«Радость против уныния». Священник Андрей Щенников

У нас в студии был настоятель храма Антипы Пергамского на Колымажном дворе священник Андрей Щенников.

Разговор шел об унынии и противоположной ему христианской радости.

Этой беседой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных страстям и добродетелям.

Первая беседа с протоиереем Федором Бородиным была посвящена страстям чревоугодия и блуда и противостоящим им добродетелям воздержания и целомудрия (эфир 02.02.2026).

Вторая беседа с иеромонахом Макарием (Маркишем) была посвящена сребролюбию и нестяжательству (эфир 03.02.2026).

Третья беседа с протоиереем Игорем Фоминым была посвящена гневу и кротости (эфир 04.02.2026).

Ведущий: Константин Мацан

---

Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья, в студии у микрофона Константин Мацан. Мы продолжаем этой беседой наш цикл, который на этой неделе в часе «Светлого вечера» с 8 до 9 у нас выходит и посвящен, напомню, страстям и добродетелям, если быть точным и верным, то добродетелям и страстям, потому что, как я не устаю убеждаться в наших беседах, все-таки надо говорить о норме добродетели, которая искажается именно страстями.

И сегодня наша тема про такую всем нам, наверное, понятную, знакомую, а в каком-то смысле даже любимую страсть, как печаль и уныние. Отцы их разделяют, но мы о них поговорим вместе, а противоположны этим страстям такие вещи, как трезвение и радость. Вот об этом сегодня поговорим, и проводником в мир этой проблематики для нас станет священник Андрей Щенников, настоятель храма священномученика Антипа Пергамского на Колымажном дворе.

Добрый вечер.

Андрей Щенников

— Здравствуйте, дорогой Костя. Рад, что Вы меня пригласили к себе. Всегда рад с Вами пообщаться.

Константин Мацан

— Я тоже очень рад всегда с Вами пообщаться. Сегодня мы с радостью будем говорить про печаль.

Андрей Щенников

— С радостью про печаль, да.

Константин Мацан

— Вообще, то, о чем мы сегодня говорим, в каком-то смысле входит в клинч с тем, о чем говорит нам окружающая нас секулярная культура.

Что я имею в виду? Когда человеку грустно, когда у него печаль, когда он унывает, его вроде бы надо пожалеть. Ему плохо, его кто-то обидел, какие-то обстоятельства против него и так далее. А почему-то христианство говорит: нет, это вообще-то страсть, это грех печалиться и унывать. И как будто бы человек этим самым никак не поддерживается, наоборот, еще больше топится. Вот как в Вас такое мнение отзывается?

Андрей Щенников

— Ну, если говорить про этот дух уныния, в котором мы все пребываем, а мы действительно пребываем все — живем уныло. Ведь понимаете, что такое уныние? Уныние — это безблагодатное состояние, уныние — это жизнь без Бога, если коротко. И в этом унынии проживаем мы все. Унывать можно, радуясь, унывать можно, веселясь, унывать можно, злясь, обижаясь. Но что недопустимо для человека — не останавливаться в этих эмоциональных переживаниях.

Когда мы говорим человеку: «Перестань обижаться, это твоя проблема». Или: «Перестань злиться, перестань досадствовать на что-то, что ты не получил». А что еще тогда остается человеку? Он остается в пустоте.

И мне кажется, что мы хватаемся за некое выражение своего уныния, хватаемся за свои обиды, мы хватаемся за свою досаду, потому что, к сожалению, это единственное, что у нас есть, когда нет Бога. Потому что это хоть какое-то переживание. А без переживания совсем какая-то адова тоска. Поэтому мы хватаемся за нее. И когда мир нас утешает, мы будто бы видим причинно-следственную связь, почему нам так плохо. Потому что меня кто-то обидел, мне плохо, потому что меня папа и мама в детстве наказывали, мне плохо, потому что ситуация в стране такая, мне плохо, потому что в мире непонятно, что происходит. Вот так как-то легче жить человеку. А проблема-то не в этом.

Проблема в том, что ты безблагодатен. И ЭТА проблема настоящая!!! Всё, что мы знаем о счастье человека, всё, что знаем о радости настоящей — это всё дар Божий.

Константин Мацан

— Когда Вы сказали про то, что у нас единственное, что есть — это наше уныние, вспомнилось: «...за него и держись. Есть только миг между прошлым и будущим».

Я в своё время был в командировке, писал репортаж про Центр реабилитации наркоманов. И там тренер, который помогал подопечным этого фонда с реабилитацией, делился какими-то практиками, как жить, как не впадать обратно в употребление, как бороться с тягой. И одно из них было, такой очень простой совет: проходя мимо зеркала, скорчи рожу себе, смешную или страшную, какую-то любую. А зачем? А ты тем самым себе напоминаешь, что ты живой.

Вот наркотик, как рассказывали мне — это болезнь замороженных чувств, ничего не чувствуешь. И поэтому даже просто что-то смешное, странное, страшненькое или даже неприятное, но живое тебя возвращает обратно к реальности.

Андрей Щенников

— Абсолютно с Вами согласен, абсолютно точно Вы сказали.

