день он не будет заниматься. Ну, а на овощную базу, конечно, мы не надевали самые лучшие костюмы. Я надел какой-то пиджачок старый, еще что-то, поехал на эту базу. И потом смотрю — время есть. И я побежал в консерваторию, прихожу к Клавдию Борисовичу, начинаю дирижировать. А у меня был чуть-чуть рваный угол на рукаве. Он так посмотрел и говорит: «Ну ладно, я думаю, что ты сможешь себе потом купить пиджачок получше». Я вот это как-то запомнил. Он занимался очень тщательно, но у него был принцип: если он видит, что ты подготовился, он с тобой мог заниматься очень долго — и час, и полтора, и два. Если он видит, что...

П. Алешковский

— То есть он не просто уважал Вашу работу, да? А он понимал, что нужно дать еще.

Л. Конторович

— Да, да-да. Он чувствовал, что если ты двигаешься, он тебя двигал дальше. Если он видит, что ты...

П. Алешковский

— То есть он любил преподавание?

Л. Конторович

— Да, он любил работать. Если он видел, что студент как-то, ну, не готов и вообще... ну, не получается у него, вернее, не то, что не получается, а он не сделал ничего, чтобы получалось, он мог его быстро отправить из класса. А вообще у него сидело... Ну, не только у него, у всех профессоров раньше было так, что приходил весь класс, все сидят, и кто-то один, так сказать, работает. А все остальные смотрят. Иногда Клавдия Борисовича... Вот буквально, знаете, бывает такое вступление, как бы затакт в музыке и первая доля.

П. Алешковский

— Да.

Л. Конторович

— И вот ему не нравилось, как у студента получается это. Он мог 30 минут, 35 минут только вот два жеста эти отрабатывать. Только два жеста. Ну, я не буду много рассказывать какие-то детали его технической работы, тем более, по радио это не покажешь, это лучше по телевидению было бы показать. Но он был большой мастер. Он написал несколько книг, и, в том числе, у него есть диссертация о технике дирижирования, которая является для нас учебником до сих пор — это написано где-то там в 40-е годы, эта диссертация. Но до сих пор это для нас вот такой учебник, для всех. Ну, и был очень прост в общении, интересовался, многое рассказывал, любил смеяться. Так что... Он не был таким строгим в общении, как был Александр Васильевич Свешников. Да. Он был его антипод. Антипод.

П. Алешковский

— Ну, к такому профессору, наверное, многие бежали быстрее?

Л. Конторович

— Конечно, хотели у него все заниматься. Но возможности... Ведь профессор не может взять всех, у него это лимитировано.

П. Алешковский

— Конечно.

Л. Конторович

— Но вот мне повезло.

П. Алешковский

— А Вы сами как профессор как выбираете? Сколько у Вас учеников сейчас?

Л. Конторович

— Где-то восемь студентов и где-то три аспиранта.

П. Алешковский

— Угу. И? Сколько времени Вы тратите на них?

Л. Конторович

— Ну здесь по-разному тоже. Я вот, так сказать, принцип Клавдия Борисовича взял...

П. Алешковский

— Мы с Вами долго сговаривались насчет интервью, потому что Вы человек очень занятой. И я оценил Ваше стремление и приход сюда, на радио. Но вот у Вас восемь и три — одиннадцать человек, которых Вы «пасете», «окормляете» и учите, и следите за ними. Вы их сами выбрали?

Л. Конторович

— Ну, иногда они меня выбирают.

П. Алешковский

— Ну да...

Л. Конторович

— Но это по обоюдному, наверное, согласию. Иногда бывает так, что кого-то не берешь, потому что нет возможности — класс, как говорится, не резиновый.

П. Алешковский

— ...не резиновый, да.

Напомним нашим радиослушателям, что это программа «Светлый вечер» с Петром Алешковским. В гостях у нас сегодня профессор Московской консерватории, дирижер, маэстро хорового пения и руководитель Большого Академического хорового коллектива Лев Зиновьевич Конторович. И вот мы вошли в заключительную фазу нашей беседы — нам осталась четверть часа. И я все-таки хочу, что называется, «дожать» Вас относительно студентов — сказать, как Вы готовитесь к этому, как... Каждый ведь, наверное, по-своему нуждается в чем-то, да? Любите ли Вы это занятие? Вы же, наверняка, в том положении, когда можете брать поменьше, например, и так далее?

Л. Конторович

— Да, наверное, Вы правы. Конечно, я об этом тоже сейчас немножко расскажу. Просто студенты разные и по одаренности — ну, что уж Бог дал, то не в наших силах. Но мы смотрим на то, насколько есть желание учиться, насколько есть желание работать, познавать, преодолевать сложности. Я часто беру студентов не очень подготовленных. И потом смотришь, когда они заканчивают пятый курс...

П. Алешковский

— То есть Вы понимаете, что можно вылепить, да?

Л. Конторович

— ...какие они молодцы... То есть иногда даже сам удивляешься, что так все получается. Но это только от взаимного труда.

П. Алешковский

— Понятно.

Л. Конторович

— От взаимного труда. Но мне бы еще хотелось сейчас от студентов перейти к своим воспоминаниям — в каком плане?

П. Алешковский

— Давайте.

Л. Конторович

— Что я многому научился... Вот после Клавдия Борисовича я работал долгие годы... Свешников меня отправил в Хоровое училище опять Свешникова, и я там работал с Виктором Сергеевичем Поповым. Это тоже очень яркий, талантливый и, в общем, известный, который в мире был известный дирижер. И очень много у него тоже я получил — его отношение к исполнению музыки, к интерпретации. Потом, Попов — он все делал очень быстро. Потому что дирижеры есть разные. Есть некоторые, которые, извините за выражение, долбят, долбят, долбят — потом, может быть, что-то получится. То есть Попов был не такой — он ничего не долбил, а быстро ставил задачи, иногда сложные, и он даже иногда понимал, что вот то, что он ставит задачей, это сразу иногда не преодолеешь. Но хор должен был понимать, к чему нужно стремиться. И вот, так сказать, его манера, его отношение тоже на меня очень повлияло. Я ему очень благодарен. Я с ним проработал 30 лет бок о бок.

П. Алешковский

— А кем? Он был дирижер, а Вы?

Л. Конторович

— Он был художественный руководитель и главный дирижер, я был дирижер. Многие программы я готовил, мы с ним иногда на равных дирижировали — он мне давал... Часть концерта, я дирижировал, часть концерта — он. Поэтому это был большой для меня опыт, и я многому научился у него.

П. Алешковский

— Мы очень хорошо знаем из литературы и кино, что конфликт или слаженность дирижера и оркестра — это один из главных как бы конфликтов на просцениуме, да? Вот как, по-Вашему, может дирижер быть как бы главным, да? Все зависит от него? Или очень важна слаженность коллектива, уже спетость, что называется, опыт? Или можно прийти в новый коллектив, и Вам, скажем, дано полгода подготовки, и выступить? Коллектив новый. Можно ли за полгода сделать выступление даже, не коллектив?

Л. Конторович

— Конечно, все зависит...

П. Алешковский

— Как это складывается?

Л. Конторович

— Я вот хотел сказать на первую часть Вашего вопроса...

П. Алешковский

— Да.

Л. Конторович

— Все зависит, конечно, от дирижера. Один и тот же коллектив, если вышел один дирижер, он поет так или играет, вышел другой дирижер — он поет или играет совершенно по-другому. Поэтому дирижер решает все. И, конечно, важна атмосфера в коллективе. Вот я работаю со своим Академическим Большим хором. Он, кстати, при Российском государственном телерадиоцентре. Когда много работаешь, это становится как бы семья, Вы понимаете? То есть они должны любить свое дело, любить свой коллектив. И хор и оркестр — он понимает, к чему стремится дирижер, и когда они хотят тебе ответить и тебе отвечают, вот это то, к чему ты стремишься.

П. Алешковский

— Мне одна немолодая альтистка, которая в большом коллективе всю жизнь проработала, рассказывала, как они играли с Караяном. И она сказала, что вот, «ну, знаешь, — говорит, — вышел, и мы все просто вот, что называется, привстали, и это было счастье». Вот как можете Вы, со своей стороны, рассказать, что это такое, как это происходит? Человек незнакомый — конечно, со шлейфом великого дирижера. Значит, все трепещут и понятно... Больше того — многие слышали оркестр в исполнении. Но, тем не менее, я, человек, слушающий сейчас передачу так же, я не понимаю. У меня нет музыкальной грамоты, я с детства ходил в консерваторию. Я понимаю, с одной стороны. Но все-таки — вот как передать людям это тонкое отношение? Очень важно, как я понимаю, чтобы Вас услышали и поняли.

Л. Конторович

— Мне кажется, здесь, собственно, один только момент, который все определяет. Это важно, что исполнитель, когда он смотрит на дирижера, и он видит, что хочет дирижер, он это чувствует, и он с ним согласен, он хочет ему ответить, и когда хор или оркестр отвечает дирижеру, то это слышит и слушатель. Только тогда. Вот со своим коллективом я, например... Иногда я что-то чувствую, внутри себя слышу. Я начинаю им показывать, и я вижу, что они так и делают. Я еще ничего не сказал, ничего не рассказал — они сделали так, как я слышу внутри.

П. Алешковский

— То есть, есть вот какая-то другая связь, да?

Л. Конторович

— Это вот счастье. Это счастье — когда вот такое... И коллективу это радость. Когда они чувствуют, что они что-то создают такое...

Л. Конторович

— Ну конечно, они же создают, они не хотят, да...

Л. Конторович

— Будем говорить, прямо как-то возвышает. И мне кажется, что тогда и слушатель тоже получает вот этот удивительный импульс возвышенного.

П. Алешковский

— Угу. Ну Вы все-таки стремитесь искать что-то новое, чтобы коллектив, ну, условно говоря, не закисал, да? Чтобы были какие-то... было сопротивление, да?

Л. Конторович

— Нет, не сопротивление. А важно ставить какие-то задачи, действительно все время новые и новые. Потому что очень много хорошей музыки. Нельзя все время петь один и тот же репертуар. А тем более, мы — коллектив радио, мы должны все время новые программы показывать. И хочется назвать некоторых авторов — я вот говорю уже о Щедрине... Агафонников... Прекрасный композитор Подгайц. Вот консерватория, например, прошлой весной исполняла две его мессы — одна «Нью-Йоркская» и одна «Весенняя», очень яркая. Очень сложная музыка, но мы ее преодолели. И мы все время стараемся исполнять какую-то новую музыку. Но...

П. Алешковский

— А вот современные новые композиторы, которые, понятное дело, стараются как-то, ну, я не знаю, по-другому писать — ну, хотя бы тот же Шнитке, Губайдуллина, которые уже сейчас классики, — их исполнять сложно? Их принимать сложно? Интересно работать со всем тем, что на острие времени?

Л. Конторович

— Ну, Вы назвали фамилии Шнитке и Губайдуллиной. Я учился у Шнитке оркестровке и инструментовке, да.

П. Алешковский

— Ух ты!

Л. Конторович

— Это один из моих любимых композиторов.

П. Алешковский

— Ну, моих тоже.

Л. Конторович

— Конечно, мы исполняли Шнитке. У него прекрасный «Реквием», например.

П. Алешковский

— Да.

Л. Конторович

— И его часто довольно-таки исполняют. Опять-таки, жанр определяет. И «Реквием» — это тоже какие-то возвышенные совершенно чувства, мысли. Там совершенно необычное построение этого реквиема — он нетрадиционный по своей, так сказать, драматургии.

П. Алешковский

— Ну, он вообще от Шёнберга много чего взял, и боролся с ним, и принимал его, и...

Л. Конторович

— Ну, в «Реквиеме» что-то, конечно...

П. Алешковский

— Шнитке вообще как композитор.

Л. Конторович

— Да. Ну, наверное. Но, конечно, это надо исполнять. И, в общем, мы исполняем. И многие коллективы. И Хор консерватории поет — у Шнитке много акапелльной музыки, довольно сложной, очень сложной. Но я знаю, что музыканты — они любят это исполнять. Хотя для слушателя, наверное, надо немножко сосредоточиться...

П. Алешковский

— Подготовленность, да.

Л. Конторович

— ...да, и как-то настроиться. Во-первых, настроиться, что ты должен внимательно это слушать и постараться услышать то, что тебе хочет передать автор. Что касается Губайдуллиной, мы тоже исполняли ее сочинения, и мне кажется, что музыка у этих даже авторов — она разная.

П. Алешковский

— Абсолютно.

Л. Конторович

— Бывают какие-то эпизоды, которые вот помогают исполнителю тоже почувствовать вот что-то такое, какой-то внутренний трепет. Не просто какие-то внешние приемы, преодоление каких-то сложностей, а чтобы зазвучала вот эта атмосфера, какой-то свет, какой-то звон — чтобы это было. Так что надо всегда искать!

П. Алешковский

— Ну, это, в общем, такая классическая точка, замечательная. Лев Зиновьевич, Вы как дирижер, сдирижировали правильно, прекрасно понимая, что вот больше не скажу и как бы выше не скажу. Большое спасибо, что пришли! Напомню, что Лев Зиновьевич Конторович — замечательный наш хоровой дирижер. И, мне кажется, мы разговаривали сегодня о чем-то важном и, без ложной скромности, возвышенном. Большое Вам спасибо.

Л. Конторович

— Спасибо!

Друзья! Поддержите выпуски новых программ Радио ВЕРА!
Вы можете стать попечителем радио, установив ежемесячный платеж. Будем вместе свидетельствовать миру о Христе, Его любви и милосердии!
Мы в соцсетях
******
Слушать на мобильном

Скачайте приложение для мобильного устройства и Радио ВЕРА будет всегда у вас под рукой, где бы вы ни были, дома или в дороге.

Слушайте подкасты в iTunes и Яндекс.Музыка

Другие программы
Рифмы жизни
Рифмы жизни
Авторская программа Павла Крючкова позволяет почувствовать вкус жизни через вкус стихов современных русских поэтов, познакомиться с современной поэзией, убедиться в том, что поэзия не умерла, она созвучна современному человеку, живущему или стремящемуся жить глубокой, полноценной жизнью.
Дело дня
Дело дня
Каждый выпуск программы «Дело дня» — это новая история и просьба о помощи. Мы рассказываем о тех, кому можно помочь уже сегодня, и о том, как это сделать.
Мудрость Святой Горы
Мудрость Святой Горы
В программе представлены короткие высказывания монахов-подвижников Святой Горы Афон о жизни человека, о познании его собственной души, о его отношениях другими людьми, с природой, с Богом.
Закладка Павла Крючкова
Закладка Павла Крючкова
Заместитель главного редактора журнала «Новый мир» Павел Крючков представляет свои неформальные размышления о знаковых творениях в современной литературе. В программе звучат уникальные записи — редкие голоса авторов.

Также рекомендуем