«О Боге в мировом кино: Кшиштоф Занусси». Августина До-Егито

У нас в студии была киновед, автор и преподаватель курса «Религия и кино» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете АвгустИна До-Егито.

Разговор шел о фильме «Жизнь как смертельная болезнь, передающаяся половым путем», какие вопросы в этом фильме ставит режиссер Кшиштоф Занусси, как размышляет об отношении человека к смерти и о том, что может человеку примириться с Богом.

Этой программой мы завершаем цикл из пяти бесед посвященных тому, как классики мирового кинематографа обращались к темам, связанным напрямую с жизнью Церкви, церковной историей и Библией.

Первая беседа с Августиной До-Егито была посвящена фильму Карла Теодора Дрейера «Страсти Жанны д’Арк» (эфир 13.10.2025)

Вторая беседа с Августиной До-Егито была посвящена фильму Робера Бессона «Дневник сельского священника» (эфир 14.10.2025)

Третья беседа с Августиной До-Егито была посвящена фильму Ингмара Бергмана «Причастие» (эфир 15.10.2025)

Четвертая беседа с Августиной До-Егито была посвящена циклу фильмов Кшиштофа Кислёвского «Декалог» (эфир 16.10.2025)

---

Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан. В гостях у нас сегодня Августина До-Егито, преподаватель Московской международной киношколы, преподаватель курса «Религия и кино» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Добрый вечер.

Августина До-Егито

— Добрый вечер.

Константин Мацан

— Я напоминаю, что мы с Августиной всю неделю общались и сегодня продолжаем общаться вместе на Радио ВЕРА в часе с 8 до 9, потому что на этой неделе цикл программы «Светлых вечеров» был посвящен религии в кино, шедеврам 20 века мирового кинематографа. И сегодня у нас пятая и заключительная беседа, и вот мы как раз подытоживаем 20 век, потому что фильм, о котором мы сегодня будем говорить, вышел в 2000-м году. Это фильм Кшиштофа Занусси, польского режиссера, с длинным названием «Жизнь как смертельная болезнь, передающаяся половым путем». И мы в этом цикле, на этой неделе, напомню, говорили о фильмах, где режиссеры обращались напрямую к религиозной проблематике, даже религиозно-церковной проблематике. И вот этот фильм, с одной стороны, вписывается совершенно в этот критерий, потому что одна из линий в этом фильме — это диалог очный-заочный врача и священника по условиям фильма и той стороны, в которой он был снят, священника католического, а врач неверующий, ну или, в общем-то, мы об этом поговорим, верующий он или неверующий, священник, с которым они разговаривают о смысле жизни и о смысле смерти, потому что в основе фабулы фильма история про врача, который узнает, что смертельно болен, у него рак, и жить ему осталось по сюжету фильма, ну, буквально на дни счет идет, ну, там, на недели, но вот это уже неоперабельная история. И он задается вопросами, теми самыми предельными вопросами о смысле жизни и о вере в Бога, и о том, есть ли Бог, и о том, что такое жизнь. Вот такой общий разрез фильма. В нем и богословская, и философская, и, собственно, религиозная проблематика, и чисто человеческая. Вот об этом мы сегодня поговорим. Но я напомню, что... Вообще пан Кшиштоф Занусси, про него это хорошо известно, практикующий христианин, для которого вот эта идентичность его очень важна, стоит в центре его мировоззрения, он много раз бывал в России, он прекрасно говорит по-русски, в Польше всегда был таким, ну если угодно, христианином. главным другом России и русской культуры, я даже помню, когда в институте учился, он в МГИМО выступал у нас, и не раз и в ФОМЕ, в журнале ФОМА с ним было множество интервью, и в программе Парсуна на Спасе он давал интервью, поэтому для него, как для режиссера и человека, и мыслителя, а, кстати, одно из его образований философское, Тема религии и веры, и человека перед Богом совершенно не случайно и не спонтанно. Но вот я знаю, что, Августин, у вас вообще есть опыт личного общения, знакомства с паном Кшиштофом Занусси. Как это было?

Августина До-Егито

— Да, совершенно верно. Это было как раз во время моей учёбы на высших режиссёрских курсах при «Госкино». Пан Кшиштоф приезжал с серии таких мастер-классов, пока я была студенткой, и однажды даже у нас была такая беседа с ним, пока мы ехали в польское посольство на премьеру фильма. Вот так случайно получилось, мне необходимо было ему помочь, сделать такой короткий питчинг своей истории, потому что он во время вот этого мастер-класса проводил также такой конкурс на последующие съёмки фильма короткого метра, короткого фильма в Польше. И вот мне дважды удалось выиграть этот конкурс, и вот как раз мы с ним ехали в машине.

Константин Мацан

— Ничего себе.

Августина До-Егито

— И обсуждали мою историю. А история у меня была... события происходили во время Второй мировой войны, и вот как раз главный герой, он был скрипач, и он во время такой тревоги, во время атаки... Он бежал в бомбоубежище, но не смог туда попасть и остался на площади во время бомбардировки и начал играть музыку на скрипке. Вот, и это такое был, с моей точки зрения, был очень сильный такой образ, вот, ему тоже очень понравилось, и таким образом вот я сняла этот короткометражный фильм в Польше, вот, и у меня воспоминания о пане Кшиштофе Занусси, как о человеке таком, действительно, глубокой христианской культуры, и вот это общение с ним всегда, всегда ты это чувствуешь, да, каком-то его внимании к тебе, в такой расположенности. Поэтому это, конечно, для меня был такой незабываемый абсолютно опыт такого личного общения прекрасного.