Ведь на самом-то деле, в чем смысл церковной аскезы? Как мы боремся вообще со страстями? Аскеза — это упражнение, так и переводится это слово. То есть мы делаем ряд неких действий, которые помогают нам восстановить некий человеческий ресурс, который просто затух, заглох, который забит, выгорен страстями. А страсти у нас серьёзные, они, может быть, в каком-то отношении мелкие. Я думаю, что люди в прошлом грешили посерьёзнее, и радовались посерьёзнее. Мы все стали мелки, но эти страсти, как некое шоу — они очень впечатляющие, они ослепляют душу. Они как-то глубоко не трогают сердце, не заходят в сердце, потому что и сердце наше маленькое, но они ослепляют наше восприятие.

Мы поражены ими, поэтому какую-то простую жизнь мы не видим. И аскеза как бы восстанавливает нормальную естественную человеческую жизнь, которая вообще в задумке Бога знает, что бытие есть благо. И если естество просыпается ежедневным, многолетним трудом, аскетическим, очень скромным, простым, то человек тогда начинает чувствовать очень простые вещи, на самом деле, то, что радовало нас в детстве. Что нас радовало в детстве? Ну, держишь какую-то букашечку в руке, какие-то листики, солнышко, море, водичка светится, блестит, папа и мама добрые — какие-то очень-очень простые вещи, которые греховный человек, выжженный страстями, а наркотик — почему я говорю, это очень похоже — а наркотик даёт, очевидно, очень красочную метафору страсти как таковой, что поток грязного, интенсивного, болезненного бреда, в котором человек существует, и это такой поток гадкий, как удав, он как бы несёт человека, проходит сквозь него. Поэтому, конечно, человек, который коснулся в эту штуку, какие-то простые вещи в жизни не увидит, а радуют нас простые вещи, не что-то впечатляющее, потому что впечатляющее — это что-то совершенно иное, оно несоизмеримо с чувством нашего восприятия. Я забыл, кто-то в начале века говорил о путешествии в самолёте, как это неправильно, как это быстро и неправильно, как душа не может ещё приготовиться для таких впечатлений. Сегодня ты здесь, через какое-то мгновение ты в другом месте, а всё-таки поезд, карета — это некое продолжение, в этом есть какой-то путь, ты готовишься к этому, это естественнее для человека.

Человек же создан каких-то очень простых параметров, его, конечно, хочется как-то расширить, и люди его расширяют, и в этом отношении тоже, что касается нью-эйджа и новой постмодерновой темы «расширения сознания»... А человек — он какой есть, такой и есть, поэтому он оглушается сразу, как только начинает в него литься информация, очень агрессивно льётся поток, и человек через какое-то мгновение, буквально через год-другой, просто превращается уже в такого умного старичка, он уже всё видел в этой жизни, он видел какие-то заманчивые острова с белым песком и с лазурью морской, он видел сотворение мира в каком-нибудь научпопе, это фантастически красиво, с такой музыкой...

Я недавно размышлял по поводу природы эмбиента, такой музыки, где нет логики мелодии, я вдруг понял, что единственная метафора, которая к этому подходит — это «сотворение мира», они все об этом, о некоем «ничто», которое вдруг, здесь, на глазах создаётся, ещё не оформлено в некую форму, потому что мелодия — это уже форма; в общем-то, человек, оглушённый этими впечатлениями уже растёт в школе, в последних классах — это уже унылый старик, он ослеплён.

Константин Мацан

— Если возвращаться к теме того, что нам всем понятно и доступно — наше уныние, наша печаль, мы их пока не разделяли, но говорим об этом понятном состоянии. Действительно, когда человек в таком состоянии, наверное, ему не стоит говорить: «Эй, взбодрись и не унывай!» Он и не сможет, но ведь, как мне кажется, очень часто мы и не хотим, даже если к нам придёт какая-то помощь, хорошее доброе слово друга, священника, который вроде бы сможет нас из этого уныния поднять, как-то нас вдохновить чем-то, мы отказываемся: «Нет, оставьте меня в моём унынии, мне в нём комфортно и хорошо, я в нём себя люблю таким, мне себя удобно в нём жалеть, мне себя удобно в нём чувствовать жертвой, мне все должны при этом, и это для меня состояние, которое я, на самом деле, не хочу терять» — вот Вы наверняка с этим сталкивались, и как Вы это осмысляете?

