«Границы дозволенного». Протоиерей Александр Никольский

Гостем программы «Семейный час» у нас в гостях был настоятель храма Трех святителей в Раменках протоиерей Александр Никольский.

Разговор шел о том, как научить детей понимать границы дозволенного и сохранять их в современном мире.

---

А. Леонтьева

— «Семейный час» на Радио ВЕРА, с вами Анна Леонтьева. У нас в гостях настоятель храма Трёх святителей в Раменках протоиерей Александр Никольский. Добрый вечер, отец Александр.

о. Александр

— Добрый вечер.

А. Леонтьева

— Сегодня у нас тема, как точно заметил отец Александр, наверное, не очень популярная в современном мире: «Где найти границы для наших детей, как их обозначить между строгостью и попустительством, между вседозволенностью и всё-таки формированием личности ребёнка, самостоятельности и прочее». Отец Александр, вот вы сказали, что она непопулярная, а почему вы считаете, что это не очень сейчас звучит?

о. Александр

— Вы знаете, сейчас, как мне кажется, распространено такое мнение, что вот ребёнку надо развиваться, и не надо ему никаких вообще ограничений делать, вот пусть что хочет, то и делает. И любое его ограничение — про физическое наказание я не говорю, это просто будет обморок сразу и записывание меня в фашисты, — но даже просто какие-то ограничения психологического характера — это насилие над личностью, это делать нельзя.

А. Леонтьева

— Надо ему всё объяснять, каждый шаг.

о. Александр

— Даже если родитель не согласен, он должен смириться, и пусть ребенок делает так, как он хочет, он личность, и неважно, что ему не 25 лет и даже не 15, а 5 лет. И вот как в эту вселенную (а человек — это вселенная, и, кстати, в православии тоже так звучит) вторгаться своими грязными руками с этим насилием взрослым? Здесь люди забывают, что вот это было бы, возможно, идеально в Царствии Небесном: да, личность, творение Божие, безгрешное, но — творческое, как Сам Творец. Он же — образ и подобие Божие, значит, он тоже творческая личность, и вот он развивается, как ему Бог на душу положил, во взаимодействии, в любви — в этой ситуации, наверное, было бы идеально. Но тут есть одно «но» в наших реальных условиях на этой земле —то, что человек имеет грешную роду, и дети — не исключение; и его душа, отягощённая грехом в любом возрасте, кстати говоря, от момента рождения, может начать творить не в ту сторону, в ад. Она будет творить в своей душе не рай, а ад, последствием чего будет печаль не только для окружающих, а для самого человека. К сожалению, в современном состоянии жизни, из которой христианство во многом ушло, нет понятия греховности человека. Отсюда современное понятие толерантности: можно всё. Если ты меня не убиваешь, то делай, что хочешь. Меня в свое время поразило, что лозунг сатанистов: «Делай, что хочешь».

А. Леонтьева

— А, вот так?

о. Александр

— Да — «Делай, что хочешь». Поэтому вот это понятие греховности человека ушло, человек нормален во всех своих проявлениях. Отсюда у нас вот это, когда люди даже пытаются есть корм для животных. Не знаю, сколько он полезен для ребёнка, но скармливают. Во всяком случае, родители сильно экономят на питании, корм подешевле будет, там обычно субпродукты для кошечек и собачек, не вырезка. Такое явление, как квадроберы, — это крайности, конечно. Хотя в Канаде три-четыре человека в каждом классе проходят трансгендерный переход в школе.

А. Леонтьева

— Да, но мы ещё, слава богу, в рамках нашей культуры мы всё ещё говорим, что это крайности, потому что мы знаем, что во многих странах это реальность, когда ребёнку предлагают, мальчиком ему быть или девочкой.

о. Александр

— Люди отвергли понятие греха, а грех, ведь это отрицательное, а положительное — это добро, то есть фактически, отвергнув понятие греха, мы отвергли понятие добра, понимаете? Нет чёрного и белого — есть серое, смешение добра и зла. Мне вот современные люди часто говорят: «добро относительно и зло относительно».

А. Леонтьева

— Отец Александр, напомните нашим радиослушателям, какой возраст у ваших детей?

о. Александр

— Младшему — 12 лет, старшему — 28 лет, а всего десять детей. Сейчас у меня ещё приёмный из детдома, ему 8 лет.

А. Леонтьева

— Хороший спектр. Ну вот, отец Александр, если начинать сначала, вы говорите, одно дело в 5 лет, другое дело в 25 лет: всё-таки больно смотреть на мамочек или папочек, которые шипят на ребёнка: «Делай, как я сказал!» Это же такая тоже крайность не очень приятная.

о. Александр

— Нет, но мы говорим о воспитании. Вот то, что вы привели — это гневливость, к сожалению, свойственная многим родителям.

А. Леонтьева

— Ну, у них нет времени, им надо, чтобы ребёнок быстро сделал то, что они хотят.

о. Александр

— Да, поэтому они гневаются. А гнев — это грех, это злоба. Злобой ребёнка не воспитаешь точно, проверено многими поколениями, и современными тоже. Вот это агрессивное насилие. Я вам расскажу случай: одна девочка (из православной семьи, кстати говоря) стала воровать телефоны сотовые. У неё не было, и она стала воровать их в школе.

А. Леонтьева

— Это сколько ей было лет? Просто в каком-то возрасте дети особенно подвержены клептомании.

о. Александр

— Лет 12, наверное, было. Поскольку там камера, и она не какой-то специалист-уголовник, её, конечно, вычислили мгновенно. Ну и там директор школы говорил, пугал её уголовным будущим, и родители пытались говорить, но стремление, тяга к этим телефонам была сильнее. Ну, мы знаем, что грех — это вещь очень сильная, ты можешь всё понимать, но всё равно не справляться. Даже взрослому человеку, всё понимающему, с силой воли бывает очень трудно, а тут ребёнок, только-только входящий в подростковый возраст. Ну и папа сделал сильный ход — он её вылупил ремнём, спокойно объяснив, за что и почему. Без гнева, просто такое, знаете, хирургическое действие произвёл, один раз. Конечно, это не было такое, до кровавых полосок, но всё равно ощутимо, несколько ударов ремешком — и сразу всё отрезало. Девочке сейчас уже лет 15-16, у неё всё хорошо в этом плане.

А. Леонтьева

— Как говорят в этих случаях: «всё индивидуально», да?

о. Александр

— Да, всё индивидуально. Вот у меня, например, есть одна дочка, и если я бы это с ней сделал, я бы её потерял. То есть это испорченные отношения на всю жизнь. Поэтому я, когда это рассказываю, не думаю, что сейчас сразу в магазинах будет дефицит ремней. (смеются) Одного надо погладить по головке, сказать: «Ты будешь хорошим мальчиком, да?» (или девочкой). А с другим так не получится. Всё это очень индивидуально. Но тем не менее надо помочь ребёнку справиться со своим злом, вот так звучит.

А. Леонтьева

— Дорогие радиослушатели, после того, что мы сейчас обсуждаем, не пытайтесь сразу следовать за родителем, отлупившим ребёнка — всё, как отец Александр сказал, индивидуально, и вы только своим сердцем и по своим взаимоотношениям с ребёнком можете понять, какой к нему подход. Я тоже расскажу, пока мы не ушли от этой детской клептомании, такой интересный случай из жизни, когда дочке было лет шесть. Мы пошли в гости к очень известному писателю, всемирно известному, очень состоятельному. И вот мы гостили у них, у него пятеро детей, у нас трое, они все перемешались, а у нас уже как-то и беседа иссякла, но дети так здорово играли, что писатель сказал (ну так, в шутку, конечно), что стоит друг друга потерпеть, чтобы дети немножко поиграли. И вот наши дети были в полном восторге, потому что это была многокомнатная такая квартира, и одна из комнат была посвящена куклам, там были куклы от размера человеческий рост до каких-то крошечек, с полмизинца величиной. Ну, представляете, наши дети такого никогда не видели, поэтому они жадно рассматривали этих кукол. Кто-то плясал, кто-то разговаривал из этих кукол, кто-то буквально как «подкованная блоха» была, такая маленькая, и на них были при этом курточки, шапочки и вот всё-всё-всё. Мы закончили вечер, очень дружески попрощались с прицелом, что как-то будем дружить с этой семьёй. Я на следующее утро получаю звонок и очень холодным голосом мать семейства говорит мне: «У нас пропали две куклы, самые маленькие». У меня холодеет сердце, и я говорю: «Точно пропали?» Она говорит: «Точно. Это очень дорогие нам куклы, с них мы начали нашу коллекцию. Каждая стоит тысячу долларов». Я с трудом дожидаюсь дочь, когда она вернётся домой. Говорю: «Дашенька, ты не брала куклу?» Она говорит: «Нет» и уходит в свою комнату. А я не знаю, что делать, когда человек сказал «нет» и нет доказательства, что он своровал, а это был как раз период, когда что-то такое наблюдалось: что-то возьмёт, потом вернёт. И я так в растерянности сижу, и вдруг из комнаты выходит дочь в полном глубочайшем раскаянии, падает мне на грудь и говорит: «Мама, я так крала, так крала!» И первый раз, кстати, вот прямо чётко она сказала букву «Р» в порыве чувств. Дальше происходит следующая история: я говорю: «Доченька, главное, сейчас надо найти этих кукол». Она говорит: «Мама, я подарила одну куклу девочке из детского сада. У неё никогда не было таких кукол. Она, когда увидела эту куклу, так расплакалась, ей так захотелось...» Я звоню родителям девочки, говорю, мол, так и так, надо срочно эту куклу добыть, я куплю ей всё, что хотите, любой подарок. И вот мы кое-как собираем этих кукол, у одной, по-моему, не хватало башмачка, куда-то он потерялся в процессе. Я еду с Дашей к писателю, и меня встречает всё семейство, они так вот построились у выхода, смотрят холодно. Я понимаю, что отношений больше у наших семей не будет. Мы с Дашкой с позором проходим сквозь этот ряд и кладём этих кукол, да ещё и я понимаю, что у одной куклы нет башмачка... В общем, такая история, которая, с одной стороны, для дочери была очень серьёзным испытанием, потому что вот это прохождение сквозь ряды позорные очень сильно подействовало. С другой стороны, я не могла не оценить её великодушие, поскольку одна кукла всё-таки была подарена бедной девочке.

о. Александр

— Да, у детей это, к сожалению, не бывает, такая греховность, но что греха таить, откуда она у них? От нас, родителей. Больше неоткуда.

А. Леонтьева

— Так вы же сказали, от Адама и Евы.

о. Александр

— От Адама и Евы когда-то, но потом-то не напрямую же. Они же не дети Адама и Евы напрямую, они опосредованы через нас.

А. Леонтьева

— То есть они не родятся лукавыми, они такими становятся в процессе общения с родителями?

о. Александр

— Нет, они получают уже наследственность такую — природу, склонную к греху, скажем так. Не факт, что все у них грехи будут в максимальном развитии, естественно, у каждого своё, но вот склонную ко греху природу они получают. Любой нарколог скажет, что дети алкоголиков склонны к алкоголизму. Не факт, что он гарантированно станет алкоголиком, но, если он пойдёт по этому пути, у него больше шансов быстрее стать алкоголиком, чем у человека без отягощённой наследственности.

А. Леонтьева

То есть у него модель поведения уже такая?

о. Александр

— И это, и ещё что-то, наверное, в духовной сфере, ведь в Библии говорится, что грех передаётся в поколениях.

А. Леонтьева

— Вы говорите про алкоголиков и наркозависимых просто потому, что это самые яркие, крайние проявления, просто это видно, да?

о. Александр

— Это видно, да, ясно. А так — любой грех. И я на своих детях смотрю, как проявления внутренней и внешней жизни моей личности сходны просто вот один к одному, даже по возрасту: то, что я делал в 12 лет, и они делают в 12 лет. И у Оли, моей супруги, то же самое. И даже так смотришь: ну да, я это делал. Ну, такие вещи, которые, может быть, не у всех, а особенности, которые были мне присущи.

А. Леонтьева

— Поэтому вы можете понять и простить эти моменты?

о. Александр

— Да. Но я особенно стал прощать после того, как 16 лет был тюремным священником, вот после этого всем всё прощаю, потому что я такое слушал, когда люди рассказывали, как они там 20 лет получили срока, за какие дела.

А. Леонтьева

— Прощаете, потому что вы поняли, что тут ещё ничего?

о. Александр

— Нет, потому что это тоже люди, заблудившиеся люди, делавшие ужасные вещи. Там один выходил, срок кончился, он за убийство сидел. Смотрю — он грустный. Спрашиваю: «Слушай, а ты чего грустный? Освобождаешься же». А он говорит: «Я боюсь опять убить и сюда попасть». То есть у них убийство — это их навык. У кого — вино, у кого — гнев, у кого ещё что-то, а у кого — убийство, когда человек шесть убил уже за свою жизнь, и не на войне, а просто вот по уголовным всяким мотивам.

А. Леонтьева

— Батюшка, но это травма или это болезнь психическая, что это?

о. Александр

— Это грех. Крайняя степень греха. Чем страшен грех? Что человек от греха очень часто получает удовольствие. И когда ему говоришь, что надо это бросить, он говорит: «Нет, это хорошо».

А. Леонтьева

— Знаете, в какую сторону хотела повернуть нашу беседу: поскольку мы говорили о такой крайности, как алкоголезависимые, наркозависимые люди, мы знаем, что всё-таки рядом с зависимыми людьми чаще всего находятся созависимые, и очень часто это гиперконтролирующие родители. Это то, что я знаю про зависимых, сталкивалась с этой проблемой — не у себя, но знаю тему, что называется. И вот эти гиперконтролирующие, которые хотят всё контролировать, это другая крайность. Я вот написала книжку про депрессию подростков, очень много её переиздают, много по ней писем, а кому-то разрешаю позвонить и поговорить. Вот мама рассказывает мне, что у девочки протестное поведение, ей 13 лет, она попробовала пиво, выкурила сигарету. И мама со мной разговаривает, а я понимаю, что она-то как раз очень хорошо всё держит в руках, но чем крепче она держит всё в руках, тем сильнее сопротивление. Вот этот аспект, как вы сталкивались с ним?

о. Александр

— Я считаю, что ребёнку надо адекватно его возрасту давать свободу, свободу самовыражения и всё остальное. Только эта свобода должна быть ответственной. Допустим, поиграл в игрушки — надо игрушку брать. Не папа и мама, когда: «а, мне быстрее, не буду с ним буду спорить, пять минут и убрала» — нет. Надо, чтобы ребёнок поиграл и понёс последствия своих действий, то есть игрушки надо собрать. Вот это в маленьком возрасте, совсем маленьком. Где-то лет с шести-семи он должен помогать убирать кухню. Постарше, лет в 14-15, можно пойти разносить еду в какие-то фирмы, курьерами поработать. У меня были такие прецеденты. В чём частая проблема для родителей? Это известная проблема — инфантилизм детей. А кто воспитывает инфантилизм детей? Сами родители. Потом они, конечно, уже думают, почему это ты в 30 лет всё там соску сосёшь, образно говоря, и начинают возмущаться. Но они сами его так воспитали. Они сами эту соску всё время ему в рот совали и говорили: «Давай соси, не отвлекайся». Поэтому и желания надо ограничивать, и финансово даже — вот денег нет. Нет денег. А потом у него возникает желание эти деньги подзаработать честным путём, и ты ему предоставляешь такую возможность. Конечно, это определённый риск, как вот моя дочка бегала по стройкам с этим ящиком, разносила, в том числе и рабочим-мигрантам — там же кто закажет, тот закажет, не выбирают.

А. Леонтьева

— Не страшно вам было?

о. Александр

— Ну, немножко страшновато было.

А. Леонтьева

— Но вы не контролировали этот процесс?

о. Александр

— Я за ней, конечно, не бегал, за углом не прятался. Понимаете, она не хотела учиться, пошла в эти разносчики. А её старшая сестра, которую она очень любит и уважает, в это время была уже переводчиком на футбольном нашем фестивале, и в результате там была разница в разы количества денег заработанных. Ну, и одна, то лето было жаркое — под кондиционерами, встречает иностранные делегации, а другая, значит, бегает, да ещё там у неё все время штрафы приходили, потому что она на 5 минут не успела и тут же 500 рублей штраф. Там всё очень жёстко, надо было в буквальном смысле бегать. И она всё поняла. Она жизнью познала, почему надо получать образование. У неё все эти вопросы: «зачем мне надо учиться?» отпали. Как часто иногда у подростков этого возраста, лет в 14, бывает: «зачем надо учиться? И так люди зарабатывают деньги».

А. Леонтьева

— Вот это очень важную вещь, вы рассказываете, об этом тоже хотела поговорить. Это называется поступок-последствие, и зачастую мы от наших детей пытаемся как-то разъединить вот эти два момента.

о. Александр

— Да — из соображений милосердия и как бы «любви».

А. Леонтьева

— Продолжается «Семейный час» на Радио ВЕРА, с вами Анна Леонтьева. У нас в гостях настоятель храма Трёх святителей в Раменках протоиерей Александр Никольский. В первой части программы мы подошли к такой важной теме воспитания детей, как поступок-последствие. И вот я рассказала про маму и девочку с этим протестным поведением, и девочка постоянно переводится в новые какие-то учебные заведения, где вот ей будет лучше — она этого не хочет и от этого ещё больше ожесточается. Но мама очень боится, чтобы девочка не выпила, например, пиво или не покурила в общественном месте и её заберут в полицию или что-то такое. Я не знаю, какое наказание за это, но точно куда-то на время могут забрать. И таким образом девочка как бы контролируется, но последствия своих поступков не может увидеть и не может почувствовать.

о. Александр

— Конечно. Поэтому у неё возникает ситуация, когда вся её ненависть, такая детская, чистая, выливается на маму, что мама мешает ей жить. Она не понимает, что мама это по любви делает, пытается оградить её и что у мамы есть жизненный опыт, она понимает, что может быть при такой жизни, какие последствия, а у девочки жизненного опыта нет, и вот надо ей этот опыт дозированно дать. Понятно, это не то что: «хочешь наркотики — я тебе куплю, попробуешь». Не об этом идёт речь, но дозированно дать: вот ты захотела, ты это сделала. Кстати, я считаю, что очень хорошо для детей туристические походы или крестный ход и вообще спортивные секции, когда понимаешь, что ты что-то делаешь и тебе будет обязательно ответка — в боксе это в буквальном смысле слова, или на самбо. То есть ребенок должен не в вате расти, а трудиться, и в спортивной секции тоже труд тяжелый часто бывает. Вот этот труд — это как раз нормальное дозированное положительное самовыражение. И тогда, конечно, если папа видит, что сынок приходит после какого-то соревнования по боксу и у него разбитый нос, синяки и всё такое, или какие-то ещё вещи, и в футболе всякие травмы бывают, но ребёнок делает и получает последствия, то есть он в реальной жизни живёт. Побежал, упал, сломал ногу или ушиб ногу — это последствия. И труд. Я за трудовое воспитание, чтобы дети трудились. Во-первых, это вам легче будет, чисто в бытовом плане, особенно когда детей много. А во-вторых, это формирование личности, то есть он делает реальное дело, хотя и не очень ему интересное, я понимаю. Вот, например, у меня десятый ребёнок, родной который, он с синдромом Дауна. Конечно, там свои определённые проблемы, плюсы и минусы. Вот она должна убрать игрушки, а она не хочет. А у неё характер — ого-го. То есть при всём этом характер у неё наш, семейный — такой, знаете, со стержнем. Главное, чтобы в нужную сторону стержень шёл. Она говорит: «Нет!» Я говорю: «Ну, хорошо. Сейчас я собираю игрушки, раз тебе не нужны, и отдам Весте (нашей собаке)». Она знает, что Веста их буквально за час все разорвёт, были прецеденты. Думает и начинает собирать. Вот последствие и поступок, даже на таком уровне, совсем примитивном. Поэтому, если коротко: надо зло отсекать, а добро развивать. Добро развивается не путём вот этого обложения ватой, а чтобы человек творчески трудился. Вообще в идеале в спортивные секции ходить лучше с детьми самим. Не всегда это возможно, конечно. И в походы тоже, мы вот ходим на Великорецкий крестный ход, в плане чисто физическом это 35 километров в день — достаточно много, притом по пересечённой местности, ливень-не ливень, ты всё равно идёшь. И, конечно, это формирует личность: и приключения, и трудности, там всё это есть. Помню, шли как-то с детьми, они были среднего школьного возраста, в 5-м классе примерно был Димка и в 8-м — Марфа. Идёт ливень, целый день, просто стеною. Мы даже не можем присесть, потому что — ну, а какой смысл: ты садишься в лужу и на тебя сверху льёт. И мы шли целый день, все 35 километров шли непрерывно, мокрые. Кстати, надо ещё идти, чтобы не замёрзнуть, иначе, как встаёшь, ты сразу замерзаешь, ты же мокрый весь насквозь. Вот мы шли, шли, шли, ещё там грязь и надо было не сломать ногу, потому что по грязи идёшь, скользишь. А там же человек 30-40 тысяч идёт, поэтому, когда ты идёшь в серединке, там уже разбитые все дороги, грязь по щиколотку. А мы с группой шли наших прихожан, и Димка говорит: «Папа, народ унывает — пора молиться». (смеются)

А. Леонтьева

— Классно!

о. Александр

— Мне тоже понравилось. А ребёнку было лет восемь-девять. И молитвы пели. Поэтому, понимаете, когда человек проходит такие испытания, и лучше с семьёй, чтобы он видел, что не то что папа его куда-то кинул, а сам у телевизора сидит.

А. Леонтьева

— Да, кстати, вот ошибка этой бедной мамочки, о которой я уже упоминала, что вот девочка-то в одиночестве проходит все эти испытания.

о. Александр

— Конечно, надо их вместе пройти. Она — подросток, у неё не растрачена энергия. Ну, вспомните, когда мы были подростки, вот я мог две ночи не спать и ещё куда-то пойти потом, потому что молодой организм. И вот куда эту энергию, когда: «это нельзя, это не смей»? Ну, конечно, у неё взрыв, и объект этого взрыва — родитель, потому что он жить не даёт. Хочу жить, а он мне жить не даёт. А тут в нужной форме, даже, может быть, экстремальной, как вот я рассказываю, хочешь жить — живи, дорогой! — только в нужную сторону. Не чтобы он вырос и нашёл себе эту жизнь, от которой ему и нам будет очень плохо: какая-нибудь выпивка на улице или ещё что-то такое — в общем, от чего пытались оградить, он всё это и получил. А иногда нужен и экстрим, преодоление себя, трудности, опасности, всё, что мы любим. Только это не в фильмах американских: бах-бах-бах, постреляли, всё нормально, в конце свадьба — а в реальности. И ты понимаешь: да, жить, на самом деле, это не так просто, это труд, это опасности, и действительно, тебе от этого больно.

А. Леонтьева

— Знаете, я работала много лет в лагере (сейчас его не существует, поэтому не буду о нём подробно рассказывать). И там концепт был такой, что дети за две недели, которые длится смена, у них кафедры, и они делают некие проекты.

о. Александр

— Кстати, есть такое сейчас где-то в Крыму.

А. Леонтьева

— Я думаю, их много, таких лагерей. Вот я, в частности, работала в Болгарии. И такое наблюдалось: дети приезжают, и они все в этих смартфонах. айфонах, и некоторые не сразу могут расшевелиться и не понимают, зачем движуха такая идёт, зачем люди бегают, снимают какие-то фильмы, какие-то пишут статьи, чему-то учатся, шьют кукол и так далее. И вот они такие всю смену смотрят, а в конце смены — презентация, и те проекты, которые сделаны, закончены, им аплодируют, за них дают там смешные какие-то подарки, но это даже не суть. Суть в том, что это такое народное признание, ребёнок пожинает плоды своей деятельности за эти две недели. И дети, которые ничего не делали, говорят: «А можно мы ещё на одну смену останемся?»

о. Александр

— До них дошло.

А. Леонтьева

— Да, потому что им тоже хочется, чтобы им поаплодировали. Мне кажется, это не тщеславие какое-то, а это просто признание.

о. Александр

-Признание, да. Хвалить иногда даже взрослых можно, когда унывает человек и так далее. А у ребёнка-то это так: «Крошка-сын к отцу пришел и спросила кроха: «Что такое хорошо и что такое плохо?» И надо же сказать: «Вот ты здесь — молодец, а здесь, извини, я тебя накажу, если будешь ещё такое делать». Вот когда у меня появился ребёнок из детдома, а я, честно говоря, был такой тщеславный, гордый папа: ну что я там о детях не понимаю, у меня десять разных, вплоть до ментального инвалида. Мне там психологи пытались объяснить, говорили: «Батюшка, они другие, вы не знаете их». А я думаю: «Да ладно, ладно... Это у вас там один-два, а у меня-то... Я тут профессор кислых щей». И вот он у меня появился. И видно было, как он прямо экспериментирует: что можно, а что нельзя, притом так очень по-взрослому. Знаете, когда какие-то эксперименты ставят психологические, всё серьёзно. И он по-взрослому, хотя ему было пять с половиной лет, смотрит границы. Мы очень любим говорить сейчас о границах своей личности: вот мои границы, не трогайте, вы сейчас их перешли.

А. Леонтьева

— Границы на замке.

о. Александр

— Да, вот моя граница в десяти километрах от меня, так что попробуйте только, подойдите. А вот ребёнку тоже эти границы надо ставить, только он сам себе ставить не может. Кстати, взрослые иногда такие ставят границы, что потом думаешь: Господи, ты вообще где живёшь? Ребенку надо, чтобы родители поставили границы. И вот этот мой приёмный ребёнок (кстати, в соответствующей литературе это описано, я говорю общие вещи, на самом деле) узнает, что можно, что нельзя. Вот я здесь такое делаю, и смотрит: а что будет? А иногда он прямо говорил: «А что мне будет?» Так что, знаете, надо детям ставить границы, чтобы они понимали, где хорошо, а где плохо. У них нет такого опыта.

А. Леонтьева

— Отец Александр, вот про приёмного ребёнка я вопросы как раз на последнюю четверть нашей беседы заготовила. Во-первых, конечно, я не могу вас не спросить: у вас десять детей — зачем?

о. Александр

— А матушке хотелось приёмного. Как я теперь понимаю уже, после двух с половиной лет, это особый подвиг, тут никакой романтики нет. Труд-труд-труд.

А. Леонтьева

— Романтики много в мыслях бывает, что «вот, у нас будет приёмный ребёнок, мы возьмём какого-нибудь чудесного мальчика и девочку...»

о. Александр

— Да, но я уже знал, что мы чудесного не возьмём. Всё-таки одно дело — это теоретические рассуждения, а когда там наследственность: папа за наркотики сидит, мама лишена родительских прав за асоциальное поведение. Ну, и детский дом тоже, знаете, не санаторий.

А. Леонтьева

— Да-да, уже отпечатался за пять с половиной лет.

о. Александр

— Ещё ему повезло, что он был доме ребёнка, который перед детским домом от рождения: у него ДЦП небольшой, поэтому тянули с передачей. Так они года в четыре, по-моему, передают уже, а инвалидов — позже. А в детском доме было бы, наверное, ещё хуже на порядок.

А. Леонтьева

— Я хотела спросить, ещё: это же приёмный ребёнок, вот сложно ли ему ставить границы?

о. Александр

— А разницы никакой нет. Ты его любишь — значит, ты должен его воспитывать. Иначе зачем ты его взял? Он каким-нибудь там бандитом без тебя прекрасно бы вырос, для этого ты не нужен. А нужен ты для того, чтобы он как раз вырос бы нормальным человеком, социализированным и так далее. Здоровье физическое ему подправить, по возможности, а главное — психологическое здоровье, духовное здоровье. Необходимо воспитание. Конечно, нам очень помогли дети наши, потому что многодетная семья — это, жёсткая структура, там по-другому не получится. Дисциплина и взаимные отношения такие, знаете: это маму можно разжалобить, «я не хочу», а попробуй старшую сестру разжалобить — даже пытаться не будут, знают, что бесполезно.

А. Леонтьева

— Я даже с тремя детьми знаю, что это такое.

о. Александр

— У меня вообще было в семье, моя старшая сестра на восемь лет старше меня, нас двое было, и мама говорила: «Люда, скажи Саше», когда не справлялась со мной.

А. Леонтьева

— Да, да, знакомо.

о. Александр

— Так вот, дети очень помогли его структурировать, и сейчас он уже нормальный ребёнок. Он более послушный, чем некоторые дети в обычных семьях. Я говорю ему: «Ярослав, иди туда» — и он идёт. Другому ребёнку можно сказать также, но он может никак не отреагировать. Мы добились от него адекватности, и сейчас он уже похож на обычного ребёнка, через два с половиной года. Но это не наша заслуга, а заслуга наших детей, которым тоже всё объясняли — на своём языке детском, в том числе и с мерой физического воздействия, когда необходимо было — мальчикам. То есть надо понимать, что это ребёнок, который требует намного большего труда. Нас и в детский сад вызывали много раз, и так далее. И сейчас, в школе уже есть какие-то моменты. Он очень способный и умный, умнее своего возраста, и у него очень жёсткий характер. Моя сестра, она учительница, классный руководитель, так посмотрела на него: «Нормально, Михалёв. У тебя наш характер, Никольский: вписался».

А. Леонтьева

— Прекрасно. Отец Александр, хотела ещё затронуть такую тему напоследок, она очень важная, мне кажется. Наши дети не просто в социальном каком-то мире взрослеют и знают, что можно, что нельзя, и какие последствия бывают, если получаешь образование или не получаешь, а ещё они взрослеют душевно. Ну, я не буду говорить духовно — душевно. То есть они влюбляются, строят семьи, делают ошибки, естественно...

о. Александр

— Это уже старшие классы или совсем взрослые.

А. Леонтьева

— Да. У нас с вами ровесники старшие, у меня тоже 31 год исполнился сыну. И я столкнулась с тем, что иногда дети к тебе обращаются, когда у них какие-то катастрофы, какие-то отношения провалены, какие-то ошибки именно в таком вот любовно-дружеском, я бы сказала, окружении, и я поняла такую очень важную вещь, что эти ошибки, даже очень тяжёлые иногда, то есть для них это серьёзная история, но они им очень нужны для того, чтобы взрослеть. Потому что у меня такое ощущение, что человек взрослеет не просто вот до какого-то возраста, а в идеале он взрослеет всю жизнь. Вот я могу сказать, что мне скоро будет 56 лет, и я тоже как-то вот чувствую, что во многих вещах я только взрослею.

о. Александр

— И я тоже, мне 59 скоро будет.

А. Леонтьева

— Признались.

о. Александр

— Да. И я как-то всё больше и больше ощущаю себя подростком, который жизни не знает.

А. Леонтьева

— Моё соображение такое, я вот разговаривала с сыном, и он говорит: «Ну как же, мне уже столько лет, а я такие вот делаю ошибки». Я говорю: «Слушай, ну некоторые же и в 60 лет не задумываются на эту тему». То есть мне самой очень хочется дать какой-то дельный совет, чтобы вот немедленно исправить ситуацию, чтобы там потерянный друг вернулся или что-то такое, но я понимаю, что на этих катастрофах он тоже душевно об них взрослеет.

о. Александр

— Я вот то же самое, но немножко в другой плоскости скажу. Когда ко мне приходят, чаще это бывают мамочки, естественно, они более откровенные, более разговорчивые и более сочувствующие всем, вся и своим детям, и говорят: «Вот, мой ребёнок в церковь не ходит, пятое-десятое, 23 года ему, а он это, это и это...» Я первый вопрос задаю: «А вы в 23 года в церковь-то ходили?» — «Да нет, я в 40 лет крестилась». Это уже немножко так человека заземляет. А второе, говорю: «Ну, смотрите, чтобы понять, что Бог есть, надо разобраться, что такое добро и зло». Вот мы всё время сегодня с вами эту фразу говорим. Задача родителей — чтобы дети по возможности в детском и юношеском возрасте в процессе педагогических усилий родителей разобрались, что такое добро и зло. Если он разберётся, ему потом будет легче в Бога поверить. Конкретная история: был один молодой человек. Он был из верующей семьи и сам был верующий. Потом, уже в 11-м классе, стал меньше верить, пошёл в институт — совсем там расцерковился. У него был какой-то очень хороший преподаватель, умный, который очень хорошо говорил, много знал, он профессор, и его перевёл в такой жёсткий либеральный курс. То есть вот США — это «Палестина», «Новая Земля» и чуть ли не Град Небесный, и всё там хорошо, и наркотики, и гендеры, вообще всё. Ну и, поскольку он был очень хороший ритор и много имел всяких фактов, этот мальчик перестал в церкви ходить, но в Бога не перестал верить. Я преподаю в светском вузе, там поток 60 человек у меня, программисты: два атеиста, 58 верующих. Другое дело, что никто не церковный практически, но атеистов практически нет. Кстати, в старшем поколении их даже больше, в советском. Но он очень добрый этот парень. И вот происходит такая ситуация, когда у него уже научный руководитель, чуть ли не диссертация, и аспирант сделал какое-то там замечание — ну ерунда на самом деле, — и этот руководитель стал его гнобить, жёстко очень, прямо размазывать. Ну, поскольку он профессор, а тот аспирант — он его быстро размазал. И вот этот парень со своей добротой говорит: «Ну как же так можно?» У него сразу разочарование в своём кумире. Ну, а раз в кумире разочарован, то, естественно, дальше пошёл процесс. Ну и дальше человек, через доброту воспитанный, а чаще это врождённое, потому что люди разные, но это прямо с малого возрастом видно. И вот он через это стал приходить в церковь.

А. Леонтьева

— Из-за разочарования, чтобы опору какую-то найти, да?

о. Александр

— Ну, вообще человек без идеалов не может жить, без веры — в широком смысле слова, даже не только религиозном. Он должен верить в какие-то идеалы, какие-то принципы, что-то такое, что его держит. Особенно молодые люди, потому что молодым не так свойственен цинизм, как иногда взрослым, таким совсем уже пожившим, которые считают, что везде мрак и всё такое, ничего хорошего нет в жизни, это от уныния, а от уныния — цинизм. Вот если ты в добре ребенка воспитал, и плюс ты отсёк злобу, в том числе на себя... Я, например, своих детей никогда не насиловал с религиозным воспитанием. Просто у меня есть опыт — слава богу, не личный, а чужой, — когда вот это давление приводило к тому, что люди очень жёстко отвергали христианство, из принципа. Поэтому этого нельзя делать, человек должен к этому органично прийти, он должен встретить Бога; вера — это всегда встреча с Богом. А вот если, благодаря воспитанию, ты отсёк пороки, хотя бы крайние, он алкоголиком не стал, грубо говоря, или ещё что-то, и плюс ты на уровне понятий ввёл его в оборот заповедей Божьих, чтобы это было не просто внешне: «дети, вот это хорошо, а это плохо», а чтобы у него это в сердце вошло. Вот если это произойдёт, тогда, конечно, он Бога легче увидит. И благодаря этому будет, как у апостола: «испытывайте духов, от Бога ли они». У ребенка будут понятия зла и добра: «вот здесь злое. Да, оно красивое, но злое!» И человек начнёт добро искать, будет искать Бога таким образом.

А. Леонтьева

— Очень важная беседа, отец Александр, как-то она быстро пролетела. Сегодня мы поговорили не просто о том, как ставить границы для наших подрастающих детей и как они им нужны, а есть такое хорошее русское слово «навык». И вот навык добра — это, наверное, самый важный навык, такой вывод из нашей беседы.

о. Александр

— Отсечь навык зла и воспитать навык добра.

А. Леонтьева

— Спасибо огромное. Напомню, что сегодня с нами и с вами настоятель храма Трёх святителей в Раменках протоиерей Александр Никольский. У микрофона была Анна Леонтьева. Спасибо, батюшка.

о. Александр

— До свидания.

---

Все выпуски программы Семейный час

• «Пост в жизни семьи». Протоиерей Александр Никольский
• «Построение семейных отношений». Священник Николай Конюхов
• «Подростки и Евангелие». Иеромонах Макарий (Маркиш)