Константин Мацан

— Ну и, кстати, я сейчас вспомнил, что и на Радио ВЕРА Пан Кшиштоф у нас был, я даже сейчас проверил. В 2015 году с ним вышла программа «Светлый вечер», он как раз приезжал в Москву, я так полагаю, опять вот серии мастер-классов регулярных на высших режиссёрских курсах, и могут наши слушатели просто набрать в поисковой строке: Занусси «Светлый вечер», и найти эту программу, где он рассказывал и о своих фильмах, и об участии в других фильмах, я, например, помню, что он был одним из актёров в фильме, вернее, не актёров, а ведущих, скорее, в фильме Владимира Хотиненко про апостолов, про Рим, и вот он был тем рассказчиком, который в кадре рассказывает про апостола Петра. И когда его об этом спросили, ведущий, он так самоиронически сказал: ой, это было ужасно, как я снимался, почему? потому что нужно было очень много текста говорить на русском, и постоянно были дубли, потому что всё-таки русский не родной, хотя он прекрасно говорит по-русски, но как едва ли как не носитель языка, но понятно, что для кадра это некое особенное, видимо, состояние, и поэтому много приходилось по его признанию переговаривать. Но вот такой человек, который самая ирония. А ещё я помню, что в каком-то интервью была у него такая яркая фраза, говорит, ну, если человек заплатил деньги за то, чтобы прийти в кино на твой фильм, то только развлекать его за его деньги, это мало, это недостойно. Нужно что-то больше, чем просто развлечение в кино давать, ну, там, условно говоря, некую пищу для размышления. Что, собственно, об этом его фильме? Ну, вот мы сегодня говорим про фильм «Жизнь как смертельная болезнь, передающаяся половым путём», такое несколько провокационное название, но фильм, конечно, очень глубоко погружающий, собственно, в религиозную проблематику. Про сюжет я в целом сказал, про главную фабулу. Можно, наверное, в общем сразу сказать, что врач в этом фильме, который главный герой, ну, откровенно в конце приходит к вере. Вот начинает как скептик, очень жесткий скептик, циничный в чем-то, а вот эта ситуация его жизненная через ряд неких событий приводит его к тому, что, по крайней мере, в русском переводе звучит, как «я примирился с Богом». И в конце уже его слова не оставляют сомнений в том, что он действительно теперь бытие Бога признает. Ну вот для вас, как для киноведа и режиссёра, в чём, если угодно, главная, ну не знаю, особенность этого фильма пана Кшиштофа?

Августина До-Егито

— Ну, давайте, если позволите, всё-таки я начну с того, что поскольку у нас заключительная беседа, давайте попробуем подвести некие итоги, в принципе, нашего разговора, всего цикла, который мы всю неделю сейчас ведём, и обозначить, что, ну, вот, некие итоги, в чём они, собственно, заключаются. В том, что, наверное, кинематограф XX века, который касается тем религии, веры, так или иначе связан с экзистенциализмом. То есть проблема веры рассматривается в нём не абстрактно, а совершенно конкретно, предметно и непосредственно сквозь призму бытия человека. И поэтому режиссёры, о которых мы говорили в этом цикле, они, собственно, по-разному рассматривают, воплощают в своём творчестве вот эту проблематику веры. И если мы проследим вот каждого из наших героев, о которых шла речь в течение этой недели, то Карл Дрейер, да, он говорит о необходимости подвига веры, да, такого скачка веры, как это у него выражается языком Кьеркегора. где детская вера, детская такая евангельская вера, она способна творить чудеса даже сегодня, и это удивительно. Дальше, обращаясь к Брессону, мы с вами вспоминаем, что вера, она понуждает нашего героя, сельского священника, стремиться достичь вот такой максимальной вершины духовной жизни. о чём мы говорили с вами в связи с сочинениями Антония Сурожского. И, кстати говоря, вот эта вершина духовной жизни сельского священника, она в то же самое время по мирским меркам выглядит как фиаско. И в этом тоже есть сравнение разных мерил жизни, такой сакральной жизни и профанной жизни.

Константин Мацан

— Да, потому что «сила Моя в немощи совершается», как мы об этом говорили словами из Нового Завета.

Августина До-Егито

— А дальше, обращаясь к Бергману, мы говорили о преодолении кризиса веры, которая происходит очень сложным путём у пастора. через смерть себя как другого, через обретение подлинного себя во Христе и через это уже возвращение к некой причастности жизни. Далее мы с вами рассматривали кинематограф Кесьлёвского, который искал и делал такую попытку синтеза истинной Ветхого и Нового Завета Вот пан Кшиштоф Занусси, один из главных представителей кино морального беспокойства, периода в истории польского кинематографа. Кстати, как раз к этому периоду относится и Кшиштоф Кесьлёвский, о котором мы говорили как раз с вами вчера. И, собственно, сегодня, подходя к кинематографу Занусси, здесь стоит сказать, вообще, поскольку у него образование философа, его, в принципе, называли философом в кинематографе, то здесь вообще вполне допустимы вот эти все философские категории, в том числе экзистенциализма. И здесь стоит сказать, что вот у Занусси в его кинематографе очень характерно различение подлинного и неподлинного бытия, о котором, собственно, ну, например, писал Мартин Хайдеггер, да, и для него вот неподлинное существование обозначалось с помощью понятия «быть сторожем бытия», а подлинное существование означало «быть пастырем бытия».