Андрей Щенников

— Ну да, здесь, наверное, придётся говорить, что есть разные фазы этого уныния, Вы говорите про «уныние-норму», а есть обострение этого уныния. Обострение этого уныния рождается тогда, когда почему-то Господь вспоминает и как будто бы разрушает этот кокон. Наверное, на это «уныние-норму» Господь по своей отеческой любви посылает некое событие, как вот русский человек говорит: «Господь посетил» — да, когда приходит нечто, и тогда этот кокон разламывается, и мы видим душу маленького «червячонка», который буквально даже ещё не родился, и он извивается, ему тяжело и плохо — и здесь нужно слово «жалость». Я так предполагаю, такой разговор должен быть по-настоящему дружеский, по-настоящему человеческий разговор, я, как священник, могу сказать, что всё это Человеческое с большой буквы можно привести к этому разговору — один человек другому человеку может сказать только: «Брат, знаешь, так надо, мы все здесь страдаем, посмотри на Иисуса Христа, может, тебе это как-то поможет, потому что Ему было плохо, Он печалился, Он томился, Он говорил: „Почему Ты меня оставил“ — Своему Отцу, когда Он был распят — это единственный ответ на всё то, что с тобой происходит», — и это правда. Меня спрашивают по поводу истинности нашей веры, и я говорю только это: «А кто ещё тебе ответит на твою тоску, есть ли ещё другой более красноречивый ответ? Причём этот ответ молчаливый, Он же ничего не говорит нам, Он просто являет Себя, это страдание Он длит». Я тоже об этом размышлял, исходя из нашей сегодняшней мировой ситуации, общего некоего кризиса, в котором мы все пребываем — он как болезнь; я знаю, что человек, который принимает свою болезнь, как будто бы может её преодолеть, такой некий акт трансгрессии: мы переваливаемся через этот барьерный риф некоего события, мы так должны, но это значит, ты в моменте этой боли не должен её упускать, ты не должен её заглушать, ты не должен её усмирять обезболивающим, ты должен её продлить, ты должен сказать этому «да». Вот Господь продлил Свою боль — эту кромешную боль, которую Он длил с шестого часа по девятый. И я, как священник, говорю, что это единственный правильный разговор, мы должны немножко с тобой сейчас это пережить, отдавшись в этом Богу, и Он нас не оставит, потому что Он обязательно даст утешение, Он даст благодать.

И вот, Константин, мы с Вами подходим к вопросу о благодати.

Константин Мацан

— Да, но еще на секунду остановимся. Я хочу Вашу мысль для себя проговорить, потому что она мне очень понравилась.

Получается, что есть это «уныние-норма» — уныние тепло-хладное. Вот как говорит «Апокалипсис»: если бы ты был горячий или холодный, но ты просто средний, ты как бы никакой. И вот с этим «никаким» Господь тоже что-то может сделать. Но когда это уныние самое последнее, отчаянное и честное, когда оно на острие, когда это огонь, когда оно в каком-то смысле абсолютное — из такого абсолютного уныния ближе до благодати, чем из тепло-хладного уныния.

Андрей Щенников

— Ну вот я про что говорю: уныние может разрешиться в благодать, оно не унимается, оно разрешается. Господь пролился из Своего сердца разбитого, Он пролился из него, и мы должны этим унынием в это отчаяние пролиться, и в такое мгновение, когда это отчаяние из нас проливается — это момент облегчения.

Константин Мацан

— Знаете, вспоминаю, у митрополита Антония Сурожского было такое размышление у слепце Вартимее, о евангельском персонаже, когда он взывает ко Христу, который мимо него проходит, и владыка Антоний так это комментировал, что этот Вартимей был в последнем предельном отчаянии, когда, кроме как на Бога, больше просто не на кого надеяться, пока есть какие то еще «подпорки» — друзья, знакомые, вера в себя, какая-то иллюзия по поводу своих сил, ты надеешься как бы на всякий случай на Бога... А вот когда вообще ничего — полное уныние — вот тогда и полная надежда на Бога и только на Него, а это, грубо говоря, Ему и надо.

Андрей Щенников

— Все так, и мало того, я бы даже усилил этот тезис. Я вообще предполагаю, что сила нашей веры — это и есть отчаяние. Если я надеюсь еще на кого-нибудь: на друга, на товарища — кого угодно — это все, тогда Бог не нужен, если есть хоть какой-то вариант обойтись без Него. Я уверяю Вас, мы этот вариант и выберем и просто попросим Бога, что помог нам этот вариант «обтяпать». При этом мы останемся верующими людьми. А вот вера настоящая — это крик отчаяния, потому что «Господи, помилуй!» — это крик отчаяния, а не «Господи, помилуй» — 40 раз.

Константин Мацан

-Знаете, все-таки я хочу, чтобы мы продолжили обсуждать термины, потому что я заявил в начале программы, что мы говорим про печаль и уныние.

Вещи близкие, хотя их различают. Насколько я понимаю, печаль связана с каким-то отсутствием надежды, с некоей леностью, как говорят, «на всякое доброе дело», чуть-чуть более легкое состояние, чуть более такое эмоционально-душевное, насколько я понимаю, а уныние — что-то более серьезное, некий шаг еще, когда уже ты лежишь, вообще ничего не хочешь, не можешь, паралич воли, какое-то отсутствие веры и в пределе — та самая безблагодатность.

Андрей Щенников

— Ну, святые отцы-то как-то различают: печаль — это некое воздействие внешнего.

Я печалюсь, потому что у меня чего-то нет, я досадую, что-то я упустил или меня кто-то предал, я испытываю страдания, потому что у меня что-то болит — это некая внешняя причина, в большей степени. Хотя это разделение весьма условное, но тем не менее, мне кажется, что такая рамка будет более точная. И святые отцы говорят про печаль, которая бывает в двух ипостасях, и это тоже крайне интересный вопрос.

Вот Коринфянам говорит апостол: «Ибо печаль есть печаль ради Бога, производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть». То есть, печаль к Богу и печаль без Бога, то есть, грубо говоря, печаль от какого-то внешнего фактора. Грубо говоря, не приведи Господь, заболеет наш близкий человек или вообще умрет, уйдет от нас — мы будем печалиться. Но один вынесет эту печаль к Богу, а другой оставит ее себе.

