Бабаня

Поделиться

Первый культурный шок от встречи с церковной жизнью у меня произошел во время поступления в семинарию.

Выглядело это так. Центр Загорска, буквально несколько десятков метров до лаврских стен, пошатнувшийся полусгнивший забор, такой же дом. Калитку открывает вполне ещё бодрая старушка – с одновременно суровым и постоянно улыбающимся лицом. Низкий притолок доброжелательно награждает меня хорошим щелбаном по макуше. Приглашают выпить чайку – нахожу глазами рукомойник. Понятно: полное отсутствие удобств цивилизации – есть только электричество. Пьем чай с засахаренным вареньем. Знакомимся. При всей внешней суровости и даже мрачности просвечивает какая-то совершенно неожиданная теплота и непосредственность. В её словах слышится слегка припорошенная ропотком готовность предоставить свой кров на неопределённое время. Это – баба Аня.

Подружились мы с ней быстро. Молодому семинаристу сбежать хоть куда-то на часок из «системы» – отрада, а одинокой старухе – не только по воду не ходить, да и перемолвится есть с кем.

Всё самое интересное началось, когда мы познакомились поближе, и для меня вдруг приоткрылся совершенно удивительный внутренний мир этой бабушки. Она была практически безграмотной, подписываться, правда, могла – но и то с большим трудом. Не помню, чтобы она за все годы нашего знакомства хоть что-то читала. Даже молитвослов. При этом вся её жизнь была пропитана Церковью: утром в пять часов – братский молебен в Троицком, потом – Литургия, снова зайдёт к Преподобному, и только тогда – домой. Сказать, что жила скудно – ничего не сказать. Пенсия – ничтожная, из продуктов – что привезут паломники, которые бывало останавливались у неё на ночлег, да и что мы, семинаристы, притащим из студенческой столовой. Собственной жизни у неё не было вообще: она словно скользила по волнам ритмов богослужебного года и траекториям чужих жизненных путей, не ставя никаких личных целей и задач, не пытаясь улучшить свой быт, раздобыть денег или же какое-нибудь «утешеньице». Моментом, который всякий раз озарял её суровое лицо – было посещение её убогого жилища семинаристами «на чай», когда пропевались праздничные песнопения, и начиналась неспешная беседа обо всём и – ни о чём.

Сказать, что в её голове была «богословская каша» или же «понятийный винегрет» – почти что назвать её профессором теологии. Ни каши, ни винегрета, ни какого другого приготовленного по рецепту блюда там не было и в помине. Это был постоянно живой, меняющийся в зависимости от входящей информации объем, который заполняли отрывки из Писания, житий, фраз, богатого церковного мифотворчества и благочестивых преданий. Все мои попытки разобраться, а во что на самом деле в глубине души верит этот человек, завершались полным крахом: ни о каких вероучительных тонкостях и даже общих понятиях не могло быть и речи. Нет, вера, конечно же была: во Христа, в Матерь Божью, святых, в Троицу, в святость Церкви. Пожалуй, вот и весь реальный её «символ веры», который можно было извлечь на поверхность. А всё остальное – лучше предать забвению: там, в Царстве Небесном, она и без богословских штудий увидела всё лицом к лицу...

А ещё был Батюшка. Едва ли слово «абсолютный авторитет» может выразить даже сотую долю её отношения к духовнику. Все кардинальные, важные решения принимались только с его благословения. Ослушаться, перечить, или даже подвергать сомнению – для неё всё это было просто немыслимо. Батюшка в её глазах вовсе не заменял собой Христа: нет, он лишь свидетельствовал собой о том, что Христос – есть, потому что батюшка – именно такой. Их связывала какая-то особая дружба – какой-то особый род духовной дружбы, что даже ставшие крайне редкими с годами встречи не ослабляли ощущение постоянной близости и пребывания духовника где-то здесь, почти за оградой.

А потом была болезнь – страшная, зловонная, изматывающе-долгая, последняя. И был переломный момент – когда по дороге на операцию баба Аня вдруг, в центре московской подземки, поняла: не поможет ей операция, лучше уже не станет никогда. Развернувшись домой, она до самого дна испила целительное горькое лекарство боли и скорби – потому что видела Христовы руки, державшие эту чашу болезни.