Константин Мацан

— Августина До-Егито преподаватель Московской международной киношколы, преподаватель курса религии кино в православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Мне вот кажется, что лучшая форма экзистенциализма предложена, опять же, митрополитом Антонием Сурожским. «Человек перед Богом». Вот человек именно и перед Богом, то есть перед Тем, Кто, с одной стороны, безусловно, его превосходит, от Кого человек зависит, но на Кого ты уповаешь при этом, а перед Кем ты сознаешь свою хрупкость, свою какую-то малость, свою греховность в конце концов. Но от Которого ты в итоге в ответ на упование получаешь свет и любовь. Бывает, конечно, экзистенциализм и отрицательный такой, атеистический, когда человек стоит перед ничто. Вспомним работу Сартра «Бытие и ничто», тоже человек перед лицом, скорее, смерти, конца предстоит. И вот мне кажется, что та разница действительно вот этого подлинного и неподлинного бытия, нам сегодня она очень понятна даже без философии Хайдеггера. Потому что, когда мы сегодня слышим «жить осознанно», вот это примерно про это. Вот ты либо живешь по инерции, как будто вокруг тебя творятся события, ты по этому времени течешь, и вот в сознание как будто не приходишь, говоря простым языком. И вдруг ты останавливаешься и спрашиваешь себя, зачем я есть, почему я есть, а как я есть, а ради чего я есть? И вот возникает это подлинное, вернее, вопрос, который ведёт к подлинному бытию. Мне кажется, это действительно та вот рамка, которую вы сейчас задаёте.

Августина До-Егито

— Да, и здесь, что самое важное, что как раз пан Кшиштоф Занусси рассматривает и связывает вот это подлинное и неподлинное бытие как раз с верой. То есть вот неподлинное бытие, оно символизирует как раз атеизм, вот эту потерю веры или вообще неимение этой веры, да. И как раз в начале, мне кажется, что главный герой, вот этот врач, он как раз не имеет веры. То есть он как такой типичный врач, циник по натуре, который, в общем, с этой жизнью сталкивается ежедневно со смертью, именно со страданиями людей. И именно в силу своей профессии он лишён какой-то мистической связи с Богом, с чем-то трансцендентным. Для него этого просто не существует. И подлинное бытие, это пастырство бытия, оно как раз связано с христианской верой. И тут в фильме это символизирует как раз то, ну, вот этот святой Бернард, да, и вся вот эта линия красивая очень.

Константин Мацан

— Должно пояснить красивейшую историю, что фильм начинается с пролога, и мы погружаемся в мир Средневековья. И эта история про конокрада, да, конокрада уличили в краже, и жители деревни захотели его казнить, потому что уже не первый раз появляется святой Бернард и говорит, что нет, вот сейчас его казнить не надо, он сейчас не готов примириться с Богом перед смертью. дайте мне его на полгода в монастырь, я обещаю, когда он будет готов, я вам его верну, и тогда вы его казните«. Странная, конечно, такая тоже история, если смотреть на нее из гуманистического века, но вот это есть такое предание. И действительно, через полгода этот конокрад, прожив полгода в монастыре, возвращается и говорит: «Я готов принять смерть заслуженную». Даже сейчас вынесем за скобки какие-то моральные и духовные смыслы, такая история начинается вот с этого фильма, и вдруг мы понимаем, что это съёмки фильма, фильм в фильме, да, и вот этот вопрос, что такое примириться с Богом перед смертью, потом будет... Основополагающим для людей. И вот начинается его история. На этих же съёмках он встречает католического священника, который консультантом на этом фильме выступает, и спрашивает его, собственно, вот о жизни, о смерти, о том, как можно примириться, как можно принимать свою конечность, свою кончину вот так как бы спокойно, как это вроде бы по легенде делает этот конокрад. И священник отвечает, это большой вопрос, вот приезжайте к нам в монастырь, я с вами обязательно готов об этом много разговаривать, вот и дальше фильм идёт.

Августина До-Егито

— Да, и здесь, конечно, очень интересно, что поначалу всё это выглядит как некая случайность. То есть эти люди все случайно оказываются на съёмках, тоже и сюжет для них абсолютно случаен. И они, честно говоря, все выказывают такое удивление тому факту, что они здесь оказались, и тому, что история такая невероятная и средневековая, и далёкая от их собственного бытия, от их проблем. Потому что проблемы у них вроде бы, как у всех, совершенно другие. И здесь, конечно, Занусси, он мастерски показывает некий слом реальности, да. То есть начинается эта вся история, как вот история из Средневековья, какая-то очень-очень далёкая, про какого-то непонятного, далёкого для нас конокрада, и вдруг здесь святой возникает, святой Бернард. Но вот этот слом реальности, что мы в конце концов понимаем, что ага, нет, это оказывается только первый слой реальности, да. А за этим слоем, и это обнажает, что кино, здесь кинематограф выступает как некая иллюзия. А за этим сломом реальности возникает новый слой. И вот эта реальность вдруг оборачивается, та оборачивается иллюзией, а новая, появляющаяся, показывает нам уже совершенно другую картину жизни. И здесь интересно, что пан Кшиштоф, он как бы хочет показать, что, с одной стороны, да, кинематограф — это иллюзия, а с другой стороны, эта иллюзия способна стать неким зеркалом для нас, который показывает нам истину и вот эту подлинную сторону бытия. То есть она как бы, наоборот, нашу иллюзорность, к которой мы привыкаем, как бы ломает и представляет нам уже какую-то подлинную картину бытия. И здесь, конечно, в этом смысле фильм, он такому жанру, как «Мементо море» можно отнести, очень, можно сказать, с античности знакомо хорошо всем, да, то есть это ещё в Древнем Риме во время Триумфального шествия полководцев приветствовали этим возгласом «Мементо море», то есть «помни о смерти» и вообще помни, что ты человек, да, что смерть, она и тебя коснётся. И в этом смысле это как бы некое такое обновление жизни, что ли, да. Но я также хотела напомнить, что сам Кшиштоф Занусси воспитывался в Бенедиктском монастыре, и для него это такая альма-матер буквально. Он снимал там свою дипломную работу, и каждый раз, как у него возникали некие сложности в жизни, он вот подобно герою приезжал туда и советовался, получал какое-то вот такое... поддержку, вдохновение и так далее.

Константин Мацан

— Причем я вспомнил в одной из его книг, мне запомнился такой эпизод, как он писал, что вот что-то там у меня в детстве еще произошло, я побежал на исповедь. То есть он не просто вот там приезжал за каким-то советом профессиональным, а для него, но он был в таинствах, то есть он был практикующим, еще раз повторюсь, католиком, для него вот там исповедь и причастие было совершенно органической частью жизни. Вообще, конечно, потрясающе он показывает этого героя, врача. Вот вы сказали, что он циник, действительно он циник. При этом, мне кажется, не столько и не только в силу профессии, потому что рядом есть другой врач, который вроде бы не такой циник, а вот еще характер человека. Вот он специально нам, режиссеру, покажет какую-то совершенно такую, ну, если угодно, ну, не то, чтобы низшую точку, не в смысле, что это что-то плохое, а то, что человек... который вот и мировоззренчески, и по характеру, в силах их личных особенностей, вот такой вот человек, который трезвомыслящий, как бы мы сказали. И то, что именно с ним это случается, и как его переворачивает известие о том, что его ситуация неоперабельная, это, конечно, просто ставки повышает сразу в его истории.

Августина До-Егито

— Да, конечно. То есть мы видим, что его жизнь, она последовательно рушится на всех планах. Его и с работы увольняют из-за того, что он допустил такое профессиональное, можно сказать, преступление. Он потворствовал смерти двух пациентов. Один пациент был, и его мама, он дал им дозу морфия, которую они приняли, и это получилось как самоубийство. И его в этом преступлении уже обвиняют, и ему приходится уйти, его заставляют уволиться. Он теряет фактически всё, что можно в этот последний момент. И здесь, конечно, центральным является то, как он это всё воспринимает. То есть поначалу у него паника, у него страх, и он изо всех сил пытается всё-таки выздороветь. Он даже собирает деньги какими-то невероятными усилиями, добывает деньги у бывшей жены. на операцию, дорогую очень операцию во Франции. Он договаривается с лучшими светилами, и, в общем, он готов рискнуть, он готов бороться за свою жизнь, в общем, до последнего. И это показывает его как очень мужественного человека. Но когда он приезжает уже на эту операцию, то выясняется, что момент упущен. Они не берутся за эту операцию, потому что она уже просто бессмысленна. То есть они фактически говорят ему о том, что он обречён. И вот в этот момент, конечно, требуется уже какое-то принятие и так далее. И здесь уже он встречается со священником, едет в монастырь, встречается с священником, и они очень так спокойно и рассудительно начинают говорить. И вот интересно, что центральным мотивом этого разговора является как бы принятие греховной природы человека. То есть для него это просто какой-то переворот. Какие грехи, в чём он повинен? Он же врач, который действительно всю свою жизнь спасал людей, и нет за ним никакого греха, а наоборот. И тогда священник начинает ему говорить о том, что, в общем, это как бы наша общая природа после грехопадения, то есть это грех, который мы наследуем от праотцев, от Адама и Евы. И он поражает каждого из нас. И вот здесь ставится проблематика того, как воспринимать страдания. То есть вот, как говорит герой: Бог велит страдать, а я не хочу. А вот в ответ на это священник говорит ему о том, что на самом деле страданиями можно искупить свою вину. И, конечно, герой, он недоумевает, какая у него может быть вина, да, то есть страдания очень ценны тем, что страданиями можно искупить вину за свои грехи и принести их в качестве жертвы за спасение мира,

Константин Мацан

— Сильно такая важная мысль. С одной стороны, она такая очень католическая в смысле юридизма некоторого, да, вот у человека есть вина, которую нужно искупить, хотя, конечно, католическое богословие не сводится к этому юридизму, но как-то принято считать, что там этот мотив силён. А я вот когда своим, если угодно, православным ухом слушаю этот диалог, то чувствую, что важная тема именно то, что страдание можно воспринять как

некую свою жертву. А вот ради чего? Просто ради того, что не есть ты сам. Мы же все немножко по жизни эгоисты. И вот любая скорбь, любое страдание, в смысле некого притеснения, утеснения себя, показывает тебе, что не все к тебе сводится. Ты можешь себя как будто потеснить, из центра мира убрать и посмотреть на то, ради чего ты можешь жить, если не ради себя. И вот этот, мне кажется, смысл тут тоже возникает. Мы вернемся к этому разговору после небольшой паузы. Дорогие друзья, не переключайтесь.

Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. У нас сегодня в гостях Августина До-Егито, преподаватель Московской международной киношколы, преподаватель курса «Религия и кино» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Мне, конечно, очень важно в том фильме, о котором мы сегодня говорим, и мы сегодня говорим, напомню, о фильме Кшиштофа Занусси «Жизнь как смертельная болезнь, передающаяся половым путем». Продолжение этого разговора между священником и главным героем-врачом о чуде. О чуде. Там тоже такой очень точный эпизод, когда вот идёт разговор какой-то, и священник говорит: вот почему мощи не тлеют? И он, причём священник, он так, видимо, снисходя к некой картине мира того, с кем он разговаривает, очень так вежливо оговаривается. Но либо тут просто микроклимат такой у нас в крипте собора, либо действительно чудо. И в этот момент герой, главный герой, врач, он как будто бы встрепенулся, как будто что-то услышал очень важное. Так всё-таки чудо или законы природы, вы мне объясните, либо одно, либо другое. И тогда священник говорит, а нет противоречия. Бог установил законы природы. Они есть. Ну и наука их изучает, на них наука стоит. Но Бог, как творец законов природы, может иногда их и на время нарушить, если Ему это надо. Поэтому между чудом и законом природы нет противоречия. И мне кажется, что вот это такой как бы интеллектуальный философский момент, который тоже герою, как врачу, как естественнику оказывается важным.

Августина До-Егито

— Да, это совершенно точно, и он, конечно, корреспондирует и соотносится с абсолютно шокирующим финалом этого фильма. В финале фильма мы видим, что герой, собственно, даёт своё тело для патологоанатомических действий. студии операций в медицинском институте, где как раз учится один юноша, которому очень симпатизирует этот главный герой. Молодой еще студент, начинающий врач. И мы уже видим мертвого врача, как тело, которое предстоит, в общем... разобрать на некие атомы, и это предстоит сделать именно молодому человеку, с которым очень дружил этот покойный врач. И, кстати, когда молодой человек подходит смущенный и не может это делать, он начинает плакать, потому что он очень любил этого врача, то в этот момент врач как будто оживает, и он говорит ему, не бойся, это же только тело. То есть здесь как раз мысль о том, что врач действительно преодолел вот этот скепсис свой и обрёл подлинную веру, и эта вера, она уже настолько абсолютна, что он не цепляется за жизнь, вот за эту телесность, да, он говорит о том, что, ну, там, душа уже далеко, да, душа уже далеко.

Константин Мацан

— Такой единственный момент некого, ну, если угодно, мистицизма в этом фильме, ну, такого художественного мистицизма, когда, действительно, это же очень точно показано, этот герой, молодой человек, который в первых кадрах знакомится с этим врачом и говорит ему: знаете, я вот тоже врач, но мне так тяжело со смертью встречаться, меня это прям колбасит, что называется, может быть, я слишком впечатлительный, посоветуйте что-нибудь. И врач ему говорит: я ничего не могу посоветовать. Там тоже такое важное же замечание, что мы поколение войны, мы видели смерть, и поэтому для меня вот ничего шокирующего, ну, не то, что ничего шокирующего, а такого, чтобы... вводила бы меня в ступор и выбивала бы из клея, нет. И в конце действительно это потрясающая сцена, где студенты сидят рядами, зал, анатомичка, и вот профессор говорит, наш с вами коллега принял такое решение, свое тело завещать вот на пользу науки, чтобы мы могли через него изучать анатомию, практиковаться в операциях. Кто сделает первый надрез? И наш герой молодой, которого просто трясет от необходимости вообще видеть вот мертвое тело, он так как бы опускает глаза, но именно его вызывает этот профессор, и тот уже берет в руки скальпель, и буквально вот ему нужно сейчас этот скальпель поднести к телу его друга старшего, которого только что очень тепло они общались, в соседней сцене, и этот друг, старший врач, главный герой, завещал этому молодому человеку свою квартиру ни с того ни с сего, хотя они, в общем-то, едва знакомы. Это ещё отдельный сюжет, может тоже об этом поговорим. И вот ему, да, ему нужно прямо донести сейчас скальпель над мёртвым другом, и вдруг вот глаза этого мёртвого тела открываются, и он говорит: это всего лишь тело. Так чего же ты боишься?

Августина До-Егито

— Да, здесь, мне кажется, что очень важно и интересно, что показывает пан Занусси вот эту постепенную трансформацию именно взглядов главного героя. То есть, действительно, вот как он переходит вот от этого полнейшего неверия и цинизма, как он приходит вот к этой вере вот этого, условно говоря, разбойника, который был в прологе. А это очень интересно, и здесь это подкрепляется ракурсами и звуком. То есть чем хуже становится герою, тем чаще возникают какие-то странные звуки, такой микшированный звук. Он как бы рождается вроде бы из бытовых звуков, допустим, гудка, паровоза. Но вот как бы он трансформируется, в конце концов, в музыку сфер. И это то, что слышит герой во время приступа в боли. Постепенно вот эти звуки, это как будто бы новая такая реальность, которая открывается, и куда он постепенно начинает двигаться, двигаться в эту сторону. И то же самое происходит вот в визуальном мире. Когда мы видим этого героя, постепенно вдруг начинают появляться верхние ракурсы, то есть камера сверху на него смотрит. И это начинается, допустим, с момента, когда он попадает при первых приступах уже в больницу, в палату. И нам кажется, что это некие уничижительные взгляды, которые позволяет себе там вот старший по званию профессор, который его, значит, опекает и лечит, и вообще у них какая-то между собой видно, что уже давний конфликт, застарелый, ещё с советских времён. И он как раз на почве веры, потому что тот профессор, он когда-то был членом партии и двигался по карьерной лестнице, а в конце концов он, наверное, в силу каких-то прагматических доводов принял христианство и стал себя считать католиком. А для нашего героя, для врача это совершенно неприемлемо, и он в конце концов его выгоняет, как непорядочного, как человека, для которого вера — это просто способ выдвинуться и дальше как-то устраивать свою жизнь таким удобным способом. А для нашего героя всё-таки это совершенно неприемлемо. Так вот, появляются вот эти верхние ракурсы, и сначала непонятно, какая у них задача функциональная. То есть кажется, что это вот некий надменный взгляд вот этого там, в частности, профессора. Но постепенно они становятся всё выше и выше, а ракурс, ну, а сама крупность плана, она, наоборот, становится всё более общей. И в конце концов, когда мы видим вот эту сцену финальную в анатомичке, то здесь мы видим совершенно уже дальний план, и вот этот верхний ракурс, он уже называется даже «глаз Бога». Интересно. Да, здесь мы, собственно, через вот этот ракурс, через вот этот глаз Бога, мы, собственно, попадаем в присутствие Бога. То есть вот эта история, она расширяется до... масштабов присутствия Бога, да, то есть Бог уже смотрит на своё дитя и принимает его.

Константин Мацан

— Действительно, мы видим вот в финальной сцене, как будто бы мы смотрим из верхнего ряда вот амфитеатра в лекционной аудитории, и там,

внизу, вот в центре этого амфитеатра, вот тело, которое лежит, и рядом врач, вот такой ракурс, вот как бы с верхнего ряда, как будто бы действительно, как будто немножко, как мы глазами Бога попытались увидеть всю ситуацию.

Августина До-Егито

— Да, совершенно верно. И это очень красиво. Мне кажется, что это очень красиво. То есть по Занусси у него нет каких-то, не знаю, тут споров на уровне атеиста и верующего. Вот совершенно тут ничего такого нет. Здесь вот именно такое преображение героя происходит совершенно естественным образом. Именно в силу очень тяжелой его такой жизненной ситуации происходит вот это преображение.

Константин Мацан

— Августина До-Егито, киновед, режиссер, преподаватель Московской международной школы кино, преподаватель курса религия и кино в православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». А вот мне еще очень запомнилось, как уже в конце, когда герой уже вот-вот на смертном одре, вот-вот он, скончается в больнице, он разговаривает с двумя молодыми людьми, один из которых тот самый врач молодой, про которого мы уже упомянули, который стал ему неожиданно другом, и его девушка, с которой, как мы предполагаем, у них вот благодаря какому-то опыту общения с этим главным героем-врачом теперь сложатся нормальные отношения. Так что тоже потрясающая фраза, когда он с этой девушкой общается и спрашивает ее, как у тебя с твоим молодым человеком? И она говорит, ну, еще надо кое-какие вопросы выяснить. Ну, видимо, там, жениться, не жениться, быть вместе, не быть вместе. И, то есть, люди присматриваются друг к другу, полны, может быть, каких-то там претензий каких-то, может быть, немой вариант, что-то такое. Вот читается это психологическое И врач, главный герой, который уже в ситуации своего обретения и перехода к новому духовному состоянию, он говорит: переставайте выяснять, любите уже, пока есть время. Вот у него времени уже нет. И вот последняя его беседа с этими людьми, когда молодой человек спрашивает его, я понимаю, говорит, что это, может быть, такой вопрос тонкий, но не желаете ли вы примириться с Богом? Спрашивает он вот этого врача, который весь фильм был циником и неверующим, и врач отвечает: я уже примирился. И герой говорит: может быть, позвать священника? И врач отвечает: да, в принципе, не надо. Если я уже в сердце примирился с Ним, то... главное с Богом примириться. И вот тут, с одной стороны, в этом можно так поверхностно услышать, что какое-то отталкивание от церкви, что-то про то, что Бог в душе, но на самом деле, мне кажется, это, конечно, про глубокое примирение с Богом. Про то, что, если бы пришёл священник, он бы его не прогнал. Да, его ксёндз, с которым он общается, это его, в общем-то, друг, он с ним очень хорошо ладил. Но вот можно, знаете, как у Серафима Саровского, можно причаститься в храме, а на Небе в этот момент не причаститься. И вот герой, как будто бы он на Небе причастился уже. А всё остальное уже детали. И он в это верит очень. Это такой подлинный религиозный опыт переживаемый.

Августина До-Егито

— Да, я согласна. Мы опять возвращаемся к подлинности и неподлинности бытия. Это вот как раз про подлинность бытия, про то, чтобы быть пастором бытия. Вот эта формула, она всё-таки здесь работает для этого фильма. Но здесь ещё есть такой нюанс, потому что герой говорит о том, что да, он уже, и неважно, говорит он, поясняет, было ли это наяву или во сне, какая разница, если эти сны, они тоже приходят от Бога. Вообще здесь такая есть, мне кажется, тонкая интеллектуальная отсылка к Шекспиру, к знаменитому этому монологу «Быть или не быть», где говорит, какие сны нам явятся в том последнем сне, как бы задается вопросом Гамлет. И здесь как раз вот эти сны, они сны от Бога в любом случае.

Константин Мацан

— Надо просто пояснить, что у героя происходит несколько таких, ну, если угодно, снов или откровений, когда он там среди ночи или утром просыпается, зовёт сестру и говорит, тут был кто-нибудь? Она говорит, нет, никто из церковников не приходил, может, какой-нибудь священник. То есть мы понимаем, что он кого-то видел во сне, нам этого не показали, то есть это не какое-то такое видение, не какое-то видение. В кадре мы этого как бы явно не видели, какую-то фигуру человека, который приходит. Но герой это пережил. И прям тоже любопытно. Он потом звонит в монастырь, узнает, на месте ли тот священник, с которым он общался. И там отвечает, что он уехал, но неизвестно куда. Может быть, он приехал в Варшаву, а может быть, нет. То есть у нас нет уверенности. Мы не можем вот... Как бы научно и точно узнать информацию, все-таки был священник в городе, мог это быть он, который ночью к нему пришел реально или не мог. Вот это остается на веру. Но вот верит человек, герой, что это посещение его кем-то было.