Для одного эта печаль будет спасительной, эта печаль будет рождением его как такового, потому что он может в этом родиться. И я это замечал, я вижу это как некое трагическое событие, которое человек проживает, уж простите, частенько мне приходится затрагивать тему заключенных, так как иногда там бываю, поэтому, просто это мой личный опыт, поэтому я об этом говорю. Вот видишь человека, а там очень серьезные обстоятельства, если представить, что это происходит с тобой, это просто тебя подломит — какие-то сроки тяжелые, там все тяжело.

И вот есть человек, который как бы это продлевает, который с этим согласен, который сказал этому «да» и который как будто бы на гребне этой печали живет ею, то он восходит в очень серьезные высоты, такие, что не угнаться. И я наблюдаю там за одной девочкой, нашей прихожанкой, которая попала в такую странную ситуацию, я общался с ней, будучи в колонии, я с ней переписываюсь, и я думаю, как она меня учит, она мне говорит, я наблюдаю, что с ней происходит.

А есть человек, который наоборот говорит этому «нет» или просто останавливается, он как бы останавливается перед этим барьерным рифом, он не хочет его переходить, а если он останавливается здесь, то он завязает себя, он закрывается и пытается просто не думать обо всем происходящем.

Если мы посмотрим сейчас на нашу эту дурацкую жизнь богатого и сытого города, как мы живем в мире, а там где-то происходят некие события, да и вообще, если посмотреть на жизнь любого сытого мегаполиса Нью-Йорка ли, Парижа ли, Москвы или Пекина — я вижу одно и то же, я вижу, что люди как будто бы замкнуты сами в себе, как будто бы они не сказали происходящему «да», как будто бы они не пошли на этот прорыв, на этой волне — это трудно, это прорыв, но любое восхождение, духовное восхождение — это всегда смерть, и умираешь, и рождаешься, просто буквально перерождаешься в другое, и слова Господни, которые нам дают почувствовать существенность этой метафоры перерождения: «женщина, когда рождает, терпит скорбь, но потом сама не знает себя от радости, потому что человек явился в мир», — Он говорит про радость своим ученикам, когда Он вот-вот уже уйдет, пойдет на крест, пойдет на Голгофу, поэтому мы должны пойти навстречу этому призыву, этой самой печали, которая тебя осенила, и чем серьезнее печаль, тем серьезнее вызов, но тем ближе Господь, и яростнее может быть твой дух, твоя ревность, твое вдохновение, когда ты идешь за этим. И так вот приходится наблюдать за некоторыми людьми, которые одухотворены этой волной, очень хорошие стихи появились, они просто другие, мы раньше даже не думали, что они могут быть такие, раньше были другие стихи, какая-то некая вязь полуобразов — полутеней, некий словесный эмбиент, мы при чем-то таком большом и высоком находимся, но не знаем, что это. Я так немножко шутливо говорю про общую такую структуру всего этого нашего словесного дела, но, тем не менее, сейчас я вижу, какая-то появилась драматургия, приятно наблюдать, поэтому печаль есть к спасению, печаль к Богу, когда ты говоришь этой печали «да», а печаль к унынию — печаль к смерти, когда ты замыкаешься, когда ты не принимаешь это, и вот мы, действительно, видим, и я знаю, не только с войной, а и с какой-нибудь смертельной болезнью, когда человек просто говорит «нет, я этого не принимаю», и он начинает злиться на Бога, и вот тогда начинается страшное гниение, очевидно, в нем тоже есть какая-то таинственная суть, которая тоже длится во времени, и нам сейчас непонятно, и человеку непонятно, что с ним произойдет в конце концов, очевидно, это некое гниение должно прорваться, и тогда что-то такое произойдет с человеком. Я думаю, что каждый из нас испытывал какие-то такие процессы, когда какое-то событие долго приходилось принимать, жить с ним, и это томление, которое называется греховной печалью, я думаю, испытывали мы все, но именно она прорывается, эта печаль, опять же, она прорывается в нечто другое, опять же, мой такой некий тезис, я это чувствую, знаю, но об этом только говорю: только так мы можем достичь этой благодати, можем прорваться в радость, опять же говорю слова Господни про перерождение, про скорбь, про терпение этой боли — они дают основание мне так думать, и сам факт, конечно, смерти Христа распятого — как долго это было, и как во времени мы проживаем, в Страстной седмице мы проживаем это мгновение, говорит нам об этом: «Продли!» и поэтому человеку, который мается этим, приходится ему говорить. И здесь, опять же, нужно человеческое слово сказать, что да, я знаю, что с тобой происходит. Представляешь, я знаю, что с тобой происходит! Ты думаешь, ты такой вот, а я могу с тобой рядом побыть. Я ничего тебе не могу сказать, я не разберусь в твоей скорби, я не понимаю, что ты чувствуешь, какие твои боли, но я знаю, что это возможно, я испытывал в той или иной степени такое же нечто, но по своей природе. Поэтому я могу рядом быть с тобой, давай подождём, давай побудем, давай прорвёмся в эту благодать.

Костик, когда мы подойдём к благодати, к радости?

Константин Мацан

— Вот, сейчас как раз. Мы говорили долго про некую искаженность нормы в лице уныния и печали, хотя говорили долго о том, что, в общем, наверное, не должно быть этого искажения, но оно есть, и мы без него, в общем-то, себя не можем представить. Единственный путь из этого искажения — испить его до конца и обратить себе в итоге на пользу, претворить его в прорыв к благодати.

Вы подводите нас к тому, что есть то, что противоположно этим двум страстям — это радость и благодать. Если читать отцов, там еще и словечко возникает «трезвение» какое-то. Это про что?

Андрей Щенников

— Если говорить про печаль, мне кажется, что тезой к этой антитезе печали больше относится радость, а все-таки к унынию больше относится блаженство — что-то совсем небесное.

Что такое радость? Апостол говорит нам радоваться, то есть непрестанно молиться и за все благодарить Бога. Радость — это дух дерзновения, когда ты идешь крестным путем. Если ты говоришь жизни «да», если ты принял эту жизнь таковой, какой она может открыться человеку, только тому, которому потом может Господь что-то дать, чтобы унять эту боль, этого знания об этой мере. Радость — это некий дух утешения, это сила Креста, я так бы сказал. Мы о ней буквально молимся, мы её очеловечиваем, мы на Великом Повечерии, когда читаем канон Андрея Критского, мы буквально молимся животворящей силе Господней как живому человеку. Это такое странное озарение, если вообще серьёзно об этом подумать, но это не объяснить. И тому, кто говорит «да», Господь посылает сразу в эту секунду какое-то прозрачное, ясное понимание радости, что надо, и трезвение — такое ясное понимание происходящего с тобой буквально.

Опять же, весь наш разговор — это, безусловно, касается только Бога. Всё то, о чём мы говорим, то, о чём я рассуждаю — это только возможно с Ним. Церковным даром Господь даёт эту силу человеку идти этот путь, это радостная такая бодрость. Это такое возвышенное, трезвенное, ясное представление о себе, это отнюдь не убирание этой боли, есть таинственная история слов самого Господа, который говорит «бремя моё легко есть», об этом Кьеркегор размышлял, и мне так понравилось его размышление о том, что бремя-то остаётся бременем, но оно лёгкое, и чем больше бремя, существеннее, тем, очевидно, больше эта лёгкость. Всё духовное — благодать, потому что дар Божий, но благодати будем давать разные имена, «даров много, но Дух один» — говорит Писание, и вот Господь даёт эту силу радости.

А что касается блаженства, это совсем, наверное, безумие об этом рассуждать нам, потому что мы об этом ничего не знаем, с одной стороны, но если мы тревожимся об этом, значит, мы что-то знаем о нем.

То есть, как философы говорят, если мы знаем — говорим, если мы думаем о благодати, значит, мы всё-таки понимаем, что это такое.

Константин Мацан

— Ну, как минимум, чувствуем её нехватку, поэтому что-то о ней знаем.

Андрей Щенников

— Да, и мне кажется, мы верующие люди, нам Господь иногда даёт её почувствовать как такую звенящую прекрасную красоту церковную, когда душа отлетает, и тоже это длится... это не мгновение, всполохи счастья, Господь даёт всполохи счастья, даёт буквально секунду, мгновение, и вдруг ты останавливаешься, преисполненный света, вот что-то такое происходит, вот это мы назовём «счастье» — это какие-то мгновения, падающая звезда такая, куда-то она ушла, вглубь сердца, куда-то в эту темноту. Чем больше этих мгновений, как Достоевский говорит, тем человек и спасён может быть, эти мгновения счастья не отгорают, они остаются в сердце, и сердце как-то исполняется теплотой этих ушедших мгновений счастья, которые были в жизни.

Радость — дерзновенный шаг, а блаженство — это некое проживание, это уже другого века, нового века, который нам даёт Церковь, потому что Церковь — это уже то самое пришедшее, грядущее, которого мы ожидаем, мы его ведь не ожидаем, мы его чаем, это тоже очень таинственный глагол — чаять — оно уже пришло, мы уже с ним встретились взором, иногда мы проживаем это блаженство в этой церковной красоте, мы как будто растворяемся в этой красоте, потому что церковная красота оголяет все эти наши пять чувств, мы этой пятернёй грубой ухватываем очень тонко: и зрение, и слух, и обоняние — все чувства, порой это какие-то грубые чудовища, эти наши пять чувств, которые только на страсть заточены, и вдруг они на мгновение распускаются, и ты живёшь в этом блаженстве, пока тянется последний отзвук к евхаристическому канону.

Вот, не знаю, в храме правильно делают-неправильно, но делаем некую паузу после претворения Даров, чтобы просто побыть мгновение в этой паузе, посуществовать в этом апогее, это больше, чем высота, это что-то уже не от нас, сам человек к этому никогда не придёт вне церкви, никакая иная красота, никакое иное искусство нас на эту высоту не поднимет.

Константин Мацан

— Знаете, я могу свидетельствовать как человек, который время от времени молится вместе с Вами у Вас в храме на литургии, что эта пауза, действительно, очень важна.

Она очень чувствуется, в глубоком смысле слова чувствуется, её отчасти ждёшь, и она там очень-очень на своём месте. Я даже признаюсь, её после этого немножко не хватает на других богослужениях, где она, может быть, тоже присутствует, но не так рельефно.

Андрей Щенников

— Нам терять нечего.

