Поделиться
Первый культурный шок от встречи с церковной жизнью у меня произошел во время поступления в семинарию.
Выглядело это так. Центр Загорска, буквально несколько десятков метров до лаврских стен, пошатнувшийся полусгнивший забор, такой же дом. Калитку открывает вполне ещё бодрая старушка – с одновременно суровым и постоянно улыбающимся лицом. Низкий притолок доброжелательно награждает меня хорошим щелбаном по макуше. Приглашают выпить чайку – нахожу глазами рукомойник. Понятно: полное отсутствие удобств цивилизации – есть только электричество. Пьем чай с засахаренным вареньем. Знакомимся. При всей внешней суровости и даже мрачности просвечивает какая-то совершенно неожиданная теплота и непосредственность. В её словах слышится слегка припорошенная ропотком готовность предоставить свой кров на неопределённое время. Это – баба Аня.
Подружились мы с ней быстро. Молодому семинаристу сбежать хоть куда-то на часок из «системы» – отрада, а одинокой старухе – не только по воду не ходить, да и перемолвится есть с кем.
Всё самое интересное началось, когда мы познакомились поближе, и для меня вдруг приоткрылся совершенно удивительный внутренний мир этой бабушки. Она была практически безграмотной, подписываться, правда, могла – но и то с большим трудом. Не помню, чтобы она за все годы нашего знакомства хоть что-то читала. Даже молитвослов. При этом вся её жизнь была пропитана Церковью: утром в пять часов – братский молебен в Троицком, потом – Литургия, снова зайдёт к Преподобному, и только тогда – домой. Сказать, что жила скудно – ничего не сказать. Пенсия – ничтожная, из продуктов – что привезут паломники, которые бывало останавливались у неё на ночлег, да и что мы, семинаристы, притащим из студенческой столовой. Собственной жизни у неё не было вообще: она словно скользила по волнам ритмов богослужебного года и траекториям чужих жизненных путей, не ставя никаких личных целей и задач, не пытаясь улучшить свой быт, раздобыть денег или же какое-нибудь «утешеньице». Моментом, который всякий раз озарял её суровое лицо – было посещение её убогого жилища семинаристами «на чай», когда пропевались праздничные песнопения, и начиналась неспешная беседа обо всём и – ни о чём.
Сказать, что в её голове была «богословская каша» или же «понятийный винегрет» – почти что назвать её профессором теологии. Ни каши, ни винегрета, ни какого другого приготовленного по рецепту блюда там не было и в помине. Это был постоянно живой, меняющийся в зависимости от входящей информации объем, который заполняли отрывки из Писания, житий, фраз, богатого церковного мифотворчества и благочестивых преданий. Все мои попытки разобраться, а во что на самом деле в глубине души верит этот человек, завершались полным крахом: ни о каких вероучительных тонкостях и даже общих понятиях не могло быть и речи. Нет, вера, конечно же была: во Христа, в Матерь Божью, святых, в Троицу, в святость Церкви. Пожалуй, вот и весь реальный её «символ веры», который можно было извлечь на поверхность. А всё остальное – лучше предать забвению: там, в Царстве Небесном, она и без богословских штудий увидела всё лицом к лицу...
А ещё был Батюшка. Едва ли слово «абсолютный авторитет» может выразить даже сотую долю её отношения к духовнику. Все кардинальные, важные решения принимались только с его благословения. Ослушаться, перечить, или даже подвергать сомнению – для неё всё это было просто немыслимо. Батюшка в её глазах вовсе не заменял собой Христа: нет, он лишь свидетельствовал собой о том, что Христос – есть, потому что батюшка – именно такой. Их связывала какая-то особая дружба – какой-то особый род духовной дружбы, что даже ставшие крайне редкими с годами встречи не ослабляли ощущение постоянной близости и пребывания духовника где-то здесь, почти за оградой.
А потом была болезнь – страшная, зловонная, изматывающе-долгая, последняя. И был переломный момент – когда по дороге на операцию баба Аня вдруг, в центре московской подземки, поняла: не поможет ей операция, лучше уже не станет никогда. Развернувшись домой, она до самого дна испила целительное горькое лекарство боли и скорби – потому что видела Христовы руки, державшие эту чашу болезни.
12 мая. О чистоте сердца
Поделиться
О чистоте сердца — Епископ Покровский и Новоузенский Феодор.
Для того чтобы видеть Бога, мы ни в чём столько не имеем нужды, как в этой добродетели. Среди многих народов слово «сердце» означало не только физиологический орган, но также душу, настроение, взгляд, мысль, ум, убеждение.
А в Священном Писании сердцу придаётся значение не только центрального органа чувств, но и важнейшего органа познания и восприятия духовного мира. Где сердце? На этот вопрос святитель Феофан Затворник отвечает: «Там, где отзываются и чувствуются печаль, радость, гнев и прочее, там сердце». Телесный же орган сердце служит только орудием, как мозг — орудием для ума.
Как же мы можем очистить своё сердце? Во-первых, борьбой со страстями, а во-вторых, стяжанием христианской добродетели. В православном человеке происходит непрерывная борьба с самим собой. Он должен противиться злу и принуждать себя на доброе. То есть его всегда должны сопровождать самопротивление и самопринуждение.
Очищение сердца от страстей и стяжание добродетели — длительный и многотрудный подвиг, требующий непрерывной бдительности, трезвения, мудрости, без всяких послаблений.
Все выпуски программы Актуальная тема:
12 мая. О душе и духе человека
Поделиться
О душе и духе человека по учению Святителя Феофана Затворника — настоятель Спасо-Преображенского Пронского монастыря в Рязанской области игумен Лука (Степанов).
У святителя Феофана есть пояснение в его творениях, что же представляют из себя силы души человеческой и каковы её — этой души — проявления? И что такое человеческий дух, входящий в состав человеческой личности, как одна из трёх её составляющих?
Так вот, силами души называет он три её свойства. Это разумность, ум, то есть некоторое осмысленное исчисление всего окружающего, происходящего в этом тварном мире. Второе — это чувства. Чувства не являются прямым продолжением физиологии человеческой. Может быть, телу всё удобно и приятно, а душе — весьма плохо и скорбно. Очевидно, она представляет из себя особую составляющую человеческой личности. И эти самые чувства её могут, конечно, быть и подчинены телу в том человеке, в котором всё перепуталось. Вместо всадника для тела душа, оказывается, сама подчинена полностью телесным расположениям, и это несчастное состояние души. И как раз чувства, их облагораживание, их воспитание, их сдержанность, организованность представляют душу боголюбивую и благоразумную. И наконец, воля, которая по преимуществу характеризует человека как образ и подобие Божие, как носителя той самой подлинной свободы, которой Господь поделился при сотворении с человеком.
А вот духу свойственны три вещи. Это жажда Бога — та самая ненасыщаемость человеческой личности в полноте ничем, кроме самого Создателя нашего. Страх Божий — это благоговейное сознание Его величия и хождение перед Ним в этом благоговении. И третье — это чувство совести, которое различает добро и зло и, свидетельствуя человеку о его собственных неисправностях, побуждает к покаянию и сердечному плачу пред Богом.
Все выпуски программы Актуальная тема:
12 мая. Об исповеди
ПоделитьсяОб исповеди — настоятель храма равноапостольного князя Владимира в городе Коммунар Ленинградской области священник Алексей Дудин.
Как часто на исповеди приходится слышать священнику: «Батюшка, я во всём каюсь». Спрашиваешь: «Ну в чём во всём? Может, ты лошадей крал?» «Ну, батюшка, Бог и так всё знает. Зачем называть грехи, если Господь всё ведает, а я только преклоняю свою главу и прошу прощения, простите меня, прочитайте надо мной разрешительную молитву».
Но тут нужно помнить, как сказано в Евангелии Иоанна Богослова: «Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». Итак, апостолам, а через них епископам и священникам в Церкви передана власть прощать те грехи, которые человек озвучит сам.
Недаром священник на исповеди читает молитву и предупреждает человека: «Если ты что-то скроешь от меня, — по-славянски это звучит так, — то сугубый грех имаши, — то есть имеешь двойной грех, — поэтому внемли оба себе, — то есть внимательно послушай себя, — а иначе ты пришёл во врачебницу и уйдёшь неисцелённым».
Поэтому нельзя скрывать свои грехи на исповеди, Господь-то знает всё. Но когда родитель принимает кающегося своего ребенка, он всегда, будучи мудрым педагогом, спрашивает: «А в чём ты виноват? А в чём ты каешься? А вот ты говоришь, сейчас больше не буду, а что ты больше не будешь делать?» И это очень важно сказать. Если человек это говорит, то он как бы отсекает от себя грех и признаёт свою вину. Если же он говорит «каюсь во всём», то это не более чем лукавство.
Все выпуски программы Актуальная тема:
