Поделиться
У нас в гостях был настоятель московского храма Покрова Богородицы на Городне в Южном Чертанове протоиерей Павел Великанов.
Разговор шел о приближающемся Великом посте и ради чего в этот период приходится отказываться от стольких привычных вещей. Что человеку дает пост и как он влияет на духовную жизнь.
Ведущая: Марина Борисова
М. Борисова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова, и сегодня со мной и с вами этот час «Светлого вечера» проведет наш гость, настоятель московского храма Покрова Богородицы на Городне в Южном Чертаново протоиерей Павел Великанов.
Протоиерей П. Великанов
— Добрый вечер.
М. Борисова
— Ну, сегодня такой день, который говорит сам за себя — сегодня вечер среды на Масленой неделе. Значит, все уже в масле, все едят блины уже который день и собираются есть дальше, но, как это ни печально (а может быть, наоборот, радостно), среда и пятница Сырной Седмицы — они уже все-таки очень сильно окрашены постными нотами. И молитва Ефрема Сирина, и вообще как-то вдруг совершенно неожиданно другим воздухом веет. Самое время поговорить вообще, что нас ждет. Через несколько дней начнется Великий Пост, а мы, как всегда, не готовы. Вот можно ли сказать, что из года в год мы повторяем какие-то свои прежние ошибки в подходе к Великому Посту, в подготовке к Великому Посту, в осмыслении Великого Поста? Вы знаете, мне кажется иногда, что мы вообще даже не подходим к этому осмыслению, несмотря на то, что каждый год очень сильно стараемся. Не так давно я в старых своих публикациях нашла интервью, которое несколько лет назад брала как раз в канун Великого Поста у протоиерея Вячеслава Переверзенцева, который четыре года назад отошел ко Господу, и у него встретила удивительную мысль, которая мне сегодня показалась очень созвучной тому, о чем я сейчас пытаюсь размышлять. Отец Вячеслав сказал: «Мне очень нравится мысль, что цель Великого Поста, да и любого поста, это отказ не от дурного, не от греха (от греха мы должны отказываться всегда, каждый день) — постом же нечто новое входит в нашу жизнь, и когда мы отказываемся от чего-то хорошего ради лучшего». И вот с тех пор, как я на эту фразу наткнулась, я все время хожу ее повторяю и стараюсь ее каким-то образом для себя раскрыть в надежде, что, может быть, она поможет мне в кои-то веки провести Великий Пост не так, как всегда. (Смеется.) Как вам кажется, в этой фразе, в этой мысли есть то важное зерно, которое хорошо бы уловить накануне Великого Поста?
Протоиерей П. Великанов
— Да, без всякого сомнения, очень глубокая и правильная фраза, вполне в традиции святых отцов, их отношения и понимания поста, что пост — это не самоубийство ради даже какой-то высокой цели, а все-таки это перераспределение ресурсов, которые сами по себе не являются грехом, сами по себе не дурны, но ради чего-то высшего можно и поступиться ими. Хотя мне, конечно, не откликнулись ваши слова в отношении того, что постоянно совершаем одни и те же ошибки. Вот как нам избежать этих ошибок, как бы нам научиться правильно поститься — не откликнулись потому, что вот, на мой взгляд, проджект-менеджмент и духовная жизнь — это такая история, обреченная на провал по определению, потому что для управления проектами нужна только моя воля, а смысл всей духовной жизни заключается в том, что «не моя воля, но Твоя да будет». И любая попытка вот Бога простроить постом так, как нам было бы с Ним интереснее и проще взаимодействовать, ну, она, конечно, скорее всего, закончится провалом. И наоборот — как только мы отказываемся от непосредственного такого расположения каких-то реперных точек нашего пощения и понимаем, что вот есть некая фиксированная рамка поста, установленная Церковью, которая тоже достаточно все-таки динамичная, она не железобетонная, она все-таки гибкая. Есть разные меры поста, которые мы обсуждаем с духовником, с друзьями, с духовными братьями, сестрами из своего опыта, есть какая-то разумность, целесообразность, которая позволяет нам вот выстраивать некое пространство поста. Но дальше что там будет, мы учимся больше доверять Богу и позволять Ему действовать в нас так, как Он хочет. Потому что сколько бывало таких интересных случаев... Вот не так давно у меня был очень интересный эпизод, когда один человек, только-только начинающий воцерковляться, в прямом смысле в состоянии истерики подходил к началу поста, потому что никогда раньше не постился, и вот прямо в Прощеное Воскресенье решил, что «ну знаете что, да идите вы все куда подальше с этим вашим постом, я поститься не буду». И буквально на следующий день, в первый понедельник Великого Поста он оказывается в больнице в таком положении, в такой ситуации, что всю первую Седмицу в прямом смысле слова без крошки еды проводит. И когда возвращается из больницы, он уже говорит: «Я все понял, больше не хочу, я буду дальше поститься как следует». Вот, понимаете, это пространство как раз взаимодействия между Богом и человеком, которое, конечно же, обостряется во время Великого поста не только потому, что мы больше кладем поклонов, меньше едим и вообще стараемся как-то немножко подсобраться... Да непонятно, почему! Вот непонятно, почему именно Великим Постом всегда происходит какое-то... В воздухе вот прямо, знаете, есть аромат поста, есть какое-то вот это состояние поста. Причем, его нет ни в какое другое время — ни Успенским постом, ни Петра и Павла, ни Рождественским — там близко ничего такого нет. Хотя, ну, с какой-то формальной точки зрения, это тоже всё посты, их тоже надо соблюдать. Но вот этот аромат Великого Поста, когда, знаете, идёт... я бы такой образ использовал — когда начинается ледоход. Вот уже солнышко светит, вроде бы, река еще закована панцирем льда, а ноги уже чувствуют глубинный какой-то гул, и вскоре ты видишь, как это панцирь разрушается, и его сносит уже талая вода куда-то дальше по течению реки вниз. Вот это вот почти не воспринимаемый внешними органами чувств аромат поста — он, конечно, по-другому как-то переустраивает самого человека. И поначалу, если он кажется жуть жуткой, особенно первый год, когда люди начинают только поститься, то по мере жизни в Церкви он становится настолько желанным и настолько любимым, настолько, даже не побоюсь использовать это слово, вкусным, что дает определенную закваску и силу на весь оставшийся год. Я думаю, хорошо, правильно проведенный пост... В том смысле правильно, что проведенный пост — он очень трудно переходит в пространство праздника. Все-таки это вот, знаете, это какое-то... Вот что самое главное в весне? Я не помню, чьи это слова — кого-то из поэтов, что ли: «В весне самое главное то, когда она еще не наступила». Когда вот все еще заковано в лёд, в снег, когда солнце только-только где-то начинает проблёскивать, а может быть, даже ещё лучше, вообще не проблёскивает — мрак, хмурь и всё прочее, а ты видишь, что весна-то уже пошла! Почему? Потому что где-то там, смотришь, почки чуть-чуть увеличились, или, там, на каких-то кустах серость вдруг расцветилась то красным, то голубоватым, то сиреневым. То есть, явно там начинает какая-то пробиваться жизнь. Её, практически, не заметно. Вот чем меньше её заметно, тем она сильнее действует. Когда уже потом весна раскроется во всей силе — ну, тут уже да, уже всё. Но вот эта какая-то... какое-то тонкое ощущение неизбежности победы света над тьмою, тепла над холодом, над мраком — оно бесконечно увлекательно. Оно вселяет, вот не знаю, какую-то радость в жизнь, запрос на то, что да, да, да, вот ощутить, где-то здесь рядышком быть. Вот просто в этом смысле такая же весна души — это вот предвкушение... не просто предвкушение Праздника Пасхи, Светлого Христова Воскресения, а это, знаете, как будто заглядывание в какую-то очень такую маленькую, тоненькую щёлочку. Как-то... Причём, даже не заглядывание, а как-то краем глаза — вот что-то там такое мелькнуло, но оно такое прямо пронзительное, оно такое какое-то настоящее, оно такое прямо какое-то... как будто тебе, знаете... укореняющее тебя вот в бытии, что туда-то смотреть не хочется, потому что страшно представить то, что будет, если этого не окажется, если это будет утрачено.
М. Борисова
— Протоиерей Павел Великанов, настоятель храма Покрова Богородицы на Городне в Южном Чертаново, проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». Мы, естественно, говорим о Великом Посте, который вот-вот начнется. Ну, отец Павел, вот очень красиво, очень поэтично, ну просто вот слушал бы и слушал... Но дело в том, что мы не только слушаем — мы же еще и размышляем. И вот тут начинаются самые удивительные приключения, когда мы начинаем размышлять о Великом Посте и о том, как бы нам хотелось бы его провести. Кстати, я бы сказала, что самый счастливый Великий Пост был первый, потому что всё внимание было сконцентрировано на том, чтобы выполнить необходимый свод правил — что нужно непременно сделать, если ты хочешь быть прилежным христианином. На самом деле, это было упоительно интересно, потому что это было в первый раз, и всё, что связано с богослужениями Великого Поста, с особенностями чтений Великого Поста, — вот это всё настолько занимало внимание, что уже на какие-то сомнительного плана духовные размышления не хватало ни сил, ни времени. (Смеется.) Поэтому это было вообще счастливейшее время в моей жизни. А потом неизбежно приходят размышления — ну как бы после прочтения святоотеческой литературы сядешь, подопрёшь щёку и начинаешь размышлять...
Протоиерей П. Великанов
— И думаешь: «Ох...»
М. Борисова
— «Ох...» — думаешь, да. Так вот, этот великий «ох!» звучит, наверное, точно так же, как мог бы прозвучать у апостола Петра, когда он рванул было пойти по воде к Учителю, а потом вдруг сообразил, что идёт-то по воде, и начал тонуть. Вот это происходит, я полагаю, с большинством из нас, когда мы начинаем пытаться размышлять на духовные темы. Вот что ж тут делать-то? Очень хочется прийти к формуле Блаженного Августина «люби Бога и делай что хочешь», но как к этой формуле прийти, совершенно непонятно.
Протоиерей П. Великанов
— Мне кажется, всё познаётся в действии. И пост в этом смысле — он хорош и опасен именно тем, что актуализирует глубоко скрытые в нас кризисы. Когда мы лишаем себя возможности такого... анестезии удовольствия едой, развлечениями, то есть, всем тем, что доставляет нам, ну, какую-то передышку, то, конечно же, вот то, что у тебя внутри сидит, ты сам во всей своей сложности, греховности, страстности, яростности и так далее, начинает себя чувствовать гораздо более вольготно. Вот почему многие любят ходить в разные экстремальные походы, прямо на грани вот между жизнью и смертью? Почему есть люди, которые ищут войны, ищут нахождения на передовой, ищут находиться там, где витает смерть в воздухе? Потому что через это они встречаются с самим собой более подлинным, чем когда они находятся в комфортных условиях. Они вдруг видят самого себя, ну, в ситуации вот такой совсем не симпатичной. Они открывают сами в себе стороны, от которых, может быть, даже и не поверили бы, что они есть в них, если бы не сама ситуация, если бы не реальность вот конкретной истории. Вот. И пост в этом смысле — это произвольное рождение кризиса, да? Есть, например, в медицине, когда человек находится в таком «застрявшем» состоянии в плане динамики болезни, способ, когда провоцируют кризис. И вот эта провокация — она, скорее всего, будет способствовать тому, что у человека появятся непонятно откуда ресурсы дополнительные внутренние и он выскочит из этого состояния медленного умирания. И мне кажется, что цель и задача поста именно в этом — что мы потихонечку провоцируем свой внутренний кризис, но такой, знаете, кризис управляемый все-таки. И меру поста мы можем тут как-то регулировать, и происходит это всё под надзором, и сами мы как бы на всё это посматриваем. Но первая задача поста — это, конечно, дать возможность душе в стесненных обстоятельствах поближе познакомиться с собой и увидеть, а что именно конкретно препятствует нашему движению к Богу. Потому что у любого человека всегда есть — неизбежно! — есть определенная доминирующая страсть, или, там, одна или две. Вот, как правило, человек, который проходит через генеральную исповедь за всю жизнь, зачастую он прямо видит это, ну, с какой-то вот прямо очевидностью. Тут когда человек от случая к случаю приходит на исповедь и видит там вот: одним, вторым, третьим согрешил, пятым-десятым-двадцатым, третьим-четвертым-восьмым, у него иногда может складываться впечатление, что он, в общем-то, в равной степени склонен к любому греху. Но в действительности такого не бывает, это, своего рода, такой, знаете, даже не антипод святости, а какая-то инверсия святости. Человек, который органичен во всех грехах, он... в общем-то, я даже не представляю, насколько... Мне кажется, это совершенно невозможно. Вот насколько возможна органичность добродетели, потому что она вокруг Бога, вокруг одного центра, вокруг света, настолько же невозможна органичность во всяком грехе, потому что всегда человек будет влетать в какую-то крайность. И вот тенденция влетать в какую-то сторону — это и есть свидетельство некоей доминирующей страсти. И у отцов — у Иоанна Лествичника, у Аввы Дорофея, у Исаака Сирина — у них много внимания уделяется тому, чтобы подсказать, как распознать в себе эту доминирующую страсть, то есть, ту самую колею, куда тебя сбивает постоянно, из которой ты не можешь выбраться. И вот как раз таки неспособность самого человека выбраться своими силами из этой колеи — это является одним из таких признаков того, что это точно твоя любимая наезженная колея. Потому что с большим количеством грехов, в которых мы каемся, в действительности мы можем сами справиться — мы можем просто взять и не сделать. Вот у нас хватает какого-то внутреннего ресурса понять, что это не должно, это греховно, это неправильно, мы говорим себе «нет», «хочется — а нельзя» — и пошел дальше, в общем-то, всё. А вот доминирующие страсти — они, конечно... А если бы и с ними мог человек справляться, даже со значительным усилием, с хорошей волей развитой (что само по себе уже тоже вопрос), тогда и Христос был бы не нужен. Тогда можно было бы руководствоваться замечательными правилами стоиков и всем стройными шеренгами отправляться в Царство Небесное. Но вот для того-то Христос и приходит, что мы не в силах вытащить сами себя за волосы из болота наших, так скажем... нашей порочности. И вот там, где мы точно себя не можем вытащить, и мы знаем это, что мы снова и снова влетаем в одно и то же и никакие наши попытки ничего не дают, это дает нам основание, осознав свою немощь, развернуться к Богу и сказать: «Господи, ну вот, всё, собственно говоря, а дальше — Ты. А дальше — Ты. Я — всё, я вот капитулирую, я не могу ничего здесь сделать. Во мне нету того самого ресурса, тех сил, той воли, того желания, в том числе, чтобы даже пытаться как-то с этим совладеть. Я пытаюсь делать, но это детский лепет». И вот это, наверное, самое правильное, самое здоровое расположение человека по отношению к Богу во время поста — ты понимаешь, почему тебе Бог нужен, зачем тебе Бог нужен. Если этого нет, то, конечно, пост — ну, как-то он... он может превратиться в очень такой интересный духовный трип и не более того, чем.
М. Борисова
— Есть масса способов, описанных в святоотеческой литературе, как этого не допустить. Но, честно сказать, мне не привелось видеть воочию, как эти способы воплощаются в современную жизнь современного верующего православного христианина. Потому что все-таки есть средостение между тем, что мы читаем и пытаемся осмыслить, и тем, как мы живем на самом деле. И вот этот зазор — он... его хочется убрать (ну просто чтоб не мешался), но он не убирается. Может быть, так и надо, может быть, в этом есть какая-то польза для нас — что мы не можем просто транспонировать то, что мы видим у святых отцов, в нашу реальную повседневную жизнь?
Протоиерей П. Великанов
— Да. Мы не можем всё это перенести механически именно потому, что это живые слова из живого опыта. У нас слова могут быть те же самые, но опыт уже другой. И наша природа — она тоже все-таки сильно изменилась с того времени. Тут бессмысленно пытаться применить какие-то критерии, в какую сторону она изменилась — в лучшую, в худшую? Мне кажется, тут никто не сможет однозначно ответить. В чем-то — в гораздо лучшую (по крайней мере, на улице не так часто убиваем друг друга, как это происходило, там, не знаю, в Средние века). С другой стороны, в гораздо худшую, потому что мы оказались сегодня настолько размазаны по всему, что живем в цивилизации победившего уныния как не-горения, как не-... состояния, противоположного вот этой внутренней ревности, устремленности такой прямо, увлеченности чем-то, да? Мы размазаны по бесконечному количеству быстрых, легких и неглубоких удовольствий, которые нас держат настолько крепко, что едва ли можно из этого выбраться. Поэтому, конечно, да, то, о чем говорили святые отцы, по сути, это все работает, но как конкретно в нашей сегодняшней жизни это применимо — это зависит только от нас самих. Мы ориентируемся на их установки, мы их пытаемся разархивировать — те смыслы, которые они спрятали, скрыли в своих... под своими словами, и дальше думаем, как нам это реализовывать в нашей жизни. Ну вот, например, на мой взгляд, прекрасный способ реализации — это отказ от сидения, там, за сериалами, в социальных сетях, отказ от праздного пересылания друг другу каких-то там смешных, забавных, веселых, там, картинок...
М. Борисова
— А как же котики?
Протоиерей П. Великанов
— ...в том числе, и котиков. (Смеется.) Ну вот это — это пост, да. Это пост. Это пост, это нормально, это правильно. Ну вот мы сознательно ограничиваем себя в том, что не является для нас жизненно необходимым. Вот мы, может быть, впервые задаем себе вопрос: «А без чего я могу обойтись?» Причем, я не могу обойтись без удовлетворения моих базовых жизненных потребностей. Я не могу жить на улице — ну не могу, да? Я не могу, там, не есть на протяжении суток. Ну не могу, мне будет плохо, это мы уже проходили, мы знаем. Там, я не могу не пить воды, я не могу, там, не спать определенное количество часов. Но кроме вот этого всего «не могу» у меня огромное количество всякого-разного, от чего я могу, в общем-то, совершенно спокойно как бы избавить себя, и не то чтобы прямо со скрежетом зубов — ну, да, будет какой-то дискомфорт... Да, вот если пост... Тут, давайте, тоже такая есть... Я думаю, вы, как человек, давно воцерковленный, знаете вот эту особенность, что в определенных ситуациях пост становится не только приемлемым, но даже любимым.
М. Борисова
— Ого! Да-да-да, да.
Протоиерей П. Великанов
— Вот. И вот ты думаешь: «О, сейчас пост! Какая красота! Вот она, весна души! Вот сейчас раскроешь!» И смотришь так свысока, пригорюнившись на тех, кто с ужасом смотрит на пост: «А-а, слабаки, да вам бы мой опыт!» И понимаешь, что, конечно, это абсолютно ложная, неправильная установка, потому что если тебе пост не доставляет никакого дискомфорта, ну вот это уже не пост, это уже что-то другое, и в этом нет никакого повода для самовозвеличивания. Ты просто... ты промазал — вот выстрелил, но совсем не туда, куда надо. Потому что пост, конечно, должен приносить определенный дискомфорт. Пост должен создавать, в первую очередь, я даже сказал бы, не столько вот это состояние как бы сознательного причинения себе боли (в таком... в широком смысле слова, как неудовлетворенности от чего-то), а как, скорее, пространство расширения сферы обитания, среды своей какой-то... Вот как выйти из тесной, но хорошо обжитой комнаты на улицу — вот для меня пост в первую очередь это. Именно выгрузиться из всего того, чем ты облип в своей жизни, и попробовать в таком вот разгруженном состоянии ответить себе на вопрос «а дальше куда?».
М. Борисова
— Протоиерей Павел Великанов, настоятель храма Покрова Богородицы на Городне в Южном Чертаново, проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». В студии Марина Борисова. Мы ненадолго прервемся и вернемся к вам буквально через минуту, не переключайтесь.
«Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость — протоиерей Павел Великанов, настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы на Городне в Южном Чертаново в Москве. Отец Павел, вот есть такая вечно повторяемая ошибка, и я даже не знаю, есть ли кто-нибудь из верующих православных христиан, которые эту ошибку не совершают Великим Постом. Мы очень много раз слышали и читали слово «метанойя». Мы много раз повторяли определение, что же такое вот, что должно произойти внутри нашей души, когда мы истинно покаемся. И вот эта установка на то, чтобы во что бы то ни стало, если нужно, за уши притянуть себя в это состояние, очень часто закрывает собой другие цели возможные, и Великого Поста в том числе. Но я, скорее всего, ошибаюсь, но мне кажется, что пережить состояние полного перерождения благодаря покаяния можно ну раз, ну, может быть, пару раз в жизни. Это уникальное состояние, которое невозможно тиражировать. Мы все время пытаемся... ну подтолкнуть себя к тому, чтобы вот и еще раз попробовать испытать это, и еще раз, и мы настолько становимся поглощены вот этой целью... То есть, у нас все время происходит подмена цели — ну, мне так кажется. Если мы слышим песнопение «Покаяния отверзи мне двери, жизнодавче», покаяние — дверь, да? Предполагается, что она открывается, и дальше идет какой-то путь куда-то. В конце пути есть та цель, к которой все это движение ведет. У нас зачастую получается, что покаяние становится самоцелью, и никакого движения дальше, за эти двери не происходит. Вот как вырваться из этого порочного круга?
Протоиерей П. Великанов
— А я бы предложил посмотреть на ваш вопрос из аллегории игры на каком-то музыкальном инструменте. Вот представим себе ситуацию, что некий выпускник музыкальной школы, который, ну, все-таки научился играть на фортепиано, слышит, как играет какой-нибудь выдающийся пианист, и понимает, что ну это, конечно, позорище — то, что он играет. Он берет это произведение и начинает его каждый день вовсю наигрывать — до мозолей на своих пальцах. А как вы думаете, что с ним произойдет? Ну, наверное, предположим, что он, там, полгода играет это произведение. Станет ли он играть так же, как это гениальный, выдающийся пианист? Ну конечно же, нет. Он возненавидит эту игру и, скорее всего, потом просто вообще перестанет подходить даже к своему инструменту. Почему? Во-первых, потому, что он не гениален. У него, несомненно, есть какие-то свои таланты, но явно этот талант не в этой сфере лежит. Второе — тот музыкант, который на самом деле высокопрофессионален, он всю жизнь вложил в свою игру. И то, что мы слышим, это всего лишь маленькая верхушка огромного айсберга, под которой — титанический труд, огромная рта мысли, чувства, переживания, образ и так далее, и так далее, и так далее, чего, конечно же, у нашего выпускника школы в принципе не то, что нет, а быть не может, потому что у него своя работа, у него, там, условная семья, там... Вот. И поэтому механический перенос одного на другое ничем хорошим не закончится. Вот мне кажется, у нас произошел именно такой же механический перенос очень высоких и совершенно правильных монашеских ориентиров на практическую жизнь обычных людей. Потому что там, где монашествующий видит не то, что фальшиво взятую ноту, а где он видит не до конца совершенно правильно снятый палец с клавиши, который даже преподаватель музыкальной школы не сможет различить. У него вот нет настолько тонкого чувства и слуха, что вот неправильно, а музыкант услышит, и он скажет: «Да, как же я налажал, а?», а весь зал будет сидеть в полном восторге и говорить: «Вот это да! Вот это божественная музыка!» А он про себя думает: «Ну и дурак же я! Как же я вообще мог так опростоволоситься?» А нашему-то простому игроку — ему дай Бог просто в ту ноту попасть, и уже будет, слава Богу, хорошо. От него никто не ждет, что он будет собирать, там, многотысячные аудитории слушать, как он играет на пианино. Так вот задача все-таки наша — она в том, чтобы мы научились просто играть на духовном инструменте нашей души, на нашей душе, на скрипке нашей души вот мелодию, которая просто хорошая, которую можно слушать, от которой уши не сворачиваются в трубочку, потому что в ней каждая вторая нота фальшивая. Вот. И когда мы это научимся играть, то дальше Господь откроет следующий некий горизонт, к чему мы можем дальше двигаться. И мы знаем, что многие люди, которые как бы по факту являются, в общем-то, дилетантами, ну, любя игру, слушая музыку, они к закату своей жизни могут прямо даже очень достойно играть. Конечно, они не будут выступать в крупнейших залах но многие с удовольствием придут их послушать, потому что знают, что вот там Василий Петрович, вообще-то, прямо как-то... прямо разыгрался, разыгрался, молодец, молодец. А, значит, если возвращаться к теме покаяния, конечно, я с вами совершенно и соглашусь. Соглашусь в каком смысле? В том, что покаяние — это тшува, это поворот, это вот когда мы двигаемся в одном направлении, в какой-то момент понимаем, что это направление ведет нас в пропасть, и разворачиваемся в другом направлении. Но мы не можем постоянно поворачиваться, потому что нам придется какие-то снова искать пропасти вокруг. Все-таки этих пропастей не так и много. И если сравнить настоящее покаяние с капитальным ремонтом дома, то вот сколько раз в течение жизни человек устраивает капитальный ремонт своего жилища или переезжает в другой дом? Ну, скорее всего, это — ну, я так уж увеличу сказанное вами, — ну не больше, наверное, десятка раз, да? Вот просто представить себе, что человек больше десяти раз меняет пространство своего обитания, в котором живет, ну это вообще тяжело. Это уже ощущение, что ты, вообще-то, живешь на вокзале, да? И то же самое, мне кажется, и с покаянием. Конечно, каждый период жизни, каждые обстоятельства — все может очень по-разному сильно меняться, и оно иногда действительно требует от человека какого-то глубинного переосмысления. Ну, во-первых, это переосмысление едва ли может быть привязано к церковному календарю — оно зачастую будет обусловлено другими факторами жизни, которые с календарем никак не согласны. Вот. Во-вторых, это, конечно, требует определенной внутренней зрелости. Покаяние должно вызреть, вот оно не может... его нельзя... как сказать... его нельзя форсировать. Это, ну, в каком-то смысле, такой процесс отчуждения от греха, если идет речь именно о грехе, что вот какая-то здоровая часть твоей души должна отделиться от больной для того, чтобы эту больную часть можно было от себя отбросить. И здесь — ну, опять-таки, хочется вернуться к какой-то медицинской метафоре — бессмысленно недозревший какой-то фурункул пытаться вырезать, почему? — потому что не произошло вот это растождествление живого с мертвым. Оно еще вот... оно еще в борении, оно еще в процессе. Когда уже вот он будет... когда процесс... в общем-то, когда победа уже произойдет и он уже будет как-то сформирован, тогда можно его вскрыть, там, и вычистить, и дальше будет процесс заживления. Но вы не можете ради того, что вам поставлена задача «А сегодня у нас по расписанию вскрытие гной Ника»... «Как это? Я не понял! Что значит — „гнойника нет“? Вы должны были еще месяц тому назад его завести-то! А ну, быстро, срочно заводите!» — ну, конечно, это немножко о другом. Это немножко о другом. Поэтому я разделил бы так — что, конечно, весь призыв Церкви к покаянию (в этом смысле я с вами не соглашусь) — он, конечно, действенный. Но в какой смысле он действенный? Он действенный в том, что вот это пространство некоей внутренней пустоты и встречи с самим собой — оно, конечно, нас побуждает к тому, чтобы над какими-то сторонами души глубже задуматься, всмотреться в них, сфокусироваться на них. И в этом смысле, конечно, здесь у нас безграничное поле для творчества, для какого-то... Ну даже, в определенном смысле, свобода. Свобода! Мы можем постом в пустоте себя увидеть в каком-то новом ракурсе, который, может быть, для нас окажется совершенно неожиданным. Ну, условно говоря, мы в начале поста думали: «Вот этим постом я буду бороться со своей страстью чревоугодия!», да? А тут выясняется, что какое там чревоугодие! Там столько гордыни и осуждения, там столько куда более сладкого превозношения над всеми остальными, по сравнению с которым ты хоть мясо ешь, ты столько удовольствия не получишь! Вот. И тут, конечно, да, тут есть над чем работать. И в этом смысле Церковь вполне обоснованно ждет от нас, что если не во время такого внутреннего утеснения мы обратим внимание на эти вещи, то в другое время мы тем более их не заметим.
М. Борисова
— Протоиерей Павел Великанов, настоятель храма Покрова Богородицы на Городне в Южном Чертаново в Москве, проводит сегодня с нами этот «Светлый вечер». Мы, естественно, говорим о покаянии, к которому хотелось бы нас приблизиться, когда начнется долгожданный наш Великий Пост...
Протоиерей П. Великанов
— Вы знаете, вот я еще хотел бы добавить очень важный момент... Особенно в последнее время как-то он мне... ну вот прямо стал меня беспокоить. У нас практически вытеснена из нашего церковного сознания очень важная сторона покаяния — это то, что Иоанн Креститель называл «принесите достойные плоды покаяния». У нас покаяние зачастую воспринимается как просто рассказ священнику с сожалением о том, что я сделал. И, типа, после этого — а чего, с меня взятки гладки! Я покаялся, я — всё хорошо, какие ко мне вообще проблемы? Все искренне! Но, пардон, твое покаяние — оно не вотелеснено, оно не овеществлено, и, что самое главное, оно тебе ничего не стоит! Вот искренне раскаянный грех — он должен иметь цену. Не обязательно в материальном, физическом каком-то или денежном эквиваленте (хотя это тоже хорошо), а ты должен понимать, что у твоих поступков есть оборотная сторона. Вот как грех влечет всегда к себе удовольствием, но оборотная сторона этого удовольствия должна быть связана с неудовольствием, со страданием, с какой-то болью, с каким-то ущемлением своих интересов, своих возможностей, там, и так далее. Если этого нет, то это просто пустобрёхство. Тебе это ничего не стоит — прийти, сказать: «Батюшка, я согрешил тем-то тем-то». А чего это тебе стоит? Ни-че-го. Потому что если тебе это ничего не стоит, а) во-первых, ты в этом не каешься, б) ты с такой же лёгкостью, и даже с двойной лёгкостью снова вернёшься к тому же самому греху.
М. Борисова
— Но тогда объясните, почему не произошло покаяния у Иуды, который заплатил за свой грех достаточно высокую цену, включая то, что он сам себя казнил. Он признал свой грех, он не взял плату...
Протоиерей П. Великанов
— Он вернул.
М. Борисова
— ...вернул плату, и он вынес себе приговор и привел этот приговор в исполнение. Но покаяния не было.
Протоиерей П. Великанов
— Покаяния как разворота к Богу — да, действительно. То есть, он... он застрял в самом себе, он застрял в своем представлении о том, как что должно быть и почему оно должно быть именно так, а не как иначе. И вот здесь, если мы говорим о искреннем покаянии как принесении определённого плода, то здесь, конечно, в первую очередь, о том, что человек позволяет Богу быть не так, как он считает нужным, а так, как Бог есть. Вот есть Бог, есть определенные заповеди, есть определенная опять какая-то рамка. Е спасатели человек жёстко вылетает за их пределы, покаянием является не выстраивание какой-то другой, параллельной рамки (что, собственно говоря, и пытался сделать Иуда), а просто возвращение с ущемлением для себя самого. То есть, для него что было бы ущемлением? Это, конечно, признание, да, признание себя предателем перед общиной, перед Христом. Это отказ от... не то, что отказ, это... Ну представляете, какой надо принести ущерб своей репутации, своему представлению о себе самом как нормальном человеке, если ты приходишь и говоришь, что «да, это я предатель, это я вас предал»? Это огромное, так скажем... это огромное смирение надо человеку иметь. Это жертва — фактически, принести своё представление о себе в жертву ради того, чтобы быть рядом с тем, кто, собственно говоря... кто является... причиной смерти которого ты являешься. И вот если бы это произошло, то я не сомневаюсь, что такое покаяние Господь бы принял. Но для этого требуется переступить через себя. Вместо того, чтобы запускать вот процесс саможаления... Ведь то, что происходит с Иудой, это такой ярко выраженный некий предел саможаления. Он застревает на самом себе — ему жалко самого себя, и через свое застрявшее представление о себе самом он идет и совершает самоубийство. Потому что выскользнуть, как бы переступить через себя самого он уже не может.
М. Борисова
— То есть, мы в какой-то степени повторяем ошибки Иуды (ну, не в таких масштабах), потому что сконцентрированы на себе самих?
Протоиерей П. Великанов
— Да, да. То есть, мы застреваем в самих себе и не можем вырваться вот... То есть, это, знаете, такую тоже метафору хочется привести — знаете, как мышей ловят на клей, да? Кладут в серединку приманку ароматную, вокруг мажут этот невысыхающий клей, и как только мышка, устремляясь к этой приманке — хоп! — касается этого клея, начинает трепыхаться, еще больше-больше залипает и умирает. Так вот когда человек совершает грех, то можно представить себе, как он лапкой в этот клей попал, но вместо того, чтобы трепыхаться и пытаться от нее, ничего не потеряв, убежать, он отрубает себе эту лапку. И дальше всю жизнь уже она будет без этой лапки — но живая. Вот. Покаяние в этом смысле, настоящее, подлинное покаяние — оно всегда должно быть... ну, в каком-то смысле, нести какой-то ущерб для самого человека, сознательный. Ущерб не физический, конечно — ущерб в плане каких-то... какого-то комфорта, какого-то удовольствия, какого-то достатка — чего угодно. У него должно быть своё физическое измерение. Вот я чем дальше живу, особенно в плане какой-то пастырской практики, тем больше в этом убеждаюсь. Нет ничего страшнее, чем греха, под которым... в котором человек, вроде бы, кается, но покаяние, которое ничего для него не весит.
М. Борисова
— Но есть ситуативные согрешения — в поступках, в каких-то принятых неверных решениях...
Протоиерей П. Великанов
— Нет-нет, ну, мы говорим о каких-то, конечно, таких прямо вот серьёзных грехах, значимых грехах, о которых человек чётко сказал: «Господи, я, конечно, Тебе верю, но побудь, пожалуйста, там, за дверью, закрой, пожалуйста, дверь с другой стороны, с той стороны». То есть, когда человек чётко сказал Богу, что «я предпочитаю себя», имея возможность этого не делать. Это чёткое противодействие Богу. А всё остальное наше — ну, это наш хлам, это наше несовершенство, это наша несвятость, это вот наша загрязнённость грехом, мутность наша, которая, конечно, ничего хорошего в ней нет, но это, скорее, грех немощи, чем грех как сознательный отказ Богу быть.
М. Борисова
— Но если у человека действительно случился такой кризис душевный, и если он в какой-то момент такую слабину допустил и сказал внутри себя: «Господи, отойди, постой в сторонке, я хочу, чтобы не Твоя была воля, а вот здесь и сейчас хочу, чтобы воля была моя», Господь отойдёт? Отойдёт. И...
Протоиерей П. Великанов
— Конечно, отойдёт. Он себя навязывать не будет.
М. Борисова
— И человек рано или поздно попадёт в ситуацию, когда он поймёт, что случилось. И когда он захочет покаяться, захочет изменить ситуацию, но она по щелчку пальцев не изменится. И он будет ходить на исповедь и раз, и двадцать раз, и он будет предпринимать всевозможные усилия, чтобы изменить что-то в своей судьбе, он будет ездить по святым местам, он будет обращаться к старцам... На это уйдут годы, прежде, чем...
Протоиерей П. Великанов
— Это не так установка, неправильная установка. Понимаете, все-таки христианство — оно христоцентрично, а не грехоцентрично. И грех в этом смысле для нас — всего лишь помеха, всего лишь какое-то препятствие вот в нашей устремлённости к Богу. Вот тоже очень интересная тема — я бы назвал её «темой духовной стерильности». Вот пост, вообще все наши духовные подвиги — они... их можно, знаете, сравнить... Вот есть люди, которые, в силу определенной психологической травматизации в детстве, они озадачены порядком и стерильностью вокруг себя. Они терпеть не могут, если что-то где-то вот не на местах, там, идеально не выметено, не вычищено. Всё должно быть аккуратно, идеально расставлено по своим местам. А другой человек — он даже не замечает, стерильно, не стерильно, там лежит, не там... Он берет вот то, что у него под руками, и рисует картину. И рисует гениальную картину, и он весь вот в этой картине, он живёт вот в этом пространстве. Ему, может быть, там, знаете, каких-то красок не хватает — он не прекращает работу, он берёт другие. Он, может быть, даже понимает, что да ну лучше было бы пойти купить правильную краску, чем вот эти вот«, но ему важнее... Ему даже наплевать на то, что кто-то скажет: «Ну чего, дурак, что ли? Ты чего там нарисовал вообще? Там лицо, там, какой-нибудь фиолетовой краской!» Понимаете? А вот он находится в такой увлеченности вот этим образом, который он хочет воплотить, что ему даже мнение других людей малоинтересно. Вот мне кажется, верующий человек, устремленный ко Христу, он примерно такой — он не о том, чтобы вокруг него всё было сделано идеально правильно, чтобы он сам был ни в чём не погрешимый такой — знаете, вот такой праведничек«, которого ни за что нельзя никоим образом упрекнуть. Он, скорее, вот чокнутый, чокнутый в хорошем смысле, художник, для которого гораздо важнее быть рядом, чем быть приличным. Или, там, условно говоря, молодой человек, влюблённый в какую-то девушку, может быть настолько в неё влюблён, что ему даже безразлично то, как он сам выглядит, просто лишь бы где-нибудь там рядышком, хотя бы краем глаза находиться неподалеку и как-то ее воспринимать. Он просто про себя забывает, он даже забывает, там, условно говоря, надеть правильный, там, костюм и приходит не пойми в чём — не потому что он эпатирует, а просто он даже не задумывается, у него мысли даже про это нет. Вот монашествующие те же самые — иногда они могут восприниматься как, ну, неадекватные — в плане пренебрежения к своей одежде и всему прочему. Или когда мы читаем отцов, что одежда монаха должна быть такой, что если ее кто-то бросит в пыль, никакой разумный человек не захотел бы ее поднять — ну тряпка, просто грязная тряпка. Не потому, что это такой эпатаж (хотя это тоже может быть), а просто он этого не видит, ему это неинтересно. Он прикрылся чем-то — и всё, какая разница? Всё равно всё это сгниёт, всё равно это не пойдёт с ним в Вечность. А он у Христа, он где-то... он туда увлечён. Да любой хороший учёный — он тоже такой же сумасшедший! Понимаете, любой человек, у которого что-то внутри горит, он всегда «чокнутый» — для тех, у кого ничего вот внутри не горит. И вот если там, внутри ничего не горит, конечно, человек будет стараться, чтобы вот всё расставить по полочкам, быть неукоризненным, всё было хорошо. А другой — где-то и есть его за что, и сильно даже, поругать, где-то он, может, и оступается, но зато он вот даёт какой-то свой результат. Вот это горение — оно привлекает и других людей, и после себя он оставляет какой-то такой вот яркий, сильный отпечаток.
М. Борисова
— Великий Пост может послужить огнивом?
Протоиерей П. Великанов
— Однозначно. Вот у Феофана Затворника, замечательного святителя нашего, есть такая мысль, что собранный человек начинает гореть. И вот цель нашего подвига Великого Поста именно в том, чтобы нас, распластавшихся, размазавшихся по горизонтали, собрать воедино, и вот когда это происходит, внутри появляется горение. Внутри появляется та самая печь, вот это вот печение, попечение о высшем, в состоянии, котором у человека абсолютно другое качество его присутствия в жизни.
М. Борисова
— Спасибо огромное за эту беседу. Сегодня этот час «Светлого вечера» с нами провёл протоиерей Павел Великанов, настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы на Городне в Южном Чертаново. С вами была Марина Борисова, до свидания.
Протоиерей П. Великанов
— Всего доброго, и продуктивного Великого Поста!
М. Борисова
— «Поститесь постом приятным»!
Протоиерей П. Великанов
— Да!
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Женские образы в романе Льва Толстого "Анна Каренина"». Наталья Городилова
- «Благотворительность и театр». Игумения Елисавета (Позднякова), Илья Ильин
- «Женские образы в повести Достоевского „Дядюшкин сон“». Ирина Мелентьева
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Псалом 143. Богослужебные чтения
Поделиться
Можно ли счастье... выдать со склада?
С такого странного вопроса мне хотелось бы начать комментарий к 143-му псалму, который сегодня читается в храмах за богослужением.
Псалом 143.
Давида. [Против Голиафа.]
1 Благословен Господь, твердыня моя, научающий ру́ки мои битве и персты́ мои брани,
2 милость моя и ограждение моё, прибежище моё и Избави́тель мой, щит мой, — и я на Него уповаю; Он подчиняет мне народ мой.
3 Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нём, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание?
4 Человек подобен дуновению; дни его — как уклоняющаяся тень.
5 Господи! Приклони́ небеса Твои и сойди́; коснись гор, и воздымя́тся;
6 блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их;
7 простри́ с высоты ру́ку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от руки́ сыно́в иноплеме́нных,
8 которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
9 Боже! новую песнь воспою Тебе, на десятиструнной псалтири воспою Тебе,
10 дару́ющему спасение царям и избавляющему Давида, раба Твоего, от лютого меча.
11 Избавь меня и спаси меня от руки́ сынов иноплеме́нных, которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
12 Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изва́янные столпы́ в черто́гах.
13 Да будут житницы наши полны́, оби́льны всяким хлебом; да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на па́житях наших;
14 да будут волы́ наши тучны́; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших.
15 Блажен народ, у которого это есть. Блажен народ, у которого Господь есть Бог.
Антуан де Сент-Экзюпери в книге «Цитадель» вспоминает, как его отец помогал беженцам. Ещё ребёнком будущий писатель заметил: действительно, можно помочь нуждающимся людям, тем, кто оказался лишённым крова, семьи, безопасности. Можно облегчить — причём существенно! — их боль и страдания. И дальше автор говорит: «Бессмысленно снабжать людей счастьем как заготовленным впрок припасом».
Сегодняшний псалом прекрасно объясняет, почему мысль Экзюпери очень точна. Действительно, счастье со склада не выдаётся — оно, словно тонкая ткань, ткётся из множества почти невидимых, невесомых нитей — каждая из которых — и здесь я вверну еврейское слово из псалма — сплошной Хавэ́ль — пар, дуновение, дыхание — как и сам человек. Удивительное дело: всё вокруг нас — мимолётно, скоропреходяще, неустойчиво — но из этой ненадёжности и созидается нечто бесконечно важное, что невозможно получить ни на каком «складе»!
Обратим внимание ещё вот на какую деталь. Тот, кто хотя бы раз стоял за ткацким станком, знает, насколько это муторная, однообразная, неинтересная работа, требующая постоянного внимания и не прощающая ошибки. Но только так может появиться хорошая ткань. Мне очень откликаются эти слова Экзюпери о счастье: «Оно представилось мне благодатным плодом жизненного уклада, который вытруживает в тебе день за днём душу, способную чувствовать себя счастливой, а вовсе не получением задаром множества бестолковых вещей».
Как же это точно — «вытруживать день за днём душу!» Из тонких, прозрачных нитей будничной суеты — того самого «Хавэ́ль» — только и можно научиться на самом деле стать счастливым и благодарным Богу за ту жизнь, которую мы жительствуем!..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Послание к Колоссянам святого апостола Павла
Поделиться
Кол., 253 зач., II, 1-7
Комментирует протоиерей Павел Великанов.
Тот, кто сажал деревья, знает: главное, чтобы саженец хорошо укоренился. Тогда процесс роста пойдёт быстро, а при хорошей погоде и достаточно питательной почве и плоды не заставят долго себя ждать.
Не просто так я вспомнил про саженцы — сегодня за богослужением в храмах звучат слова из 2-й главы послания апостола Павла к Колоссянам — давайте послушаем.
Глава 2.
1 Желаю, чтобы вы знали, какой подвиг имею я ради вас и ради тех, которые в Лаодикии и Иераполе, и ради всех, кто не видел лица моего в плоти,
2 дабы утешились сердца их, соединенные в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа,
3 в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения.
4 Это говорю я для того, чтобы кто-нибудь не прельстил вас вкрадчивыми словами;
5 ибо хотя я и отсутствую телом, но духом нахожусь с вами, радуясь и видя ваше благоустройство и твердость веры вашей во Христа.
6 Посему, как вы приняли Христа Иисуса Господа, так и ходи́те в Нем,
7 будучи укоренены и утверждены в Нем и укреплены в вере, как вы научены, преуспевая в ней с благодарением.
Апостол говорит о важности «укоренения» и «утверждения» христиан во Христе — без чего не будет никакого «преуспевания». Главную опасность апостол видит во «вкрадчивых словах» — по-гречески — Πιθανολογία — следуя которым неизбежным будет уклонение от истины и последующая вечная погибель.
У дерева корни выполняют сразу две задачи: питают его и удерживают в земле. При этом корни скрыты от глаз — и на поверхности практически ничего не видно, что именно происходит с корнями! В моей садоводческой практике бывало, что посаженное дерево вроде как начинает активно расти, а потом — засыхает. Когда его уже удаляешь, только тогда и видишь, что корни-то не прижились, не стали расти и развиваться — и растение погибло.
Что же апостол имеет в виду под «вкрадчивыми словами»? И здесь мне хочется вспомнить один интересный эксперимент — а именно «Биосфера-2», который проводился в США в начале 90-х годов ХХ-го века. Это был эксперимент с замкнутой экосистемой под стеклом — с целью попробовать создать полностью самодостаточную среду, которую потом можно было бы воспроизводить в том числе и на других планетах. Всё было продумано очень тщательно: работали самые лучшие умы! Но через какое-то время исследователи заметили: некоторые деревья быстро росли, а затем падали задолго до достижения зрелости! Причина оказалась неожиданной: в идеальных условиях дерево быстро «наращивало» массу — но древесина оказывалась... пустой, рыхлой, очень слабой, неспособной вынести даже собственный вес! Чтобы быть крепким — дереву нужно не только хорошее питание, но и ветер, и ураган, и перепады температур, и разные другие кризисы — вот только тогда оно и будет стоять, «как вкопанное»!
Вот как можно было бы понять предостережение апостола: будьте очень осторожны с теми, кто по отношению к вам — ласков, предупредителен, заботливо окутывает видимостью уюта и комфорта и исключает любой дискомфорт и неприятность! Возможно, вы и правда пойдёте вперёд в религиозной жизни «семимильными шагами» — да только вопрос: не уподобитесь ли вы тому самому рыхлому дереву в оранжерее, которое однажды даже свой собственный вес выдержать не сможет?..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
Поделиться
Мы размышляли о главных смыслах проповеди святителя Илариона Киевского, произнесенной в середине XI века скорее всего в день совпадения двух больших церковных праздников: Пасхи и Благовещения Пресвятой Богородицы.
Святитель Иларион размышлял, как закон соотносится с благодатью, в чем состоит важнейшая задача закона как данных нам Богом заповедей, к какой свободе призван христианин, а также как Русь становилась христинаской державой, и какую роль в распространении веры в нашей стране сыграл князь Владимир. Мы говорили о том, какое отношение этот древний текст имеет к нам сегодня и в чем состоит его ключевое послание.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Константин Мацан
— Добрый вечер, дорогие друзья! На Радио ВЕРА программа «Истоки» — программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В студии мой дорогой коллега — Максим Печёнкин, главный режиссёр Радио ВЕРА. Привет!
Максим Печёнкин
— Всем добрый вечер! И Константин Мацан.
Константин Мацан
— Добрый вечер!
Максим Печёнкин
— Кость, я предлагаю вернуться к истокам и взглянуть на такую вещь, как русская мысль, на основы русской религиозной мысли. Тема эта многогранная, сложная, точек для отсчёта может быть очень и очень много. Но давай сегодня поговорим о таком произведении, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Это середина XI века.
Константин Мацан
— Да, действительно, это текст, от которого нередко принято отсчитывать возникновение на Руси самостоятельной мысли. Середина XI века — понятно, что это дела давно минувших дней и трудно установить точную дату, но тем не менее среди версий есть и такая, что мы знаем даже конкретный день, когда это было произнесено.
Максим Печёнкин
— И что же это за день?
Константин Мацан
— 26 марта 1049 года. День, когда в церковном календаре — а это бывает очень редко — Пасха совпала с Благовещением. И вот пресвитер Иларион, тогда ещё не митрополит, через несколько лет он станет митрополитом, тогда ещё просто киевский священник, произносит в киевском соборе Святой Софии пасхальную проповедь перед князем Ярославом, сыном князя Владимира, его семьёй и свитой. И вот от этого текста принято, повторюсь, отсчитывать начало самостоятельной русской мысли.
Максим Печёнкин
— Давай немного перейдём в тот временной отрезок, который мы с тобой сейчас очерчиваем. Середина XI века, время правления Ярослава Мудрого, время необычайного подъёма на Руси — духовного, политического. В самых разных аспектах можно об этом говорить. Всего около шестидесяти лет прошло с того момента, как князь Владимир крестил Русь, и уже строятся София Киевская, София Новгородская. То есть от языческого времени Русь отделяет чуть менее полувека— и происходит настоящий культурный взрыв.
Константин Мацан
— Это действительно поразительно. И это тот первый факт, который с рождением данного текста и связан. Я как-то услышал в одной лекции историка Церкви такую реконструкцию того, что представлял собой мир жителей этих славянских земель, жителей племенных союзов, которые, объединившись, стали Русью. Это сельская местность. Возникают уже какие-то поселения, претендующие на то, чтобы стать чем-то похожим на города, но всё-таки вокруг деревянные частоколы, простые деревянные избы. Вот такой был тот предкультурный контекст, в котором на Руси возникает христианство. А что вдруг начинают видеть вокруг себя жители этих земель после Крещения Руси? Воздвигаются каменные храмы по прекрасным византийским образцам. Это архитектура, которой человек в этих землях прежде не знал. В храмах появляются росписи, иконы — это искусство. В храмах появляются книги — это литература. Действительно, мы говорим о том, что приход культуры, возникновение русской культуры связаны именно с принятием Русью христианства. Поразительно, что по историческим меркам проходит буквально мгновение — пять-шесть десятилетий после того, как Русь принимает христианство, — и возникает такой литературный памятник, как «Слово о законе и благодати». То есть на Русской земле появляется священник, который читал книги, знакомился с литературой, имел духовных наставников, очевидно, знал иностранные языки и пишет проповедь, которая по своим литературным и богословским достоинствам не уступает византийским образцам. Среда, из которой эта проповедь могла бы произрасти, формируется за очень короткий исторический период. Это действительно культурный взрыв, и «Слово о законе и благодати» — свидетельство этого взрыва, его порождение, его символ, если угодно.
Максим Печёнкин
— Давай напомним нашим слушателям о том, кто вообще такой митрополит Иларион, потому что в данном случае, мне кажется, момент самой личности и даже происхождения этой личности очень важен, в том числе в контексте рассмотрения «Слова о законе и благодати».
Константин Мацан
— Абсолютно, да. Напомню: будем исходить из того, что «Слово» произносится в 1049 году. Повторимся, это не единственная версия историков, но в любом случае речь идёт примерно об этом периоде.
Максим Печёнкин
— Историки очерчивают приблизительно 1040–1050-е годы.
Константин Мацан
— Пресвитер Иларион, который в какой-то момент станет митрополитом Иларионом, — киевский священнослужитель. Он служил в церкви Спаса на Берестове в центре Киева, которая сегодня входит в ансамбль Киево-Печерской лавры. О нём летопись рассказывает, что он ходил на берег Днепра, чтобы молиться там в уединении, в лесах, и даже выкопал себе небольшую пещерку — «пещерку малу», как говорится в летописи, небольшую келью. Потом эту пещерку обнаружил преподобный Антоний, основатель будущего Киево-Печерского монастыря, и вот так, собственно, от этой пещерки Киево-Печерский монастырь и начал своё бытование. А в 1051 году пресвитер, то есть священник Иларион, собором епископов и в согласии с волей князя Ярослава становится митрополитом.
Максим Печёнкин
— И не просто митрополитом — он становится первым митрополитом-славянином по происхождению.
Константин Мацан
— Да, и это принципиально важно. Мы помним, что в то время Русская Церковь находится в составе Константинопольского Патриархата, то есть епископов на Русь поставляют из Византии, и по определению таким епископом мог быть именно византиец, то есть грек. И вот спустя буквально несколько десятилетий после принятия Русью христианства возникает глава Русской Церкви (или Русской епархии) из своих, из славян, потому что митрополит Иларион был русином. Это важнейший символ того, что Русь претендует на политическую субъектность, на самостоятельность. Своя Церковь, пусть пока и находящаяся в составе Константинопольского Патриархата, своя епархия, возглавляемая русским епископом, — это заявка на определённую силу, на самостоятельность. Любопытно, что после Илариона долгое время не было на Руси епископа из славян — снова были греки. Эта тенденция не стала тогда устойчивой, но в тот момент для Ярослава Мудрого это было принципиально важно. И вообще, когда мы говорим о «Слове о законе и благодати», о самом тексте и его главных темах, содержании, то это не только религиозная проповедь, произнесённая с амвона, — это ещё и начало, если угодно, социально-политической мысли о России. То, что потом даст обильные всходы в истории русской мысли: судьба России, предназначение, русский путь и так далее — всё это зарождается уже здесь. Русь стала христианским государством, и это ввело её в семью христианских народов, что для Илариона принципиально важно, ведь перед единым Богом все равны. С тех пор как Русь приняла христианство, она стала в очах Божиих такой же важной общностью, такой же важной семьёй, как и более древние христианские государства. Да, она младший брат по отношению к Византии в этой семье христианских народов, но младший не означает «второстепенный», не означает" подчинённый«. Он просто младший по времени рождения, а по миссии, по значимости, может быть, по предназначению — глядишь, младшему предстоит и превзойти старшего. Такое в истории бывало.
Максим Печёнкин
— Но, с другой стороны, это же не битва за исключительность. Это действительно о том, что все равны между собой и каждый относится к другому как к брату, то есть истинное христианство.
Константин Мацан
— Конечно. Речь здесь не идёт о том, чтобы кого-то непременно побеждать. Но тема того, что теперь предназначено Руси после того, как она стала христианской, у Илариона есть, и мы сегодня ещё, наверное, об этом скажем. Но будущая тема «Москвы — Третьего Рима» как хранительницы православия, Московского царства, которому поручено хранить православие, а «четвёртому Риму не бывать», то есть Москва — последний окоп, дальше отступать некуда, потому что дальше уже православие, которое сдавать нельзя, — эти мотивы начинают звучать уже здесь. А вторая тема, уже не историко-политическая, а более богословская, религиозно-личностная — именно о том, что закон как представление о религии, основанный на исполнении святых, важных, но всё-таки правил, отступает перед благодатью. А что такое благодать? Это то, в чём Бог являет Самого Себя человеку; то, что человек принимает верой. И теперь отношения человека и Бога не опосредованы нормами религиозного поведения, как это было в иудейском Законе, а могут стать непосредственными личными отношениями человека и Бога. И для Илариона это тоже очень важная тема.
Максим Печёнкин
— Вот смотри, здесь очень много духовно-поэтических образов — закон и благодать. Немного забегая вперёд и цитируя владыку Илариона, скажем, что он обращается к образам из Ветхого Завета — это Сара и Агарь, история Авраама. Но также он ссылается и на современный ему день. Расскажи о том, кому он посвятил свою проповедь, о конкретном человеке, потому что эта проповедь не только духовная и социально-политическая, она ещё и адресная.
Константин Мацан
— Да, и вообще очень интересно посмотреть на текст с этой стороны, потому что можно себе представить такую ситуацию. Предположим, что мы согласны с теми историками, которые указывают на дату произнесения этого текста — 26 марта 1049 года. Насколько я понимаю, почему такая дата возможна? Потому что в тот день в календаре совпали праздники Благовещения и Пасхи, такое бывает редко. И в «Слове о законе и благодати» слышны и богородичные, и благовещенские, и пасхальные мотивы. Из такой реконструкции текста делается предположение, что эти темы неслучайно объединяются в проповеди, ведь проповедь всегда произносится здесь и сейчас, по поводу конкретного события. И вот стоит тогда ещё пресвитер Иларион на амвоне. Кто перед ним в храме? Перед ним Ярослав Мудрый — правитель Руси, князя Владимира, и поэтому значительная часть «Слова» посвящена восхвалению князя Владимира. Ярослав Мудрый — тот, при ком был построен Софийский собор, в стенах которого эта проповедь и произносится. И самого Ярослава тоже имеет в виду произносящий это «Слово», говоря о духовном облике нынешнего правителя и о той миссии, которая лежит на нём, — продолжить дело его отца, князя Владимира. Это тоже важная часть «Слова». И наконец Софийский собор расписан. У историков есть предположение, что, как это часто делает проповедник в таких ситуациях, говоря о каких-то библейских сюжетах, Иларион мог указывать на стены храма: «Вот здесь Сара и Агарь, вот здесь Христос у Пилата, вот здесь апостолы...» Он подтверждает сказанное зрительным образом. Мы ведь неслучайно знаем, с какой целью храмы так подробно расписывались библейскими сюжетами: для тех, кто не умеет читать и не может прочесть книгу, есть наглядное Евангелие в красках.
Максим Печёнкин
— То, что сейчас назвали бы мультимедийными видами искусства.
Константин Мацан
— Абсолютно. То, что сейчас назвали бы конвергенцией.
Максим Печёнкин
— Костя, давай поговорим теперь о том, чему же посвящена эта проповедь.
Константин Мацан
— Любой хороший текст многогранен. Я предлагаю для удобства восприятия выделить три ключевых, магистральных сюжета, о которых хотелось бы поговорить. Ими, конечно, «Слово» не исчерпывается — и любой большой текст неисчерпаем, — но вот что мне кажется важным: первая тема — это, собственно, сама дихотомия закона и благодати...
Максим Печёнкин
— Дихотомия — это что такое?
Константин Мацан
— Разделение надвое. Вот эти парные категории — «закон» и «благодать», которые присутствуют уже в названии проповеди: откуда они берутся и что значат.
Максим Печёнкин
— То есть такое противопоставление или даже сопоставление?
Константин Мацан
— Да. Вторая тема связана с принятием Русью христианства и с тем, как это осмысляет митрополит Иларион, — то есть Русь как православное царство. И третья тема — собственно, фигура князя Владимира как очень важный сюжет. Мы знаем: князь Владимир — святой, есть день его памяти, 28 июля, День Крещения Руси. И, наверное, чтение «Слова о законе и благодати» позволяет нам посмотреть на этого святого как на живого человека...
Максим Печёнкин
— ... потому что для митрополита Илариона это был, можно сказать, современник.
Константин Мацан
— По историческим меркам — да. Как мы уже сказали, перед лицом Илариона находится сын князя Владимира — Ярослав, поэтому всё это очень близко. Но давай, наверное, начнём с цитаты из «Слова о законе и благодати», которая как раз подведёт нас к первой теме — о «законе» и «благодати» как понятиях.
Максим Печёнкин
— Да, к их сопоставлению или, как ты красиво сказал, дихотомии. Итак, давай процитируем:
«Что дал закон, и что — благодать? Прежде закон, потом она, благодать. Прежде лишь тень, потом — истина. А образ закона и благодати — Агарь и Сарра, рабыня Агарь и свободная Сарра: рабская прежде, потом — свободная».
— О чём сейчас говорит митрополит Иларион? Агарь и Сарра — образы из Ветхого Завета. Давай нашим слушателям напомним.
Константин Мацан
— Да. Агарь и Сарра — это Книга Бытия, примерно главы с 16-й по 21-ю, повествование о патриархе Аврааме, которому Бог обещал, что от него произойдёт обильное потомство, народ иудейский. Но почему-то у Авраама и его супруги Сары всё никак не рождались дети. И возникало в каком-то смысле даже сомнение: как же исполнится Божие благословение, как мы выполним это Божие обетование? И тогда Сарра предложила Аврааму сделать так, чтобы Авраам вошёл, как говорит Книга Бытия, к рабыне Агари, которая была служанкой в их доме, и от неё родил себе первенца.
Максим Печёнкин
— С житейской точки зрения Сарру, наверное, можно понять, потому что первенец в древнем мире, первый сын — это не просто продолжение рода, это сам род в концентрированном виде. Аврааму и Сарре уже довольно много лет, а первенца всё нет. Муж общается с Богом, Бог ему обещает потомство, но ребёнка всё равно нет. И, наверное, с точки зрения Сарры, нужно было как-то своими силами попытаться справиться с этой ситуацией, помочь исполниться тому, что обещано.
Константин Мацан
— Конечно, поступок Сарры, который нам сегодня может показаться странным, продиктован религиозными мотивами: не дать не исполниться Божественному обетованию. Для человека такой религиозной ориентированности это представлялось недопустимым. И, действительно, существовал обычай, по которому, если служанка рожала ребёнка на колени своей госпожи, этот ребёнок может считаться сыном хозяев. И вот Агарь рождает сына Измаила. Для митрополита Илариона очень важно, что именно Агарь — рабыня, а Сарра — свободная, и сначала рождается ребёнок у рабыни, то есть несвободный, тоже раб, но потом, как мы знаем из Библии, рождается Исаак, сын Авраама и Сарры, уже законный наследник. И вот с этой образностью митрополит Иларион работает. Сначала рождается сын от рабыни, потом — сын от свободной. Этот образ нужен ему, чтобы рассказать об этой паре закона и благодати. А откуда он сами эти понятия берёт? Во-первых, из Евангелия от Иоанна, где есть такие слова: «Ибо закон дан через Моисея; благодать же и истина произошли через Иисуса Христа». А главным образом эта тема подробно разработана у апостола Павла — в Посланиях к Римлянам и Галатам. Можем какие-то цитаты привести.
Максим Печёнкин
— Давай я прочитаю: «Ибо мы оправдывается верою, независимо от дел закона» (это из третьей главы Послания к Римлянам). А в пятой главе апостол Павел пишет следующее: «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». А что он пишет в Послании к Галатам?
Константин Мацан
— В Послании к Галатам апостол Павел называет закон «детоводителем ко Христу».
Максим Печёнкин
— «Детоводителем» — какое интересное слово.
Константин Мацан
— Педагог. Чуть было не сказал по-русски: «педагог». Кстати, я где-то встречал, что преподаватели школ или даже вузов иногда не любят, когда их называют педагогами, потому что педагог в древнем обществе — это человек, который водил ребёнка в школу.
Максим Печёнкин
— Функция, которую у нас сейчас, наверное, выполняют дедушки, бабушки и няни.
Константин Мацан
— Но апостол Павел очень точно использует здесь это слово. Действительно, роль закона, с его точки зрения, была в том, чтобы подвести человека к тому моменту, когда явился Христос. Почему? Что такое закон, как «детоводитель»? По апостолу Павлу закон, то есть религиозные нормы, регулировавшие жизнь иудейской общины, был нужен для опознавания греха, для указания на необходимость спасения от греха и оправдания. Вот как человеку узнать, что Богу угодно, а что нет? Как поступать правильно и тем самым оправдаться? Для этого есть закон, который регулирует твою жизнь. То есть закон как бы опосредовал отношения человека и Бога. Но после воплощения, после того как Слово стало плотью, когда Христос пришёл в мир и обитал среди людей телесно, как говорит Новый Завет, отношения Бога и человека уже не должны быть опосредованы законом — это не нужно. Теперь это могут быть непосредственные отношения человека и Иисуса Христа. Христос посылает людям в Святом Духе «благодать» — вот термин, который использует митрополит Иларион. Благодать принимается верой, и такое принятие может быть только актом свободы человека, свободным послушанием Богу. Поэтому в послании апостола Павла категории веры и свободы оказываются очень тесно связаны. В Послании к Галатам апостол Павел так и пишет: «К свободе призваны вы, братья». Здесь особенно важно оговорить для нашего современного сознания: речь о свободе именно от закона, то есть от норм религиозной жизни в том виде, в каком они были приняты в иудейской общине. Вот к этой свободе «призваны вы, братья», но не к свободе от нравственного суда собственной совести, не к свободе от нравственности.
Максим Печёнкин
— Я бы даже сказал немного по-другому — к свободе от инструкции.
Константин Мацан
— В каком-то смысле, да. Поэтому апостол Павел тут же отмечает: «... только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти». И в Послании к Римлянам, которое мы уже цитировали, есть такие слова: «Ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». И вот тут появляется наша образность Агари и Сарры.
Максим Печёнкин
— И, возвращаясь к митрополиту Илариону, я бы обратил ещё внимание вот на что: он очень часто употребляет слова «прежде» и «потом».
Константин Мацан
— Да-да. Прежде был закон как то, чему нужно подчиняться, а подчинение есть некоторая форма рабства в глубоком смысле слова, или какой-то несвободы. Поэтому первым рождается сын у рабыни Агари — это символ закона. А вот потом, после, приходит сын от свободной. Свобода, вера, благодать — вся эта тема Агарь, как свободной. И вот приходит благодать, которая после закона. В чём здесь принципиальная идея? Можно подумать, что то, что было раньше, древнее, оно более уважаемое и авторитетное.
Максим Печёнкин
— Конечно, это уже устоялось.
Константин Мацан
— Так принято было считать всегда. А митрополит Иларион как бы опрокидывает эту пропорцию: то, что пришло позже — совершеннее, оно завершает. И это не менее ценно, а в каком-то смысле даже более ценно, потому что это нечто последнее, это свершение предыдущих надежд. Поэтому то, что приходит позже, оказывается более главным.
Максим Печёнкин
— И знаешь, какой здесь ещё интересный момент? Поскольку мы говорим о Божественном, Иларион тоже делает на этом акцент: да, благодать пришла позже и оказалась совершеннее, но фактически она была древнее того, что было первым во времени, потому что Бог ещё до начала веков изволил и промыслил Сына Своего в мир послать и через Него благодати явиться. То есть благодать, получается, с одной стороны, даже первее закона по времени.
Константин Мацан
— Да, так и есть. И, продолжая ту фразу, которую ты процитировал в «Слове о законе и благодати», Иларион пишет: «Безвестное же и тайное Премудрости Божией сокрыто было от ангелов и от людей, не как не явное, но утаённое и в конце века должно явиться». То есть, конечно, у Бога изначально был Промысл и, если угодно, план послать в мир Своего Сына ради спасения мира, но до времени это было неявно, утаено от людей. Поэтому нужно было, чтобы пришёл закон, как сначала Агарь родила Измаила, чтобы потом, позже, со временем явилась и стала явной благодать в Иисусе Христе.
Максим Печёнкин
— И вот как об этом говорит сам Иларион:
«Как отошёл свет луны, когда солнце воссияло, так и закон — пред благодатью явившейся; и стужа ночная побеждена, солнечная теплота землю согрела. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи при свече закона себя утверждали, христиане же при благодатном солнце своё спасение зиждут. Ибо иудеи только тенью и законом утверждали себя, а не спасались, христиане же истиной и благодатью не утверждают себя, а спасаются. Ибо среди иудеев — самоутверждение, а у христиан — спасение. Как самоутверждение в этом мире, спасение — в будущем веке. Ибо иудеи о земном радели, христиане же — о небесном».
Константин Мацан (после перерыва)
— На Радио ВЕРА программа «Истоки». В студии мой коллега — главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин и я, Константин Мацан. Мы продолжаем вслушиваться и вчитываться в «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона — древний текст, проповедь середины XI века, от которого, напомню, принято отсчитывать начало самостоятельной мысли на Руси, то есть это самый-самый исток. И продолжаем обсуждать ключевые сюжеты этого текста.
Максим Печёнкин
— Кость, о дихотомии закона — о сопоставлении закона и благодати мы уже поговорили в предыдущей части. Давай теперь перейдём к новой теме.
Константин Мацан
— Вот теперь как раз вторая тема — принятие Русью христианства. И давай прочитаем ещё один фрагмент, который позволит нам к этой теме перейти.
Максим Печёнкин
— Давай (читает цитату).
«Самоутверждение иудейское скупо от зависти, ибо не простиралось оно на другие народы, оно стало лишь для иудеев, а христиан спасение благо и щедро простирается на все края земные. Так иудейство, хоть и прежде было, — отошло, но благодатью христиане возвысились. Закон прежде стал и вознёсся в малом, и отошёл; вера же христианская, после придя, первейшей стала и распространилась на множество языков, ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле».
Константин Мацан
— Думаю, что современного слушателя может в чём-то смутить такая, как кажется, антииудейская риторика в словах митрополита Илариона. Если она звучит сегодня для нас, может быть, неполиткорректно или ксенофобски, это вполне объяснимо с точки зрения нашей современной психологии. Но ведь такой текст нужно читать в контексте эпохи, а в то время человек другой религиозной традиции — это человек другой общины, другого народа, другого политического субъекта, и критика «партнёров» вполне нормальна для подобного дискурса.
Максим Печёнкин
— Знаешь, я бы даже сказал больше: вышел за границы своего частокола — уже попал в другую местность.
Константин Мацан
— Да! Но есть ещё один исторический момент: ведь в памяти митрополита Илариона и вообще жителей киевских земель того времени ещё живы воспоминания о Хазарском каганате — крупном соседнем иудейском государстве, от которого Русь терпела набеги, платила дань и с зависимостью от которого покончил ещё князь Владимир. Поэтому такая, как кажется, антииудейская риторика во многом продиктована историческими обстоятельствами.
Максим Печёнкин
— И давай отметим ещё, что в Хазарском каганате основной религией было иудейство как раз. Поэтому для митрополита Илариона так живы те образы, про которые он говорит.
Константин Мацан — И неслучайно в самом тексте «Слова» митрополит Иларион называет Владимира: «каган наш Владимир». То есть титул «каган», глава каганата, как бы теперь переходит к князю Владимиру.
Максим Печёнкин
— Как интересно! То есть не цезарь, не кесарь, не император, не король — каган.
Константин Мацан
— И ещё один важный момент, быть может, самый важный для митрополита Илариона, — указание на то, что иудейский закон был тем, что дано и как бы замкнуто внутри одного конкретного народа — иудейского. То есть это было явление внутринациональное. А христианство, основанное на благодати Иисуса Христа, — это религия мировая. Она для всех народов, для каждого народа в равной степени. Вот те очень сильные слова, которые мы только что процитировали: «Ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле». Для Илариона это принципиально важно. Всё, что сказано о достоинстве христианства как религии, теперь применимо и к Руси после её Крещения князем Владимиром. И Иларион особо это подчёркивает. В этом, может быть, и состоит основной пафос его проповеди.
Максим Печёнкин
— Наверное, надо отметить, что для него самого это было очень актуально, потому что, несмотря на то что в данный исторический момент Православная Церковь на Руси находится в иерархическом подчинении у Византии, он, Иларион, становится первым митрополитом-славянином.
Константин Мацан
— Да, и все христианские народы равны перед Богом — это принципиально важно. В том числе и Русь теперь становится частью этой семьи. И на этом Иларион настаивает. Как ты совершенно справедливо говоришь, Русь к этому моменту совсем молодое христианское государство; может быть, самое молодое на тот момент в семье христианских народов. Но, возвращаясь к этой теме, младшее не означает подчинённое, второстепенное, ведь перед Богом все равны. И здесь Иларион использует ещё один библейский образ — повествование о двух сыновьях патриарха Иакова — Манассии и Ефреме. Вкратце напомню: Манассия был старшим, Ефрем — младшим. Но Манассию, как говорит Библия, Иаков благословил левой рукой, а младшего Ефрема — правой. А поскольку правая рука символически считается более значимой, чем левая, то Ефрем, младший, как бы стал выше старшего, возвысился над старшим. И этот образ Иларион привлекает для указания на некое, если угодно, предопределение, некий Божий Промысл о Руси. Младшему брату — Руси, молодому христианскому государству — может быть, предстоит не только встать вровень со старшими христианскими народами, но и в каком-то смысле в будущем даже их превзойти.
Максим Печёнкин
— Кость, давай теперь поговорим о третьей теме, которую мы заявили в начале программы, — о посвящении князю Владимиру.
Константин Мацан
— Да. Всё, что связано с князем Владимиром, даже значительная часть «Слова» является таким гимном князю Владимиру. Митрополит Иларион сравнивает его, например, с императором Константином: как император Константин (мой небесный покровитель) прекратил гонения на христианство в Римской империи, так Владимир принёс христианство на Русь. Вот у Константина была мама — царица Елена, христианка, а у Владимира была бабушка — княгиня Ольга. И та, и другая оказали влияние на будущих христианских правителей. Царица Елена отправилась на раскопки в Иерусалим, там обнаружила Крест Господень и привезла его в Византию... Кстати, с тех пор, насколько я знаю, святая Елена считается покровительницей археологов. И так же, только уже символически, княгиня Ольга и князь Владимир принесли Крест, то есть Крещение, на Русь. Митрополит Иларион сравнивает князя Владимира даже с апостолами. Мы и называем его равноапостольным князем Владимиром, потому что, например, апостол Марк принёс христианство в Египет, апостол Фома — в Индию, а князь Владимир — на Русь.
Максим Печёнкин
— Но, знаешь, обращение князя Владимира и княгини Ольги было более драматичным, чем у Константина и Елены. И князь Владимир, и княгиня Ольга прежде были ярыми язычниками. Можно сказать, что это было не просто принятие новой религии, а подлинное обращение ко Христу. И в том фрагменте, который я сейчас хочу процитировать, митрополит Иларион как бы говорит, что у Бога все живы. Он восхваляет князя Владимира и обращается к нему лично, во втором лице, называет его «ты», как близкого друга. И вот что говорит митрополит Иларион:
«Как уверовал? Как разгорелся ты любовью Христовой? Какой вселился в тебя разум, выше разума земных мудрецов, чтоб Невидимого возлюбить и на небесное подвергнуться? Как взыскал Христа, как предался Ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай, учитель наш! Откуда тебе повеяло благоухание Святого Духа? Откуда испил ты памяти будущей жизни сладкую чашу? Откуда вкусил и увидел, как благ Господь? Не видел ты Христа, не ходил ты за Ним — как учеником Его сделался? Иные, видев Его, не уверовали, ты же, не видев, уверовал. Поистине сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, речённое к Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“».
Константин Мацан
— Действительно потрясающие слова, мне кажется. Мы часто дискутируем о таком вопросе: не было ли Крещение князя Владимира исключительно политическим решением, чтобы заручиться поддержкой Византии? Исходя из сегодняшней психологии, довольно скептической по отношению к религии, было бы просто объяснить религиозное обращение князя Владимира какими-то прагматичными причинами: сам, может быть, и не верил, но нужно было подружиться с Византией. Но вот почти современник князя Владимира показывает, как это переживалось тогда, как это чувствовалось, по крайней мере самим Иларионом. Для него это не был просто политический поступок, но действительно обращение ко Христу, Которого князь Владимир не видел ходившим по земле, но Которого, как и апостол Павел, встретил в своём сердце и принял как Распятого и Воскресшего Бога. И Иларион не сомневается, что это настоящее обращение сердца ко Христу Спасителю.
Максим Печёнкин
— И справедливости ради надо отметить: если бы всё это было сделано только в угоду Византии, то христианство на Руси, наверное, долго бы не продержалось, потому что отношения с Византией бывали очень разными. А вера осталась жива.
Константин Мацан
— Мы уже сказали сегодня, что это проповедь, произнесённая перед сыном князя Владимира — Ярославом Мудрым, в крещении Георгием. И к нему тоже обращается в своём слове митрополит Иларион. Мне кажется, это нужно процитировать, чтобы мы просто ощутили некий аромат этого «Слова» и самой ситуации здесь и сейчас, как священник с амвона обращается к тому, кого видит перед собой в храме.
Максим Печёнкин
— Но митрополит Иларион ведь не просто обращается к Ярославу Мудрому — он обращается к нему через его отца, через князя Владимира. Собственно, вот что пишет митрополит Иларион:
«Восстань, о честная глава, из гроба твоего! (обращаясь к Владимиру) Восстань, отряси сон! Ибо не умер ты, но спишь до всеобщего восстания. Восстань, не умер ты! Не надлежало умереть тебе, уверовавшему во Христа, Который есть жизнь, дарованная всему миру. Отряси сон свой, возведи взор и узришь, что Господь, таких почестей сподобив тебя там, на небесах, и на земле не без памяти оставил в сыне твоём. Восстань, посмотри на чадо своё, Георгия», — то есть на Ярослава Мудрого, — «посмотри на возлюбленного своего, посмотри на того, что Господь извёл от чресл твоих, посмотри на украшающего престол земли твоей — и возрадуйся, и возвеселись».
Константин Мацан
— Мне кажется, мы обозрели, насколько возможно было сделать бегло, основные темы этого текста: пор закон и благодать, про принятие Русью христианства и про саму фигуру князя Владимира. Но теперь, наверное, хочется поговорить не только об этом тексте, а о нас. Вот мы сегодня читаем этот текст — что он нам даёт? Почему он не просто «преданье старины глубокой», а что-то про сегодняшний день?
Максим Печёнкин
— Слушай, почти тысяча лет прошла, без малого.
Константин Мацан
— Да. И мне кажется, что эта тема есть. Я неслучайно заговорил о том, что Илариону представляется: младший брат Русь нет-нет, да и превзойдёт старшую Византию. Как будто какое-то пророческое видение будущего у Илариона просыпается, потому что здесь начинаются истоки концепции, которая в XVI веке оформится в словах «Москва — Третий Рим». Просто у Илариона это ещё пока не Москва, Москвы никакой нет в это время, но Киев как Новый Иерусалим, как наследник Иерусалима и Второго Рима — Византии, вот теперь православие и в Киеве. А «Москва — Третий Рим» — это уже о том, что после Ферраро-Флорентийской унии, после того как, как принято было тогда считать, Византия, заключив унию с Римом, не сберегла чистоту православия, единственным православным царством в XVI веке оказывается Московская Русь. И псковский старец Филофей, от которого мы эту концепцию и знаем, пишет в посланиях к Василию III и другим лицам, что «Москва теперь — Третий Рим, а четвёртому не бывать». По большому счёту, эта вечная тема о предназначении Руси как хранительницы православия начинается с самого начала в истории русской мысли, уже у митрополита Илариона. Это тема вечная, сквозь века.
Максим Печёнкин
— А знаешь, что меня всегда смущало в этой фразе, в этой теме? Меня смущал некий возможный налёт гордости или самопровозглашения такого: «Третий Рим, четвёртому не быть». Нет ли здесь какого-то высокомерия?
Константин Мацан
— Это очень точный вопрос. Я тоже об этом много думал и читал разные размышления на эту тему. Мне кажется, здесь важно разделить два понятия: мессианство — от слова «мессия», и миссию — от слова «миссия». Мессианство — это представление о том, что нам, допустим, как Русскому царству, если мы встанем на позицию человека XVI века, дано сокровище — православие, и поэтому мы самые крутые: вот ни у кого нет, а у нас есть! Мы — мессия, мы — Божии избранники. И это, конечно, уже про гордость, про самовозвышение.
Максим Печёнкин
— Здесь как раз отличие от того самого закона, о котором говорит митрополит Иларион.
Константин Мацан
— Очень точно, согласен. А вот второе — это миссия: нам поручена задача хранить православие. И это задача, с которой ещё можно не справиться, если не быть православным в сердце, если не воспринимать это по-настоящему, как нечто очень значимое, а не просто слова. Миссию можно провалить. И это совсем не о нашем достоинстве или самовозвышении. Об этом замечательно сказал в интервью в программе «Парсуна» в своё время историк и философ Николай Николаевич Лисовой. Когда он вспоминал концепцию «Москва — Третий Рим», то сказал примерно так: «Это не про то, что мы самые крутые, мы империя и всем по шапке надаём. Это про то, что мы — последний окоп. Вот отступать некуда. За нами православие и вера, которую нужно беречь, хранить, не предавать». Это про миссию, повторюсь, а не про самовозвышение. С миссией ещё можно не справиться. В каком-то смысле, может быть, и не хочется эту миссию на себя брать, но кто ещё, если не мы? Причём «кто ещё, если не мы» — в смысле исторических обстоятельств. Просто так сложилось, что это выпало нам каким-то Божиим Промыслом. И в этом смысле, может быть, мысль митрополита Илариона можно выразить одним таким выражением: «Русь, храни веру православную!» Только мы привыкли... По крайней мере я часто воспринимал это, как лозунг с рекламы: сразу представляются какие-то большие билборды на дорогах, такой лубок, если угодно. Но ведь это очень глубокие слова, если в них вслушаться. И особенно важен здесь глагол в повелительном наклонении. Это поручение, то, что требует усилий, требует внутренней духовной мобилизации. И если мы читаем уже позднейшие тексты, а именно послания старца Филофея, в которых возникает тема «Москва — Третий Рим», то по тексту видно, что это не о возвышении, а о поручении, которое старец псковского монастыря как духовное лицо озвучивает правителю Руси Василию III. Это миссия, которую нужно не провалить. И ещё одна тема, уже не историко-политическая, а сугубо человеческая, которая, мне кажется, красной нитью проходит через «Слово о законе и благодати», — тема о том, что переход от язычества, от поклонения идолам к христианству — это не просто смена веры. Это освобождение в подлинном смысле слова. Давай прочитаем на эту тему фрагмент.
Максим Печёнкин (читает фрагмент из «Слова о законе и благодати»)
«Ибо вера благодатная распростёрлась по всей земле и достигла нашего народа русского, и озеро закона пересохло; евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, и уже не идолопоклонниками зовёмся, но христианами, не без упования ещё живущими, но уповающими на жизнь вечную. И уже не как прежде, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но Пречистую Кровь Христову вкушая, спасаемся. Все народы помиловал преблагой Бог наш, и нас не презрел Он, восхотел и спас нас и привёл в познание истины. Тогда как пуста и иссохша была земля наша, ибо идольский зной иссушил её, внезапно разлился источник евангельский, напояя всю землю нашу. Тогда как слепы были мы и не видели света истины, но блуждали во лжи идольской, к тому же глухи были к спасительному учению, помиловал нас Бог, и воссиял и в нас свет разума к познанию Его».
Константин Мацан
— Мне кажется, это очень важные слова. Действительно, говорит митрополит Иларион, как бы вторя Евангелию, что «мы были народом, чуждым Богу, были Ему врагами, а теперь названы Его сынами». Категория сыновства ведь очень важна в Евангелии и в контексте Нового Завета. Сыновство противоположно категориям раба и наёмника. Об этом много пишут святые отцы: раб — тот, кто следует воле Бога из страха наказания, наёмник — тот, кто следует воле Божией (или хотя бы стремится следовать ей) ради вознаграждения, а сын подчиняется отцу из любви, зная, что отец любит и плохого не посоветует, и если он будет вести себя не так, то просто огорчит папу. Поэтому категория сыновства — категория освобождающая. Мне кажется, нам это внутренне вполне понятно. Наверное, среди нас нет в прямом смысле слова язычников, но каждому может быть не чуждо какое-то маленькое суеверие: «вот если я сейчас не сделаю какого-то символического жеста, вдруг произойдёт что-то плохое?» Но ведь это подчинённость, рабство перед какими-то безликими силами, которые над тобой довлеют. И насколько освобождающей оказывается вера в Бога, Который есть Любовь, Который не действует по отношению к тебе как механический принцип, к Которому можно обратиться, с Которым можно быть в отношениях, у Которого можно просить прощения и Которого можно благодарить. Это про свободу. И вот об этой свободе духа в Боге и перед Богом митрополит Иларион тоже много говорит. И мне кажется, поскольку эта тема вечная и человеческая, непреходящая, в этом и состоит актуальность «Слова о законе и благодати», о котором мы сегодня так интересно поговорили.
Максим Печёнкин
— Дорогие друзья, в эфире была программа «Истоки». В студии был я, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин, и автор, ведущий — Константин Мацан.
Константин Мацан
— Ровно через неделю мы вернёмся к «Истокам».
Все выпуски программы Истоки
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
- «Михаил Новосёлов. "Забытый путь опытного богопознания"»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»