А вот ещё хотел отметить по поводу трезвения, потому что, честно говоря, я об этом не думал. Вы сказали, а я пытаюсь на ходу что-то собрать. Вот я так подумал, нам поэт говорит: «На свете счастья нет, но есть покой и воля. Давно завидная мечтается мне доля — давно, усталый раб, замыслил я побег в обитель дальнюю трудов и чистых нег». Ну, это прекрасно сказано — «покой и воля» — это наше некое трезвение, сразу же нам как-то видится раздолье этого Михайловского, где поэт сидел и сочинял свои шедевры, это некая свобода и некая ясность сознания в одиночестве.

В этом есть для нас, людей суеты городской и этих серьёзных качелей эмоциональных — какая-то отрада, хочется куда-то туда убежать, в это некое трезвение, покой. Я хотел бы связать трезвение с этим покоем, покой — это когда мы действительно от всего сердца — я вам, наверное, сейчас скажу ужасное, но не могу об этом не сказать — когда мы от всего сердца скажем, что да, я уже ничего не хочу, ничего не желаю, Господи, только если Ты что-то дашь, это всё только от Тебя, потому что всё моё, что было от меня, всё заканчивалось очень плохо, всё только Ты, и я покоен, я больше ничего от жизни не жду. Представьте, как сказать человеку вне веры, вне благодати, вне этого опыта, сказать ему: «Знаешь, ты должен отказаться от всего в этой жизни, ты должен сказать этому всему «нет»? А ведь святые отцы говорят, что это начало пути отречения. Попробуйте сказать это молодому человеку, даже верующему: «Ты знаешь, что твоё счастье, к которому ты бежишь — его нет, а есть твой покой, когда ты просто покойно отдаёшься воле Божией, но есть воля». А что такое воля? Воля, когда ты и обладаешь некой силой выстраданной, когда ты можешь не вестись на чужую волю дурацкую...

Константин Мацан

— Я неожиданно для себя, хотя, наверняка, люди умные давно уже всё это знают, вот Вы упомянули Пушкина, «на свете счастья нет, но есть покой и воля» — но ведь этот «покой и воля» встречается ещё в другом месте у Пушкина, помните, в конце «Евгения Онегина», когда Евгений прилетает к Татьяне, влюблённый уже, а там у Пушкина: «...а она сидит покойна и вольна». Потому что «я другому отдана и буду век ему верна» — я от своего отказалась, но есть Божья правда, и я ей перед ней смирилась, и поэтому я свободна, я вольна и покойна. Отдание себя Божьей правде даёт тебе свободу, покой и волю.

Андрей Щенников

— Да, да, принятие судьбы. Недавно я долго терзался, вспомнил очень хорошую мысль Евгения Андреевича Авдеенко, он как раз, разбирая «Евгения Онегина», говорит тоже весьма страшноватую мысль для нас, что счастье не каждому дано, она приняла это как судьбу, и Татьяна прекрасна, она в Боге, над ней ореол этого мира, этого блаженства, потому что к ней сходятся и светские львицы, и хлыщи, увивалы, и какие-то старики-генералы, и тётушки рядом с ней — она для всех является тем самым Божьим человеком, но она несчастлива, потому что она любит его, и она знает, кто он, она ночевала в его запустелом доме, она читала его книги, она смотрела его отметки, она отмечала страницы загнутые, чем печалился этот человек, и он для неё мелок, и она это знает, но всё равно любит его. Представляете, кому-то сказать: «Брат, ну или сестра, или братья и сёстры — сказать на проповеди — знаете, не каждому дано быть счастливым», — и уйти, аминь...

Константин Мацан

— Я сейчас предложу Вам некий другой поворот, он, конечно, достаточно избитый церковной публицистикой, но не всем предназначено счастье, а вот блаженство для каждого, потому что блаженство — это несчастье.

Андрей Щенников

— Вот так вот, вот Вы правильно как сказали, Вы так хорошо это сказали в одно предложение, именно так. Нам даровано что-то больше, и в этом отношении тоже приходится говорить человеку, вот прямо совсем недавно говорил — человек терзается о том, что не может найти общего языка со своими родителями. И я-то как-то совершенно по-другому успокоил ее, потому что я не очень люблю заниматься этой психологией, но довод был очень простой — а что ты, в общем-то, переживаешь, ведь это тебя избрали, это не ты, не твоё решение, ты теперь его обслуживаешь, а это просто ты жила, и далее просто живи с этим, и оно как-то будет развиваться внутри тебя, не рефлексируй, это так случилось. И в этом-то отношении абсолютно сумасшедший дом, потому что мы все приходим в православие, в Церковь, чтобы стать счастливыми, забывая о том, что ты жил, жил себе, коптил небо, и вдруг тебя Господь призывает, и ты, по идее, должен оставить всё, как Авраам, идти в пустыню, да мало того — ты должен приложить своего сына — это совсем как-то не про счастье, это про обетование, что там где-то далеко будет нечто такое... И как рассказать человеку, что если тебя Господь избрал, Он тебя избрал не для этого счастья, которое ты думал до этого, что всё закончилось в эту секунду, когда Он тебя призвал, и всё, что ты будешь получать в этой жизни, раз Он тебя призвал, тебе не будет нравиться, ты будешь чувствовать это мелким для себя, ты не будешь этим насыщаться, и даже если ты будешь восставать на Бога, а ты будешь восставать на Бога, потому что это очень серьёзно — остаться без счастья, и ты будешь говорить «нет, моё, отдайте мне мои грехи, отдайте мне мои страсти». Я вижу, как люди ропщут, как люди воюют с Богом. А нам дано многое, нам дано то самое блаженство, перед которым всё человеческое кажется очень мелким, и поэтому наша в этом отношении вера, по большому счёту, это такое весьма трагическое событие, которое происходит с человеком, грубо говоря, он уже этому миру не принадлежит, а счастье он хочет найти в пределах этого мира, поэтому тут только грезить, грезить, грезить, плакать, плакать, грезить о грядущем.

Константин Мацан

-То, что Вы говорите, во мне порождает такую мысль, что, как мы в начале программы говорили, есть два типа уныния: «уныние-норма», в котором можно увязть, потому что оно тепло-хладное, и «уныние последнее». Не скажу «абсолютное», потому что категория Абсолюта Богу принадлежит, но только «последнее», через которое можно прорваться к благодати, как полная надежда на Бога, потому что больше не на кого.

А вот, может, что-то похожее с радостью происходит? Ведь иногда, когда мы, даже находясь в каком-то христианском контексте, церковном контексте, говорим, или слышим, или читаем о том, что важно радоваться, и «всегда радуйтесь», и как это здорово — радоваться, как нужно радоваться, то получаешь реакцию, что: «Ну что мне, выйти на улицу и восхищаться каждой травинкой, каждой былинкой, спасибо Богу, что этот день наступил? Это, в принципе, верно, но как-то кажется фальшиво».

И это тоже такая «радость-норма», она какая-то очень мелкая и тоже немножко формально-номинальная, тепло-хладная. А вот та последняя радость, которую Вы словом «блаженство» называете, она другая, там вопросов нет, почему мы к ней призваны, нет вопросов, и вопрос только в том, как её стяжать?

Андрей Щенников

— Я думаю, мы стяжаем то, что нам даётся.

Стяжать — это значит разделять естество, стяжать Бога — это значит разделить Его Божие естество, то есть, мы причащаемся — разделяем Божественное естество. Что касается радости некоей нормы, есть христианская радость, я её чувствую как великую жалость по отношению к этому миру страдающему, к людям, к былинке, к соринке. Я думаю, что что-то такое, наверное, испытывали святые, не осуждая человека, а сразу же принимая его и жалея, исходя из памяти смерти, когда каждый святой знает как некое своё священное начало — человек в Боге начинается именно с этого дара. Вот это удивительно, какой странный дар Божий — «память смертная», помните, как её описывает Софроний Сахаров, когда мгновение — и всё, на что ты смотришь, становится совершенно бессмысленным, он рассказывает про свой опыт человека талантливого, подающего надежды на вернисаже своей выставки в Париже, в столице культурного мира, и вдруг ему всё это перестаёт нравиться, он не видит в этом никакого смысл, и поэтому святость начинается с этого, его путь начинается именно с этого. А у отца Силуана другой путь, которым вообще идут единицы: сначала даёт Господь, потом на долгие времена отрезает от этой благодати, поэтому Силуан молился, многие лета молился, годы молился, чтобы просто Господь опять вернул то, что он знает, и всё остальное вне этого света бессмысленно было. И поэтому в основании святости, в основании любви, потому что Бог есть любовь, и эта святость некая в действии, мы её знаем как любовь, и эта любовь жалостливая, потому что ты держишь трагедию в мире, знаешь о ней, ты её испытал, потому что вся тварь мучается доныне, жаждая славы, славы Божьей, нашей славы, и вся тварь стенает и мучается, и ты, зная в себе это, имея в себе это начало, прожив его, долго продлив это начало, (опять же, мы говорим про продление этого подвига, когда всё уже — это последняя секунда, это отчаяние, и ты её должен продлить).

Мне как-то врезался в последнее время этот образ, я как-то его думаю сейчас, поэтому, простите, я как-то всё равно схожу к этому, но вот человек, который продлил его, который имеет опыт смерти в себе, «память смертную», он будет любить мир, потому что он его будет жалеть, и он будет жалеть каждый листик, потому что он хрупкий, он живой, он разрушается, он сейчас есть, а через мгновение этого чуда не будет, понимаете, это каждая травинка, каждая былинка, которая просто сейчас исчезает перед тобой.

Константин Мацан

— Вот Вы упомянули преподобного Силуана Афонского, для меня это в такой причудливый резонанс нашей темы входит, хотя, может быть, и не причудливый, у него есть книга, написанная старцем Софронием о старце Силуане, и там одна из частей этой книги — это просто записи слов старца Силуана Афонского, там есть глава, которая называется «Скучание о Боге», и вот говорит там старец Силуан: «скучает моя душа на земле и стремится, влечется к небесному», а я почему-то связываю это с совсем другим родом литературы и эпохи, но для меня это очень как-то явно связано, когда Виктор Цой, группа Кино, в песне «Печаль», о чём мы сегодня говорим, поёт: «Дом стоит, свет горит, из окна видна даль, так откуда взялась печаль? И вроде, жив и здоров, и вроде, жить не тужить, так откуда взялась печаль?» Откуда взялась печаль?

Андрей Щенников

— Конечно, Цой просто великолепен, он просто гениален бывает. Печаль о потерянном рае, мой дорогой, печаль о том, что мы созданы для вечности, печаль о том, что Господь просвещает каждого человека, живущего в мире, мы знаем о Боге, мы знаем о благодати, нам дано это чувство — каждому человеку, и если бы не было дано, тогда наше здесь пребывание казалось бы просто пребыванием в какой-то тюрьме или концлагере, а Господь благ, и Он дает возможность, мы знаем, к чему мы стремимся, это не умозрительно, мы знаем, что благо есть, и мы должны как бы отвоевать некое новое сознание, которое утверждает: это благо здесь, несмотря на смерть — это жизнеутверждающее сознание, рядом с такими людьми, которые знают, что жизнь — это благо, вокруг них будут теплиться люди, и может быть, это то, о чем говорил Серафим, говоря: «Стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи», скажи «да» этому, всему этому, прими это такое, какое оно есть, не жди от этого ничего, это не принесет тебе ничего — сразу же получи этот царственный трезвый покой, свободу, волю в том, что ты уже волен не дергаться, не заходиться, пытаясь идти за своими страстями, ты уже не пытаешься отыграть какое-то мнение о себе других людей, будь самим собой и печалься.

Это здорово, я печалюсь, печалюсь о Боге, и давайте подумаем, как эта печаль происходит во времени? А это благодатный плач, и это чувство той самой благодати, когда мы просто плачем, и, как говорят святые, а они считали это самым высоким, чем здесь можно заниматься — это плакать благодатными слезами о Боге, и видите, как это сходится — вот этот плач о Боге с жалостью об этом мире, и поэтому плач о Боге всегда будет с жалостью об этом мире, и поэтому большое сердце никогда не отделено от мира, потому что оно восходит к Богу, как будто бы всей этой глубиной знания этого мира. Душа Божия человека как будто бы душа этого мира, скорбящего во всей глубине, и, конечно, человек во Христе может себе это позволить подумать, потому что Господь объял Собой бытие, а мы во Христе, и поэтому мы причастны этой глубине, и мы эту глубину можем удержать, потому что Господь дает нам надежду, и, мало того, Он дает нечто существенное, опять же, ту самую благодать, в которой мы можем парить, не теряя эту глубину, потому что вне этой благодати отдаться этой глубине — это будет суицид.

Великих гордецов, которых мы знаем: Есенин, Цветаева, Борис Рыжий — прекрасные поэты, одни из самых моих любимых, опять же, по этому чувству трагического, на самом деле. Я недавно так увлекся Есениным, я просто поражён был: в этой интеллигентской зауми, вроде Серёжа Есенин — пьяница, а такие стихи, такая лирика настоящая, русская, такая ярость в этом есть, она такая хорошая, русская, прекрасная, мне так это всё понравилось.

Константин Мацан

— Вы сказали о жалости...

Андрей Щенников

— Вот жалость и печаль, печаль о мире — это жалость, печаль о Боге, это печаль об этом мире, печаль о Царстве Небесном, желание туда, это плач, лучше не скажешь, чем в песне, когда душа жаждет Бога, а метафора является: невеста ищет своего жениха, которого она никак не может застать.

Константин Мацан

— Поэтому мой вопрос, на самом деле, очень личный, к вопросу о великих гордецах: у меня есть ощущение, у меня лично вообще большие проблемы с жалостью, и я с некой завистью смотрю на людей, которые её остро чувствуют и умеют утешать, про Наталью Леонидовну Трауберг говорили, что она умела утешать, а вот, мне кажется, я не умею ни жалеть, ни утешать, этому можно научиться?

Андрей Щенников

— Я думаю, что Вам не стоит об этом переживать, с Вами, Константин, мне кажется, всё хорошо, у Вас есть какая-то...

Константин Мацан

— Нет, ну, это не тот ответ, на который я рассчитывал.

Андрей Щенников

— Нет, ну, правда, у Вас есть некая такая неразрешённость, которая позволяет и мне открыться, я думаю, а разве это как-то можно, ну, буквально плакать, обнимать, целовать... Это некая такая история, где мы можем поддержать в этой своей трагедии, мы об этом говорили, что это единственно правильный и верный разговор человека с человеком, когда мы говорим: да, я тебя понимаю — а для этого же нужна открытость, когда человек может об этом прямо сказать, Вы вот говорите об этом, я говорю об этом — почему мы друг друга не утешаем? Утешаем...

Константин Мацан

— Ну, что ж, спасибо огромное и за это, священник Андрей Щенников, настоятель храма священномученика Антипа Пергамского на Колымажном дворе был сегодня с нами в программе «Светлый вечер», мы говорили о радости, о благодати, о том, что Евангелие называет блаженством в заповедях блаженств и о том, что противно этим состояниям, о том, что их нарушает — об унынии и печали, наверное, именно в этих состояниях уныния и печали острее всего чувствуешь нехватку того, о чем мы говорили, в этом их смысл. Если уж избежать их нельзя, то хотя бы осмыслить их можно, что мы сегодня попытались сделать. Спасибо огромное, дорогой отец Андрей. Дорогие друзья, мы продолжим на этой неделе наш цикл про добродетели и страсти.

Оставайтесь с нами. У микрофона был Константин Мацан, до новых встреч.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Первое послание апостола Иоанна Богослова». Священник Антоний Лакирев
• «Маросейская община». Игумен Лука (Степанов)
• «Первое и второе послания апостола Петра». Священник Антоний Лакирев

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов