«Христианин в современном мире». Владимир Малягин

У нас в гостях был драматург, сценарист, прозаик, главный редактор издательства «Даниловский благовестник», преподаватель Литературного института имени А. М. Горького, член Издательского Совета Русской Православной Церкви Владимир Малягин.

Наш гость рассказал о своем пути в литературном творчестве, о различных процессах в культуре современной России, а также о том, что для него значит быть христианином. Владимир ответил, какие темы в настоящее время особенно актуальны для православных читателей, и что прежде всего он старается донести до своих студентов на семинарах в Литературном институте.

Ведущие: Игорь Цуканов, Кира Лаврентьева

---

И. Цуканов

— Добрый вечер, дорогие друзья. Это «Вечер воскресенья» на радио «Вера». Как обычно, в это время в студии моя коллега Кира Лаврентьева —

К. Лаврентьева

— Здравствуйте. Добрый вечер.

И. Цуканов

— Меня зовут Игорь Цуканов. И, как всегда, по воскресеньям мы говорим с нашими гостями на тему христианин в обществе. Очень в разных ипостасях может выступать православный человек, живя общественной жизнью. И наш сегодняшний гость имеет очень много таких, с позволения сказать, ипостасей. Владимир Юрьевич Малягин — драматург, прозаик, сценарист, главный редактор издательства «Даниловский благовестник», член Издательского совета Русской Православной Церкви, преподаватель Литературного института имени Горького. Вот, наверное, основное всё перечислил, да? Владимир Юрьевич, добрый вечер.

В. Малягин

— Добрый вечер.

И. Цуканов

— Или что-то забыли?

В. Малягин

— Я думаю, что основное всё. А дальше по ходу.

И. Цуканов

— Владимир Юрьевич, я хотел начать, собственно говоря, с начала. Вы ведь родом из Тюмени, потом вы некоторое время учились в Свердловске, потом, как мы сейчас перед эфиром разговаривали, еще в Перми вы успели поработать и потом только переехали в Москву. Вот эти многочисленные относительно многочисленные переезды, это было связано в основном с вашей учебой или были какие-то еще причины?

В. Малягин

— Я думаю, что да. Потому что в Москву я уже целенаправленно поступал. Когда я окончил Свердловское театральное училище, а я еще успел сходить в армию в это время, в эти четыре года, еще два года армии между ними были. Я уже знал, что я не буду актером. Я уже знал, что не буду актером, но кем я буду, я пока нащупывал, кем? Первое, что приходит, конечно, любому актеру, это режиссура. Поэтому у меня был год, когда я поехал в Москву целенаправленно поступать во ВГИК, естественно, — а куда еще поступать? И очень история такая нестандартная. Когда первое собеседование было, я попал в одной десятке с очень молоденьким, 17-летним сыном очень известного режиссера, мной уважаемого и любимого. Но я-то вез с собой во ВГИК киношный замысел — образ начала «Любви под вязами» О’Нила и мне казалось, что это гениально, может быть, это и было талантливо, во всяком случае. И вот я с этим и ехал, я был просто почти уверен, что втуне это не останется — ведь там же люди, которые знают всё, которые всё видят и...

И. Цуканов

— Всё оценят.

В. Малягин

— Да. Которые выбрали когда-то Тарковского, выбрали когда-то Шукшина. Эти люди знают всё. Естественно, наша десятка зашла. Очередь до меня дошла и профессор, который принимал у нас, а был, знаете, такой теплый июльский солнечный день. Мы вот сейчас говорили, что в России категорически нет солнца, а это был теплый июльский благодатный день, и я понимал раздражение всех экзаменаторов, которым на даче надо жить в это время, а они сидят и принимают экзамен. Он сказал: «Ну, садитесь. Какие фильмы смотрели?» Я опешил, потому что значит «какие фильмы смотрели?» — я пятитомную или шеститомную историю кино Ежи Теплица наизусть знал, но при этом, например, советское кино тех лет я не очень любил, а сериалы по телевизору не смотрел вообще. И я стал что-то бекать и мекать, потому что... Он очень умело: «Так, а что же вы идете поступать во ВГИК, если вы не смотрели? Вот сейчас идет сериал Герасимова». И правда, в то время шел сериал Герасимова. «Вы его смотрите?» — «Нет». — «Это что за контингент вообще?» Я говорю: «Но у меня замысел есть». — «У вас замысел?» Ну, ясное дело, что меня отправили: «Идите пока в коридор». И вот, вся наша десятка собралась в коридоре, у одной девочки с Украины, помню, была «тройка» все-таки, а у остальных, естественно, «двойки», кроме одного — у сына режиссера, у которого было «пять». И вот эта девочка, секретарь, которая объявила нам оценки, она прочитала: такому-то «пять». А он был настолько чистый и настолько неопытный и настолько искренний, он говорит: «Мне — „пять“? За что?». И тут девять пар глаз на нем сосредоточились. Конечно, никто не сказал, что «за то, что ты сын режиссера». Вы знаете, тут мы люди верующие, это удивительные судьбы. Естественно, я уехал. На следующий день надо было сдать в общежитии место, белье постельное, которое нам выдавали. Мне выдали на одну ночь. И я уехал в Свердловск. Но потом, спустя 15-20 лет, я узнал очень тяжелую историю этого мальчика. Он поступил во ВГИК, и его подсадили на наркотики. Видимо, как человека, из которого можно качать деньги, потому что папа был состоятельным по советским меркам. И он через 2-3 года погиб от этого. Вот эта драматургия жизни, которую не придумаешь и которую... Но при этом она настолько драматургична.
И так я подходил, подходил, потому что режиссура как-то не пошла с первого дня. (Смеется.) А дальше и глубже режиссуры, естественно, — это уже писать. А что писать? Ты же человек театра, ты все-таки полтора года проработал артистом, а потом ушел на Пермскую телестудию. И, вы знаете, я даже успел за полтора года, за год с чем-то третью категорию телеоператора. Я стоял за камерой, я выбирал картинку, ее включали. Это была хорошая школа, очень хорошая. Она мне, конечно, как человеку, не поступившему во ВГИК, меньше помогла, но это всё внутренняя драматургия. И я, как бы сказать, против своей воли пришел в драматургию. А потом было так: я еще жил в Перми в коммунальной квартире, и вдруг я увидел на общей кухне на холодильнике какую-то газетку, я ее машинально взял, открыл и вдруг увидел: «Литературный институт объявляет прием, в том числе на драматургию принимает Виктор Розов». Я это прочитал, Виктора Розова, конечно, я знал и уважал. И были сроки, до которых можно прислать свои работы, определенный, так сказать, список того, что надо было. Я сел и написал за несколько дней и потом узнал, что Виктор Сергеевич поставил мне «отлично» и сказал, что вот этого парня... А поскольку я и так-то по жизни в молодости был круглым отличником, я Литературный институт с золотой медалью окончил, я все «пятерки» получил в Свердловском театральном училище. Но там я имел неосторожность поставить со своими однокурсниками, как режиссер — мы с Сережей Арцибашевым вместе учились на одном курсе, он ставил хорошие правильные вещи, которые ему потом помогли в жизни — Арбузова, Ануя. А я поставил американский сценарий «Случай в метро» 70-х годов, он страшный. Он страшный просто. И мы его так сыграли, что худрук нашего училища Георгий Николаевич Полежаев, который в своей молодости играл Махно и говорят, играл классически, он вскочил и сказал: «Мы их этому учим? Я ухожу тогда из училища навсегда, если мы их этому учим». То есть все «пятерки», а мастерство стоит «4». И выдается синий диплом. То есть это было, так сказать, последнее, что мне могли сделать. В институте на первом курсе у меня взяли в «Современник» пьесу, на втором поставили, то есть жизнь институтская была более-менее яркая и интересная.

К. Лаврентьева

— «Вечер воскресенья» на радио «Вера», уважаемые радиослушатели. У нас в гостях Владимир Юрьевич Малягин — драматург, прозаик, сценарист, главный редактор издательства «Даниловский благовестник», член Издательского совета Русской Православной Церкви. У микрофона мой коллега Игорь Цуканов и я, Кира Лаврентьева. Владимир Юрьевич, уже в ранних ваших пьесах есть некий намек религиозный, если можно так выразиться. Как вы в итоге пришли к этому и стали христианином?

В. Малягин

— Вы знаете, тяга была давно. Во-первых, в 1979-м году у меня в личной жизни случились очень тяжелые потрясения и я понял, что жить не стоит. Я помню себя в комнате общежития, одного, который лежит, отвернувшись к стене и понимает, что жить не стоит. И вот сам факт такого решения — он страшен. Он даже тогда страшен, когда ты нецерковный человек еще. И это был первый момент, когда я сознательно обратился к Богу — я попросил дать мне силы это всё пережить, потому что иначе надо было кончать с собой. Это 1979-й год, в это же время примерно, вы не помните, вы люди молодые, но примерно в это же время Издательский отдел под руководством владыки Питирима выпустил большую полную Библию. Поскольку мы в храм Воскресения Словущего, храм не домовый, но кафедральный храм, мы уже захаживали очень часто, нас за ящиком уже знали. И поэтому, когда появилась Библия, нам с моим другом сказали: «Есть Библия». Она продавалась из-под полы, ее никто, так сказать, не имел права выложить, потому что это была бы религиозная пропаганда — 1979-й год. И нам продают Библию, по 120 рублей. Если стипендия в Литературном институте или везде была 40 рублей, то есть это 3 стипендии. Но мы ценили, мы читали ее. И когда говорят какие-то знакомые: «Я Новый Завет читаю, а Ветхий Завет пока еще духовник не благословлял». А мы просто сидели и читали, и подряд, по нескольку раз, с начала и до конца, и постепенно... В 1980-м году я женился второй раз, а в 1982-м ночью произошел такой казус, такое духовное потрясение, когда меня просто подняли, нас обоих с женой, поставили, потрясли за шиворот и поставили перед иконой. У нас была одна икона Спасителя. И первый раз мы ночью от ужаса, я подчеркиваю, что это не страх какой-то банальный, это священный ужас, а это ужасно и невместимо — мы стояли и как могли, читали какие-то молитвы.

К. Лаврентьева

— А что значит: подняли? Это буквально?

В. Малягин

— Буквально в том смысле, что я открыл глаза и понял, что единственное, что я после этого сна, который на самом деле был не сном, а каким-то видением, единственное, что я могу и должен что-то делать — это встать на колени перед этой иконой, единственной в нашей комнате, и как-то обратиться. И с 1982-го года.... Жена крестилась в 15-16 лет, сама, одна. Она тоже была человеком, как бы сказать, тянущимся и убежденным. Крестил ее не кто иной, как отец Александр Мень. Мы знали только одного священника — отец Александр Мень. Мы его искали долго, нашли наконец. А там состоялась первая исповедь, первое наше причастие — это был 1982-й год. А потом в храм Воскресения Словущего, куда мы часто ходили, пришли молодые священники, несколько молодых священников, и в их числе отец Геннадий Огрызков. Вообще, владыка Питирим, которого я считаю, да и не только я, великим человеком, в своем храме вокруг себя собирал ярчайших представителей вот этого молодого поколения. Я могу перечислить: отец Геннадий Огрызков, отец Николай Парусников, отец Артемий Владимиров, отец Владимир Ригин — это только четверо, там еще были. Отец Василий Строганов, который был в Малом Вознесении, напротив консерватории, и который умер несколько лет назад. То есть это были люди, это были люди, которые горели. Знаете, и это был признак, это была особенность начала 80-х годов. Когда я вспоминаю наше состояние, то мы когда приходили в церковь, мы переступали ее порог и шли дальше — мы шли дальше, чтобы встать перед аналоем и чтобы быть христианами. В 2000-е годы я увидел и был очень удивлен: я увидел массу людей, которые открывали церковную дверь, входили, но останавливались на пороге. Потом они делали шаг назад, потом они могли сделать два шага вперед. Потом они могли выйти и покурить. И вот так у них проходила десятилетиями жизнь церковная. У нас этого не было — я не вспоминаю ни одного такого человека из своих знакомых, но это благодаря тому, что мы видели своих священников молодых. А молодые священники очень многие приходили не жить в церкви, а умирать. Если отец Геннадий Огрызков по своей первой специальности и профессии архитектор, если он рукоположился, то он знал, какой конец — Голгофа. Он на нее, я считаю, взошел, потому что он себя не берег абсолютно. Так же и отец Николай Парусников. Они всходили на свои голгофы и умирали. Те люди, которые остались дальше жить, они все равно были из этого поколения и они все равно были с таким настроением. Как нам было, нам — их духовным сыновьям и дочерям, — как нам было не впитать это? Атмосфера была такой. А 1982-й год — это еще до Перестройки, про которую никто не знал — еще три года. И мы не ждали никакой перестройки.

И. Цуканов

— Там наоборот — такое сгущение было.

В. Малягин

— Сгущение, конечно. Мы не ждали никакой перестройки, мы знали, что это на века. И если ты приходишь в церковь и становишься христианином, то тебя отмечают где-то и тебе закрывают массу дорог, которые были бы открыты, если бы ты выбрал другую жизнь. Вот так складывалось, а параллельно я все время писал. Я писал очень много, но это не могло не воплощаться в то, что я пишу.

И. Цуканов

— А вот на судьбе вашего творчества, ваших пьес как-то сказывалось то, что... я имею в виду, может быть, вам какие-то препятствия чинили в то время?

В. Малягин

— Да. У меня первая пьеса «НЛО», как она проходила через цензурные рогатки. Причем у нас было устроено в советское время очень всё правильно: до цензора, в общем, доходил текст уже вычищенный. Кем вычищенный? Редактором. Министерство культуры России или Министерство культуры СССР или главком московским, но это должно было быть вычищено всё. Поэтому те бои, которые Галина Волчек и театр предпринимали, чтобы все-таки...

И. Цуканов

— «Современник».

В. Малягин

— Да, «Современник». Чтобы это осуществить и увидеть на сцене, те бои сегодня даже не представимы. Но там еще не было, как таковой, темы веры. Она у меня чуть позже началась, а это было не то чтобы враждебно для театра того времени, это было непонятно. Это находилось в другой плоскости. А зачем, что это такое? Одна из редакторов министерства, которая была очень хорошо настроена, она об очередной пьесе говорила: «Так, Володенька, давай это выбросим все-таки, а то, знаешь, если нас обвинят в религиозной пропаганде, то нам мало с тобой не покажется». Это нормально, мы это знали. Но художественное творчество вещь тонкая, интуитивная, поэтому, конечно же, когда у тебя приобретается мастерство, ты понимаешь, что те же самые вещи можно сказать не впрямую, а можно передать через атмосферу какую-то, передать через какие-то догадки, через вопросы, наконец. Потому что где еще задавать вопросы, как не в драматургическом произведении?

И. Цуканов

— Владимир Юрьевич, вы однажды сказали, если вас правильно цитировали, что «каждый профессионал в театре имеет право на свою свободу, в том числе по отношению к материалу, с которым он имеет дело». Но вот сегодня, скажем, если перескочить через много лет в наши времена, сегодня мы видим множество очень вольных трактовок классических сюжетов...

К. Лаврентьева

— Порой просто чудовищных.

И. Цуканов

— Да. В театре и в кино. Проблема в профессионализме или проблема в неправильно понятой свободе? Или в чем?

В. Малягин

— Проблема очень простая. Проблема очень простая и от этого не менее страшная. Проблема в том, если уж я на радио «Вера», поэтому очень хочется вспоминать то, чем мы с вами живем на самом деле в жизни — проблема в том, что один человек приходит во имя Божье работать, а другой человек «приходит во имя...»

И. Цуканов

— Свое.

В. Малягин

— И ему сказано: тебя примут, тебя мир примет, потому что мир хочет жить «во имя свое». И ты вливаешься в его громадные даже не полки, а орды, потому что это орды. Это разрушительно. А ты что хочешь? Ты обо Мне хочешь говорить? — тебя никто не примет. Ты будешь одиночкой, тебя будут гнать, тебя постараются убить, не физически, так, по крайней мере, морально, творчески сделать так, чтобы тебя не было, не существовало... И поэтому это всё — выбор добра или зла. Поэтому я говорил эти слова, я говорю их и повторяю, когда берут мою пьесу, но режиссер видит немножко по-другому. Актер видит еще немножко по-другому. Да ради Бога — у каждого из вас есть своя свобода, которую я не только признаю, я ее люблю, потому что творчество должно быть радостным. А какая же радость в «концлагере»? И поэтому да, конечно. Но при одном условии — черное не становится в спектакле белым, белое не становится черным. Смысл, который заложен, не обессмысливается — всё то, что происходит, всё то, что поддерживается публично в нашем сегодняшнем театре, всё то, что раздувается, всё то, чему дают премию, на 80 процентов — это разрушение. Ну, как они относятся к нашей классике? Они относятся не то чтобы, как бы сказать, с неуважением, они относятся с ненавистью и презрением. Брать Чехова, чтобы сидели на завалинке люди в трусах? Ну, конечно, Чехов же об этом писал. Брать Достоевского, чтобы перевернуть вообще его смысл с ног на голову — это всё делается. Но это делается не бессознательно — это не отсутствие мастерства, нет. Я давно пришел к этому и студентов учу — искусство это не самоцель, ребята. Искусство — это ремесло, это инструмент. А топором можно вырубить люлечку для младенца, построить дом и убить старуху-процентщицу. Это — люди, которые убивают старух-процентщиц. Они убивают русскую культуру, они в принципе любую культуру убивают. Но надо сказать, что это не какие-то бескорыстные, так сказать, «черные вороны». Да нет, они себе денежки складывают в это время, они зарабатывают на этой славе и все время каким-то образом улучшают свое материальное положение. Поэтому, понимаете, здесь на самом деле проблемы нет, она настолько страшна, что ее никак...

К. Лаврентьева

— Но это же проблема культуры общества в целом.

В. Малягин

— Конечно.

К. Лаврентьева

— Это проблема. И есть ли у вас какие-то пути выхода из этого? Если бы вы могли написать тезисно статью об этом, что бы вы там написали?

В. Малягин

— Я вижу, к сожалению, пока только один недостаток — главный — нашего государства: наше государство, как в советское время, так и в постсоветское время, ну, я не жил еще раньше, я родился в 1952-м году, но все это время я вижу, что наше государство не понимало и не понимает важности культуры. Оно не понимает того, что культура — это оружие. Оно не понимает, кого надо поддерживать, а кого надо гасить или хотя бы изолировать. Да, занимайтесь своей разрушительной работой, но почему вы роете под здание культуры на наши деньги? Ведь понимаете, когда говорят: «О, выбил опять государственных денег, хорошо», — что значит государственных денег? У государства нет своих денег, у государства есть только наши деньги, собранные с честных налогоплательщиков, которые мы честно и добровольно отдаем, потому что мы знаем, что государство, как аппарат насилия, и здесь нельзя не согласиться с Владимиром Ильичем, оно должно существовать. Этот мир — не рай. Он не ад, конечно, но он имеет очень много адских черт. И от этих адских черт государство должно, обязано защищать своих законопослушных и нравственно здоровых граждан. Наше государство этого никак не может осознать до конца. Никак. И в этом главная беда нашего культурного состояния. Пример. Предыдущий министр культуры (про нынешнего ничего говорить не хочу, не знаю), предыдущий министр культуры объявил в какой-то момент: мы выходим из учредителей театральной премии «Золотая маска», мы не согласны с их какими-то установками. Но мы будем исправно давать деньги и даже увеличим деньги. А вот рядом — «Золотой витязь». Если в «Золотой маске» финансирование государственное, то есть мое, ваше, ваше, то есть у нас деньги отобраны — если там исчисляется сотнями миллионов, то в «Золотом витязе» несколькими миллионами. Я говорю так, потому что, во-первых, я в этом году получил за один сценарий статуэтку «Золотого витязя» первый раз в своей жизни. А сейчас, по дороге, пока я шел к вам, мне позвонил режиссер, который ставил мою инсценировку «Идиота» во Владимирском академическом театре и сообщил радостную весть, что нашему спектаклю дали серебряного «Витязя».

И. Цуканов

— Поздравляю.

В. Малягин

— Спасибо, это была очень приятная новость. Но дело в том, что почему такая разница в отношении к одним и другим? Вот это совершенно необъяснимо. То есть, точнее сказать, никто не сможет мне этого объяснить, потому что это объяснить невозможно. Вот здесь кроется — в отсутствии понимания высшими государственными людьми, в отсутствии понимания того, что культура — это оружие. Вы так уважаете Америку, ну, посмотрите, как она использует свою культуру, как она использует Голливуд. Если в Голливуде выпущен какой-то знаковый фильм, задумайся над этим. Это будет осуществляться в жизни. И это так и есть, то есть это натуральная фабрика пропаганды, фабрика агитации, фабрика чего угодно. И только мы заранее согласны со своей ролью — плестись в хвосте. Это, я считаю, это неуважение к собственной культуре. Но самое поразительное, что меня всегда удивляет: что же ты самого себя-то не уважаешь? У тебя что, нет никаких ценностей, которые отличают тебя от всего мира? Видимо, нет.

И. Цуканов

— Это «Вечер воскресенья» на радио «Вера». Напоминаем, что сегодня у нас в гостях Владимир Юрьевич Малягин — драматург, главный редактор издательства «Даниловский благовестник», преподаватель Литературного института имени Горького. Мы вернемся через несколько секунд в студию. Пожалуйста, не переключайтесь. 

К. Лаврентьева

— «Вечер воскресенья» на радио «Вера» продолжается, уважаемые радиослушатели. У нас в гостях Владимир Юрьевич Малягин — драматург, прозаик, сценарист, главный редактор издательства «Даниловский благовестник», член Издательского совета Русской Православной Церкви, преподаватель кафедры литературного мастерства Литературного института имени Горького. У микрофона мой коллега Игорь Цуканов и я, Кира Лаврентьева. В первой части программы мы говорили о творчестве Владимира Юрьевича, о культуре и ее кризисе. И тут у меня возник вопрос: получается, что если ты настроен по-христиански, если ты настроен патриотично, ты хочешь восстановить каким-то образом в меру своих сил культуру и внести ее частичку в общество, то получается, ты всегда будешь гоним? То есть ты правильно мыслишь — ты всегда гоним. Понятно, что «Царство Мое не от мира сего» — это понятно. Но это настолько сложно принять в наших нынешних реалиях, когда, казалось бы, всё разрешено — Церковь не гонима, свобода слова, мы можем сейчас сидеть на радио и открыто говорить о проблемах, тем не менее это не укладывается в голове, что при всей доступности, открытости и отсутствии каких-то откровенных занавесов, мы все равно продолжаем быть гонимы со своими правильными ценностями.

В. Малягин

— Кира, ну, я хочу вас, может быть, немножко успокоить и поддержать. Да, мы гонимы, это сто процентов. Но, понимаете, это не кем-то придумано — это в Евангелии сказано. А любое слово, сказанное в Евангелии, оно не просто непреложно. Но ведь в Евангелии есть и другие слова: «Не бойтесь, Я победил мир». И это тоже происходит со всеми нами, с теми, кто выбирает себе трудный путь, да, трудный путь. Но мы же понимаем, что легкий путь ведет вниз, трудный путь ведет в гору. А мы-то, в общем-то, всю свою жизнь стараемся, падая, падая, поскальзываясь, отворачиваясь, садясь, ложась, у каждого из христиан, у каждого из верующих людей церковных, я уверен просто, кого ни спроси, у всех были эти удивительные периоды, когда ты просто лежал и ничего не делал, и не было у тебя сил. А самое главное, не было желания, не было никакой воли хоть что-либо изменить. Но приходит момент — чуть-чуть что-то меняется, кто-то вдыхает в тебя что-то и ты понимаешь, что ты оживаешь. И так же и во всех этих перипетиях. Да, я сказал об одной стороне — да, действительно мы будем гонимы. Ну и что, что мы будем гонимы. Христос был гоним, а мы разве лучше Христа? Но при этом, Его помощь и Его поддержку ты ощущаешь, когда ты становишься верующим церковным человеком, ты ощущаешь это постоянно. Вот так же, как я вам рассказывал о том, что я лежал и понимал, что жить не стоит, что жизнь рухнула навсегда. И надо ее кончать просто. И вот только страх перед чем-то, перед чем-то бо́льшим, чем просто смерть, заставил меня обратиться с молитвой к Богу, и помощь пришла. Помощь всегда приходит, и тебе становится легче. И по этому облегчению ты понимаешь, что тебя слышат, тебе отвечают и тебя поддерживают. А это что значит? Это значит, тебя любят.

К. Лаврентьева

— А потом наступает следующая трудная минута, и ты как будто забываешь, что в прошлый раз помощь приходила, в прошлый раз тебя слышали, ответили. И ты опять думаешь, что и в этот раз точно никто не придет, никто не услышит. Это хождение по кругу.

В. Малягин

— Да, Кира. Это хождение по кругу, но, видимо, по спирали все-таки. Каждый раз чуть выше, и, может быть, на следующем этаже... Знаете, сейчас эти интересные общественные гаражи, в которые вот так по спирали заезжаешь, на каждый этаж...

К. Лаврентьева

— Парковки.

В. Малягин

— Да, парковки. От тебя нужно — от тебя нужно преодоление, от тебя нужно терпение какое-то. Но, в общем, без помощи Божьей, поддержка Божья, конечно, она дает силы жить.

К. Лаврентьева

— Но эта же тонкость души является отягощающим обстоятельством в светском мире.

В. Малягин

— Бесспорно. Помните, как говорил Флоренский, всё на дихотомии, вот все на противоречиях. Кстати говоря, это чисто драматургическое понятие: черное, здесь рядом белое, и они друг без друга существовать не могут. И ты так и живешь в этой дихотомии, в этом противоречии, в единстве противоречий. В единстве, потому что разруби пополам на черную и белую, и ничего — всё кончится. А вместе они существуют, борются внутри себя, притягиваются друг к другу и составляют единое целое. Это же тоже чудо Божье.

И. Цуканов

— Владимир Юрьевич, у меня был вопрос на эту тему. Я ваши цитаты повыписывал себе. Вы кого-то процитировали — запамятовал, кого, — что художник должен всегда идти против течения. Не то что должен, видимо, но если он художник, то он идет против течения. Вот сейчас против чего, на ваш взгляд, идут художники? Что в современном мире является тем течением, с которым невозможно согласиться и против которого творческий человек, тем более христианин, не может не пойти?

В. Малягин

— Я думаю, что именно течение этого потока... я уточню, что, да, я так говорю, иногда мне это приходит на ум. Во-первых, художник — одиночка, настоящий художник — одиночка, потому что ни в каком творческом коллективе, ни в какой творческой стае не создаются художественные произведения, не создается тот мир, который ты обязан, как писатель, как человек другого вида искусства, обязан создать. Они создаются в одиночестве, в тишине. Дело в том, что эти слова сказал Алексей Константинович Толстой в середине XIX века, и это стихотворение, по-моему, так и называется — «Против течения». И он говорит: а ты должен выстоять — дословно не помню — против течения. Но это вдохновляющее стихотворение, оно очень хорошее, он замечательный поэт. И поэтому, конечно же, это «против течения» и одиночество, оно, понимаете, несколько пугающе, на первый взгляд. Но потом, когда ты, например, если ты соприкоснулся с этим потоком, если ты погрузился в него, ты понимаешь, как ты задыхаешься, как тебе в нем душно. Это поток, который лишает тебя воздуха и лишает тебя того, что выше воздуха. А выше воздуха, мы с вами, как верующие люди, знаем, что. И поэтому эти слова остаются одним из моих девизов. Но я уже в свои годы, через год с небольшим мне будет 70, я уже не боюсь ничего. И поэтому, конечно, я понимаю, как тяжело молодым литераторам, когда столько ключевых позиций отдано в руки разрушителям. И понимаете, человек с чистыми, с какими-то добрыми намерениями, он попадает в лапы буквально. Либо же ты должен совсем уйти из этого мира литературного и театрального, либо же ты тогда должен с чем-то смириться. Но я скажу, что сейчас все-таки не так всё страшно. Конечно, это не 90-е годы и не 80-е годы. Хотя 90-е годы в смысле веры были не такими однозначными. В 90-е годы наш народ, я помню, как-то потянулся. И тут, я считаю, что церковные люди многое упустили. Понимаете, конечно, мы, как люди своего времени и своего общества, и священники наши были точно такими же, так сказать, нашей плоти и крови, нашего общества. И что больше всего заботило священников в 90-е годы, когда храмы начали отдавать десятками, сотнями и тысячами? — храм надо поднимать. И это классический из 90-х годов образ бати: здесь цемент, там доски, здесь надо найти рабочих. Все рабочие пьют, а те, кто не пьют, они уехали. И они говорят: «Да не, батя, мало денег». Вот это переживание роли прораба... А, может быть, надо было как-то.... Ну то есть, что значит: надо было? По-другому не могло быть. Но, конечно, 90-е годы — это момент раскрытия духовных врат и момент, я считаю, как это ни горько признать, момент определенных упущенных возможностей.

И. Цуканов

— А что упустили? Об этом часто говорят, об этом владыка Антоний Сурожский тоже говорил, что не сделали выводов правильных.

В. Малягин

— Я думаю, что упустили самое главное: упустили внимание, внимание к верующим людям и умение... Я думаю, самое главное, что не найден какой-то человеческий язык — язык, который бы понимали все, кто переступают порог храма хотя бы один раз. Потому что сколько мы историй знаем о том, как человек просто зашел в церковь и сказал: «Нет, с этими я ничего общего иметь не хочу». Это всё упущенные возможности, это упущенные души. И это, конечно, горько. Но это тоже наша история.

И. Цуканов

— Это «Вечер воскресенья» на радио «Вера». Я напоминаю, что сегодня у нас в гостях Владимир Юрьевич Малягин — драматург, сценарист, главный редактор издательства «Даниловский благовестник», член Издательского совета Русской Православной Церкви, преподаватель кафедры литературного мастерства в Литературном институте имени Горького. У микрофона моя коллега Кира Лаврентьева и я, Игорь Цуканов.

К. Лаврентьева

— Владимир Юрьевич, мне хотелось лично для себя, закрыть невозможно, но хотя бы подытожить тему авторов, литературного мастерства, писателей. Знаете, я училась в частном литературном вузе, у нас был ректором Леонид Бежин замечательный, посчастливилось мне взаимодействовать с ним и с талантливыми очень ребятами. И я сделала вывод, может быть, он неправильный, но всяком случае, я варилась в этой истории, в этой «кастрюльке», я сделала вывод, что самые талантливые ребята, которые писали самые талантливые рассказы, пьесы, новеллы, сценарии, всё, что угодно, это, знаете, пророки какие-то, но при этом пророки такие грустные, запутавшиеся совершенно в потоке информации и литературы. И, скорее всего, Православная Церковь и христианство для них что-то такое апокрифическое, что-то забытое, отложенное — и они мучаются, мечутся в этом во всем и кризисы их один за другим бьют. То есть, знаете, это такое юродство, только без явных ориентиров. То есть, знаете, они такие отображатели нашего времени, зеркалом нашего времени как раз были эти ребята. И поэтому, конечно, все равно грустно смотреть на то, как творческий человек, вроде как правильно настроенный, у которого есть правильная мораль в голове, но насколько ему сложно и насколько он мечется в нынешнем мире. Тут хочется сразу вспомнить, как наши бабушки говорили, что вот в советское время... Да, в советское время было много проблем, но хотя бы там была какая-то идеология. Сейчас идеологии нет вообще никакой. И это хаос, тревога, паника и полный раздрай душевный. И хочется спросить у вас, глядя на студентов, глядя на молодых людей, вы же понимаете прекрасно, наверняка, о чем я говорю: удается ли вам с ними найти такой контакт, чтобы они не воспринимали ваши слова, как мораль, которую уже надоело слушать, которую уже и мама и папа говорят, это скучно, надо новое искать? Удается ли дать им новизну? Ту новизну, о которой как раз мы с вами сейчас говорим.

В. Малягин

— Кирочка, если можно, я свой ответ на две части разделю. Вторая часть не менее интересная. Дело в том, что я никакой проповеди христианской и никакой пропагандой христианских ценностей на своих семинарах не занимаюсь. И это принципиальная для меня вещь. Я подвожу их к правильному взгляду на жизнь через технологию. Какую технологию? Через технологию мастерства, через ремесло. Когда они овладевают основами литературного драматургического мастерства, они уже приближаются к некоему канону, потому что любой канон — это божественное установление, любой канон. Красота — это проявление красоты высшего мира, отражение его в нашем мире. И поэтому, мне кажется, у меня в этом году очень интересный первый курс пришел, я их еще ни разу вживую не видел, потому что мы их принимали заочно, через камеру. И они сейчас у меня третий месяц учатся. Есть очень интересные ребята. Но я не считаю, что я должен их как-то... Они придут к чему-то. Они придут. Знаете, есть еще интересное явление — в Издательском совете есть удивительный проект, он называется «Лето Господне». Это литературный конкурс для детей — не молодежи, а детей, 6-й, 7-й, 8-й, 9-й, 10-й и 11-й классы. Я там тоже участвую в качестве члена жюри. И что я хочу сказать об этом, вот особенно в этом году. Я читал и я понимал, что в нашем обществе зреет, если еще не созрело, новое поколение — это поколение детей, которые уже выросли в православных христианских семьях, потому что их родители пришли в конце 80-х, в 90-е годы, а они народились в двухтысячных годах. И теперь они подросли, кому-то 14, кому-то 17 лет, но у них та самая идеология... Конечно, мне не очень приятно называть веру идеологией, но ведь идеология — это система идей. И в христианстве она тоже есть. Она — как часть его, как одна из граней, потому что главное, конечно, это твоя вера, бесспорно. Но, вы знаете, я писал одно из предисловий, сейчас вышел только что сборник очень большой их работ за три года. И когда я обдумывал это предисловие, передумывал заново и перечитывал их тексты, я понял, что это новое слово приближается. Вы знаете, оно приближается, и оно может быть ими сказано. И мне это так интересно, потому что когда я читаю кого-то из XIX века: да вот же — новое слово, то я всегда как-то скептически относился к этому. И вдруг я увидел и ощутил, что правда — это поколение ребят, которым сейчас совсем немного лет, они могут принести новое слово, которого до этого в литературе и в культуре не было. И это удивительно.

К. Лаврентьева

— Как главный редактор «Даниловского благовестника», вы можете назвать темы, которые сейчас наиболее актуальны для православных читателей?

И. Цуканов

— И учитывая то, что вы сказали о языке, что язык в 90-е годы и сейчас тоже остается некоторым камнем преткновения для многих людей, которые пришли бы в церковь, но у них нет общего языка с церковными людьми.

В. Малягин

— Язык... Я не думаю, что язык найден. А что касается конкретно нашего издательства, и большинства издательств, все православные книгоиздательства, кроме нескольких, переживают сейчас очень тяжелые времена. Буквально несколько новых книжек в год — такого не было никогда. И вот выстоять в этом как-то, выжить, это, конечно, большая проблема. А что касается тем, которые, я считаю наиболее важными. Вы знаете, это во всех видах, во всех гранях, во всех смыслах — это все равно катехизация, то есть постепенное спокойное духовное просвещение. И, видимо, в силу того, что поколения новые рождаются и подрастают, я думаю, что это будет актуально всегда.

И. Цуканов

— Но катехизация — тут тоже очень важно, каким языком.

В. Малягин

— Конечно. Когда ты читаешь очень философичные, очень сильные сочинения владыки Антония Сурожского или отца Александра Шмемана. Одна из моих любимых книг — это «Дневники» отца Александра Шмемана. Иногда бывает такое, что ты ничего не хочешь читать. Тогда я достаю этот толстенный том, ложусь, потому что сидя его очень трудно держать в руках и начинаю читать. И у меня наступает отдохновение и вдохновение тоже. Но это же катехизация. Ведь катехизация в сущности что такое? Приведение и удержание меня, — грешного, распадающегося, расползающегося человека, который не может удержать свою душу без посторонней помощи, — вот это удержание меня в этих границах, в границах человечности. Я его читаю, он писал свои «Дневники» 40 лет назад, я читаю его и у меня наступает не то что даже успокоение, у меня наступает такое удивительное состояние, когда я думаю: надо же, как я рад, что я смотрю на столько духовных вещей так же, как эти великие люди. Владыка Антоний, отец Александр, отец Серафим (Роуз) — их много, их очень много. Наши священники, которые оставили много... И поэтому я думаю, Игорь, что вот этот момент этого распадания и собирания одновременно, он всегда происходит. И катехизация не в том, чтобы рассказать, куда свечку ставить, хотя и в том тоже. Когда мы со Шкатовым издавали три наших книги «Повести об Алеше», то задача была такая: надо, чтобы первое было — исповедь. А ты художественную детскую повесть пишешь, но ты должен всё рассказать о том, как подготовиться к первой исповеди. Очень смешно, когда книга вышла, она несколько изданий в «Отчем доме» выдержала, и когда потом писали письма мамочки: «Как хорошо, что вы издали такую книгу. Знаете, читая ее своему сыну или своей дочери, я наконец услышала ответы на те вопросы, которые сама в храме стеснялась задать». Мы подумали, что это, конечно, здорово получилось, очень хорошее совпадение. Правда, эту задачу мы как раз и ставили перед собой, чтобы научить тебя, которая стесняется, но которая тянется, чтобы без всяких стрессов и каких-то для тебя неприятных чувств научить тебя простым вещам: да, как войти, как купить и поставить свечку. И поэтому и это нужно — катехизация. Я считаю, что катехизация в широком смысле — это удержание мира в Божественной истине.

К. Лаврентьева

— Спасибо огромное.

И. Цуканов

— Владимир Юрьевич, большое спасибо за разговор. Я очень рад, что он завершился на такой ноте — оптимистичной и очень важной. И, действительно, это был разговор, который ровно о том, о чем наша программа: христианин в обществе. Спасибо вам за разговор и спасибо за всё, что вы делаете. Наверное, мы с Кирой можем вам пожелать, чтобы этот момент узнавания каких-то своих самых сокровенных мыслей в чьем-то творчестве, чтобы он случался как можно чаще.

В. Малягин

— Спасибо большое.

К. Лаврентьева

— Вы очень много для этого делаете, чтобы это случалось. Огромное спасибо.

В. Малягин

— Спасибо.

К. Лаврентьева

— До свидания.