Августина До-Егито

— Но здесь ещё есть такой момент, о котором рассказывает священник, когда они посещают вместе монастырь, о том, что один из монахов, ему сначала являлся святой Бернард, а потом уже сам этот монах стал являться другим монахом. И такое ощущение, что вот этот вот монах, поскольку первое это видение было связано и происходило как раз, когда наш герой спал и был в этом монастыре, то есть это было первое видение. То есть такое ощущение, что вот этот вот монах, он стал являться ему. То есть вот эта вот как бы взаимосвязь всех со всеми, да, через вот первую вставную новеллу, когда появляется, собственно, вот этот разбойник, сначала не раскаявшийся, которого берёт святой Бернард и как бы его перевоспитывает, да, он преображается, этот разбойник, и становится благочестивым разбойником, да, и после этого добровольно идёт на смерть. И вот эта традиция этого монастыря, она как бы про то, что человек, какой бы он ни был греховный, атеистичный, какой угодно, с этой своей страстной человеческой природой, падшей, он всё равно способен на это преображение. То есть он способен к этой святости, он открыт для неё, значит, Бог тоже где-то близко, он рядом. И в это очень поверил наш герой, он как бы в это открывается. И такое ощущение, что у него вот эти полусны, полувидения, они его абсолютно захватывают. И вот этот новый опыт, он его переживает абсолютно доподлинно. Вот это и есть подлинное бытие, которое в нём открывается, и которому он открывается. И переживает его, и становится этим пастырем бытия, по словам Мартина Хайдеггера. Мне кажется, что это очень важный опыт. И, кстати, здесь ещё речь идёт о том, что о взаимосвязи веры и любви. Тоже говорят со священником, он главный герой и священник, они начинают о том, что есть у правила Паскаля, жить так, словно Бог есть, потому что даже если бы его не оказалось, всё равно человек ничего не теряет, говорит герой.

Константин Мацан

— Да, это знаменитые пари Паскаля, которые пытаются, Паскаля имею в виду, в виде такой риторической фигуры показать, что всякое бытие Бога выгоднее признавать, потому что если ты веришь, что Бог есть... Что ты теряешь? Ну, ты теряешь, может быть, некие какие-то ограниченные развлечения в жизни, которые, ну, просто греховны. Это не так много. То есть ты просто живешь благочестиво, ну, в чем-то стараешься жить благочестиво, если веришь, что Бог есть. Ну, в чем-то ты себя, конечно, ограничиваешь, так вот, чтобы каких-то вещей не допускать, но это не так уж сильно. Зато, если ты не веришь, что Бог есть, думаешь, что Его нет, а потом после смерти оказывается, что Он есть, а ты так свою жизнь прожил неблагочестиво, то ты теряешь очень много, ты теряешь вечное блаженство, рай. Поэтому выгоднее в любом случае верить, что Бог есть. Ты в ситуации тогда выигрыша находишься всяко. Хотя понятно, что в истории философии были опровержения этого пари Паскаля. Это очень такая рационалистическая история, но Паскаль-то сам был, в общем, очень глубоко верующим. Не то, что

верующим, он был настроен на такую вот августиновскую как раз-таки экзистенциальную традицию. Вот человек перед Богом. Это вовсе не сухой рационалист Паскаль, хотя и математик. Но вот в качестве апологетического приёма он от себя в том числе оставил такой пари Паскаля. И они его обсуждают, да?

Августина До-Егито

— Ну, они его обсуждают, потому что сам герой, он такой действительно совершенно рационалистический человек, рационалистически мыслящий. И он говорит о том, что, вернее, это как раз священник ему говорит о том, что нет, как раз-таки Бог, Он взамен того, что запретно, того, что нельзя делать... Он привносит нам в дар Себя. Но в это надо верить. А для того, чтобы в это верить, надо любить. То есть вот она как бы связь веры и любви, она здесь очевидна. Ну и тут героин на это говорит о том, что ну как быть, если любовь обходит человека стороной, или вот там, как мы понимаем, из сюжета у него не получилось на этом поприще. То есть он развёлся и оказался несчастливым его брак. Но вот здесь как раз, мне кажется, что пан Кшиштоф, он показывает о том, насколько вот это неподлинное бытие ведёт и к неподлинному образу любви. То есть вот эта вот иллюзорность жизни в целом, она отражается и на том, что и любовь такая же. Но интересно, что герой, в конце концов, преображаясь сам, он открывает, мне кажется, для себя вот эту мистическую, открывает через вот эти видения, через эти сны, он открывает в себе совершенно другую любовь, вот именно любовь Божью, потому что она как раз его объемлет в эти последние его минуты.

Константин Мацан

— Вот есть такой эпизод, я помню, мы когда в институте на ранних курсах этот фильм смотрели с преподавателем, многие обратили внимание на квартирный вопрос. Вот есть у героя квартира, он сначала хочет её продать, когда узнаёт, что ему недолго осталось жить, а потом решает, что он её просто отдаст в пользование, подарит по большому счёту. Вот этим молодым людям, молодым героям, которых он едва знает, буквально вот несколько недель их знакомства, они чужие люди для него, хотя они его поддерживают эмоционально и как-то жизнь их свела, но вот он решает помочь вот едва ли не первому встречному, хотя ничего случайного не бывает, но то есть это не детям, у них нет детей, судя по всему, по фильму. И вот для нас, смотрящих тогда вот в юности этот фильм, это было такое, что вот нам режиссер показал, каким хорошим стал герой. Вот решил квартиру свою отдать, в общем-то, незнакомой молодой паре, теперь они могут пожениться, вот у них там будет семья, им в этой квартире будет хорошо. Я думаю, что этот мотив такой вот простой здесь есть, но, конечно, я почему об этом говорю, вы совершенно на очень важную вещь указываете, что не просто в таких вот эмпирических поступках проявляется любовь человека, хотя, конечно, вера без дела мертва, и это такой результат его некого изменения, готовность отдать квартиру молодым людям, но именно состояние сердца меняется, это самое глубокое, самое важное.

Августина До-Егито

— Да, то есть здесь вот мы видим его поначалу таким абсолютно законченным прагматиком, да, то есть у него каждое движение совершенно чётко просчитывается, и даже вот эти первые попытки борьбы за жизнь, они тоже как бы очень чётко, очень рационально всё, то есть найти лучшего врача, договориться о том, чтобы бывшая жена оплатила счёт и так далее, он её преследует, он там... готов поехать в Париж, туда-сюда, лишь бы всё это соединить. И видно, что из этого мы можем достроить и понять, собственно, как он жил. А вот жил он всегда вот так. И даже он бросает такую фразу этой бывшей жене, которая приходит его проведать в последний раз, он ей говорит: «Прости, я был плохим мужем для тебя». То есть он это осознаёт, и она, и ей тоже это очень горько, потому что, наконец-то, он это понял. Наверное, всю её жизнь она тоже с ним общается так достаточно холодно, потому что она знает его слишком хорошо. И здесь впервые, наверное, быть может, на этом смертном одре он что-то признаёт, какую-то свою ошибку. И эту ошибку он пытается исправить уже не в своей жизни, потому что слишком поздно, поезд ушёл, а он пытается исправить её, как бы подарив некий шанс молодым людям, да. И он как раз дарит его, он, собственно, не квартиру дарит, а он дарит шанс любви, он им говорит любить друг друга, потому что любовь как некое высшее проявление жизни.

Константин Мацан

— Они весь фильм не понимают, условно говоря, быть ли им вместе или не быть, а в последней сцене уже совершенно явно, что они очень близки, и они вот как-то перешли на какое-то другой этап близости чисто духовной, ну и, конечно, может быть, вот уже сейчас мы завершаем почти нашу беседу, но вот последнее, может быть, что хочется заказать, что вот название фильма, оно, конечно, провокационное, по-хорошему, творчески провокационное, и как бы такое в сторону тревожности и негатива, жизнь как болезнь, к тому же смертельная, передающаяся половым путём, потому что действительно у жизни один финал, Это окончание жизни. И если так её воспринимать, то это действительно что-то трагическое и, ну, если угодно, неподлинное. Но вот как режиссёр нам показывает чётко, что в тот момент, в ту ночь, когда герой в своей постели в больнице вот уже вот-вот умирает... В этот момент, в этой квартире, которую он подарил этим людям, ну, скажем аккуратно, начинается новая жизнь. И это показано режиссёром очень деликатно, поэтому этот фильм можно рекомендовать смотреть без каких-либо ограничений для детей. В этом смысле это вполне 12+. Но вот всё-таки жизнь, она не болезнь, она то, что рождает нас в вечность, если мы на неё смотрим через Бога, через Богообщение, через Его присутствие в нашей жизни.

Августина До-Егито

— Я просто хотела ещё сказать о том, что Занусси говорил о том, что я всегда думаю, что снимаю одну и ту же картину, в которой я ищу смысл жизни, хочу найти доказательства, что жизнь имеет смысл, потому что нам всегда угрожает мысль, что мир, он бессмысленный, и тогда наше существование не имеет никакого значения, что это смерть. И вот здесь очень важно, что фильм как раз доказывает, что жизнь имеет смысл, что этот смысл как раз в поиске Бога, в обретении Бога, в встрече с Богом. И тогда наша жизнь приобретает действительно какой-то высший смысл.

Константин Мацан

— Ну и можно вспомнить, что одна из книг пана Кшиштофа, описывающая его жизнь, им написанная, называется тоже провокационно «Пора умирать». Но именно в том смысле, что главный религиозный вопрос вообще — это вопрос о конце твоего бытия. И в этом смысле именно этот вопрос очень часто оказывается для человек тем трамплином, который ведет к вере в Бога, к рождению и к поиску этой веры. И об этом, мне кажется, все творчество пана Кшиштофа, по большому счету, ну и, конечно, концентрированно тот фильм, о котором мы сегодня говорили. Спасибо огромное, Августина, и за этот сегодняшний разговор, и за весь цикл из пяти программ про религию в кино, про шедевры XX века, дорогие друзья, эти программы можно переслушать на сайте radiovera.ru. А нашего сегодняшнего гостя я за этот цикл бесед, за всю эту неделю благодарю. Августина До-Егито, преподаватель Московской международной киношколы, преподаватель курса «Религия и кино» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете, была сегодня с нами в студии Радио ВЕРА. У микрофона был Константин Мацан. Спасибо большое. До свидания, дорогие друзья.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Миссионерские путешествия апостола Павла». Андрей Небольсин
• «Вера и дело». Виталий Павлов
• «Первые диаконы». Андрей Небольсин

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов