Поделиться
У нас в гостях был кандидат исторических наук, главный редактор «Московского журнала» Анна Грушина.
Мы говорили о жизни, подвиге и служении Ирины Комиссаровой, благодаря которой в тяжёлые 20-40-е годы сумел выжить священник, философ, публицист Сергей Дурылин. По словам Анны, Ирина Алексеевна сделала очень многое для популяризации духовного наследия и увековечивания памяти отца Сергия.
Ведущие: Алексей Пичугин, Ксения Толоконникова.
А. Пичугин
– Здравствуйте, дорогие слушатели. Приветствуем вас. Я Алексей Пичугин. Сегодня четверг, и это программа совместная с музеем «Советский Союз: вера и люди», музеем и исследовательским центром. Ксения Толоконникова директор музея...
К. Толоконникова
– Добрый вечер, дорогие друзья.
А. Пичугин
– Анна Грушина, кандидат исторических наук, главный редактор «Московского журнала». Добрый вечер.
А. Грушина
– Всем здравствуйте.
А. Пичугин
– Мы сегодня продолжаем цикл наших программ, которое посвящены жизни Церкви, церковных людей, церковного общества и всего того, что окружало Церковь в период советский, в период, мы обычно говорим, послевоенный, потому что хронологические рамки работы нашего музея – это от конца Великой Отечественной войны до распада Советского Союза. Но в данном случае история, о которой мы сегодня будем говорить, люди, о которых мы будем говорить, их истории, они начались до войны, сразу после революции, ну а жизнь-то их, естественно, и задолго до революции. Поэтому Ксения, расскажи, пожалуйста, что мы сегодня обсуждаем, кого мы сегодня обсуждаем.
К. Толоконникова
– Мы сегодня хотим поговорить, по предложению Анны Филипповны, которое мне показалось очень интересным и таким значимым, об Ирине Алексеевне Комиссаровой-Дурылиной. Не о Сергее Николаевиче Дурылине как об исследователе, философе, священнике...
А. Пичугин
– О чем можно отдельно поговорить.
К. Толоконникова
– Да, хотя, естественно, его работы и какие-то факты его биографии будут всплывать в нашем сегодняшнем разговоре. А именно хотели сделать акцент вот на подвиге (мне кажется, что именно этим словом надо охарактеризовать жизненный путь Ирины Алексеевны), на подвиге Ирины Алексеевны Комиссаровой, которая была ну ангелом-хранителем, наверное, да, Сергея Николаевича Дурылина. Она много сделала для него при жизни и сделала очень много для сохранения и популяризации его наследия, для увековечивания его памяти. И вот об этой замечательной женщине – очень простого происхождения, очень умной, талантливой, чуткой, яркой – мы сегодня хотели поговорить. Анна Филипповна.
А. Грушина
– Еще раз здравствуйте. Для меня Ирина Алексеевна Комиссарова явилась как бы чем-то ну абсолютно новым в моем сознании тогда, когда я о ней услышала впервые. А впервые я о ней услышала еще в самом начале возрождения маросейского храма. Потом будет понятно, почему маросейского – Ирина Алексеевна была там членом общины старца Алексия. Вот услышала я о ней от Ирины Сергеевны Мечевой, дочери священномученика Сергия и, соответственно, внучки святого праведного старца московского Алексия Мечева. Надо сказать, что тогда вот оценки, ну хотя, наверное, слово «оценки» неправильное, но те слова, которые были сказаны в адрес Ирины Алексеевны, меня удивили. Потому что ну это были слова не осуждения, нет, но, наверное, неприятия, которое заключалось, то есть понимая тот подвиг, который она совершила своим подвижническим служением ближнему, в частности Сергию Дурылину, Сергею Николаевичу, но тут надо вот сказать о чем обязательно, в самом начале. Ирина Алексеевна Комиссарова была женой отца Сергия Дурылина, иерея Сергия Дурылина, по документам, но у них не было брака, о чем они всегда говорили. А оформлен брак официально был только для того, чтобы она могла осуществлять какие-то финансовые операции, ездить вместе него в издательство, в Москву, в тот период, когда они жили там в Киржаче, в Болхове и так далее. И вот этот факт, что рукоположенный во иерея целибатом Сергий Дурылин все-таки вот как бы женился, вот он вызывал неприятие у очень многих людей. Ну так устроены мы, люди, человеки...
К. Толоконникова
– В том числе и у членов маросейской общины. Хотя именно старец Алексий благословил Ирину Алексеевну поехать в ссылку за Сергеем Николаевичем.
А. Грушина
– Да, Ксения, да. Вы, наверное, услышали в моем голосе такое некоторое напряжение – я подбирала слова, я не хотела говорить открыто и прямо, что да, неприятие, прежде всего у маросейской общины. Но коль вы уже это озвучили и это так и есть...
К. Толоконникова
– Простите.
А. Грушина
– Так правильно сделали. Но я не хотела, может быть, там из какой-то ложной деликатности, но это был факт: маросейская община абсолютно это не приняла. Но надо это признать и надо это, в общем, четко сформулировать. Прежде всего не приняла этого факта, что они оформили брак официальный, государственный брак, не приняла прежде всего маросейская община.
А. Пичугин
– Ну я думаю, что не стоит на этом сейчас останавливаться и как-то подробно обсуждать. Поскольку все равно мы говорим про Ирину Комиссарову-Дурылину, мы говорим все-таки в какой-то мере и об отце Сергии Дурылине. Но надо, я думаю, все-таки начать с того, кто такая Ирина Комиссарова, как она появилась в Москве, в маросейской общине, и каково ее происхождение. Ксения сказала, что это была простая женщина, но тем не менее она стала таким ангелом-хранителем Сергия Дурылина, она стала человеком, который попал, наверное, в самый цвет русской интеллигенции, в лучшем смысле этого слова, середины XX века.
К. Толоконникова
– Ну, конечно, круг общения Сергея Николаевича был, можно даже сказать, рафинированным.
А. Пичугин
– Да, абсолютно. Пастернак называл его своим учителем и говорил, что это именно Дурылин переманил его из музыки в литературу.
А. Грушина
– Ну так оно и было. И, кстати, в «Московском журнале» по этому поводу, что в литературу привел Пастернака Дурылин, будет опубликована большая статья в одном из осенних номеров, сейчас она готовится к печати. Дело в том, что вообще не говорить о неприятии маросейской общиной этого факта мы не можем.
К. Толоконникова
– Мне тоже кажется, что важно об этом сказать, да, чтобы не оставалось недомолвок.
А. Грушина
– Да, и более того этот шлейф, он тянется до сих пор. Я не хочу сказать, что вот эта вот передача, этот рассказ об Ирине Алексеевне, есть некое как бы оправдание вот ее поступка, ее жизни – какое мы на это имеем право, и моральное в том числе. Но тем не менее я бы все равно об этом говорила, потому что это тянется до сих пор. Вот потому, Алексей, мне и кажется, сказать об этом надо. Деликатно, немного, но сказать об этом надо.
А. Пичугин
– Ну сказали. Я думаю, что просто на этом останавливаться дальше смысла нет, давайте перейдем к основной теме нашей программы, к тому, кто такая Ирина Комиссарова, как она появилась в этом кругу.
А. Грушина
– Ирина Алексеевна Комиссарова, как правильно сказала Ксения, была очень простого происхождения. Она родилась в деревне Сытино на Смоленщине. Когда ей не исполнилось и восьми лет, умерла ее мама. А ее папа еще мальчиком был отправлен в Москву, и здесь кем только ни работал. Ну это мы знаем с вами – до революции, да и сейчас повторяется история, только мы теперь называем это гастарбайтеры, а тогда это называлось отхожие промыслы. Он жил в Москве, занимался, чем только ни занимался, работал последнее время истопником. И вот когда у него умирает жена, то на попечении бабушки в деревне остаются три дочери. Старшей из них была Ирина, младшая вообще была совершенно маленький ребеночек – не было года Шурочке, ей было одиннадцать месяцев, сестре, когда умирает мама. И со временем, то есть Ирина Алексеевна не могла даже, ну там о каком образовании говорить, у нее было...
К. Толоконникова
– Два класса сельской школы, если я правильно помню.
А. Грушина
– Да, три неполных. Вот если точнее, три неполных класса сельской школы. Но так велика была ее тяга к знаниям, что сказалось потом вот на всей ее жизни, так была велика жажда познавания, что это все в итоге привело к тому, к чему привело – то есть она стала замечательной совершенно личностью, которая в этом рафинированном, как говорил Алексей, обществе московском, вот в этом кружке интеллигенции, она общалась совершенно на равных.
К. Толоконникова
– Никакого комплекса у нее не было относительно собственной необразованности какой-то будто бы или происхождения. Совершенно она...
А. Пичугин
– Ну надо сказать, что ее таким такой воспитал во многом сам Дурылин. Потому что ее же воспоминания о том, как они познакомились, какой она была, где она работала и как себя чувствовала и ощущала в среде московской интеллигенции, и то какой мы ее видим уже к Великой Отечественной войне. Но интересно, как вообще она попала в один из самых интеллигентных московских приходов. Ведь в Москве храмов сотни были на тот момент, а попала она именно на Маросейку, такой, в общем, достаточно интеллигентный приход, о котором мы много достаточно говорили в наших программах с Анна Филипповной. Я могу наших слушателей адресовать к архиву «Светлых вечеров», вот найти там Анну Грушину и послушать разные истории из жизни маросейской общины в рассеянии.
А. Грушина
– Маросейская община – вот тут я вас немного поправлю, – помимо того, что это была община, в которую ходила интеллигенция, маросейская община, она состояла из трех вот таких как бы потоков, которые слились в один. Там было очень много вот таких простых людей, как Комиссарова, но с развитой душой людей, которые не просто вот, ну день прошел – и ладно там, выполнил честно своих обязанности – и хорошо, ты послужил в этот день и ближним, и Богу. Но эти люди все время к чему-то стремились. Вот это я сделала вывод такой, когда в архивах занималась вот созданием маросейской общины. И Ирина туда попадает, потому что ее папа, который был в то время истопником, он в том числе помогал что-то делать и на Маросейке. И когда она оказалась в Москве, то она сразу становится прихожанкой этого храма. В этом храме она возрастает, то есть растет и годами, и духовно, возле старца Алексия Мечева. При этом вот деликатность, которая вот врожденная ее что ли, не позволяла ей приближаться к старцу очень близко. Она оставила о старце Алексии свои воспоминания, которые никогда нигде не публиковались, и вот они будут опубликованы в № 6 «Московского журнала». Эти воспоминания ее просил написать опять же Сергей Николаевич Дурылин. Вот она их так и озаглавила: «Воспоминания деревенской девочки». И вот в этих воспоминаниях как раз очень ясно прослеживается то, о чем говорила – она была очень тактична, неназойлива. Она вспоминает эпизоды своего тесного общения со старцем Алексием и рассказывает о них подробно, причем абсолютно не лукаво – она рассказывает о нем, не о себе, она ничему не дает никаких оценок.
А. Пичугин
– Я напомню, дорогие слушатели, что это совместная программа светлого радио и музея и исследовательского центра «Советский Союз: вера и люди». Мы сегодня говорим про Ирину Алексеевну Комиссарову-Дурылину. Ну и, конечно же, про тех людей, которые окружали в первую очередь знаменитого философа, священника, театроведа Сергея Дурылина, отца Сергия Дурылина. Про это, вот про то кем он был, священником или литератором-публицистом, я думаю, что мы вкратце тоже бы сегодня ближе к концу программы поговорили. А пока вот эти первые годы Ирины Комиссаровой в Москве, ее знакомство с маросейской общиной. И вот интересно, что она начинает общаться близко именно с отцом Сергием Дурылиным, который проводил беседы и который был, естественно, одним из таких священников интеллигенции. Тут надо обратиться в его прошлое, и мы увидим, что там и толстовство, там и очень большие религиозные и человеческие искания, попытка ухода в монастырь и поездки по Северу, и поиски чего-то исконного, старообрядчества. То есть он одно время шел практически одним путем с Рерихом, только потом их пути разошлись – у Рериха на Восток, а у отца Сергия в священство. И вот в таком виде они знакомятся с Комиссаровой.
К. Толоконникова
– А Ирина Алексеевна в это время, тоже необходимо об этом помнить, она по благословению старца Алексия, как и некоторые другие маросейские прихожанки, ничего не боясь, ходит ухаживать за тифозными больными. И, как она потом вспоминала: ну мы не боялись ничего, старец благословил, и мы пошли.
А. Грушина
– Да. Вот я вернусь все равно немножко к этому началу 20-х годов, когда познакомилась Ирина Алексеевна с Сергием Дурылиным в 20-м году. Тогда вот она работала, как мы уже говорили, в Москвотопе и состояла в сестринской общине храма святителя Николая в Кленниках. Действительно ходили и за тифозными ухаживали. Вот как раз в воспоминаниях, которые будут публиковаться у нас, она там эти эпизоды рассказывает подробно: как ходили, омывали, отирали, вшей истребляли. Не только лечили тело, но и души, вели беседы. И ни одна из сестер не заболела – вот это поражает, конечно. Ни одна, когда шли по благословению старца Алексия. Ирина Алексеевна, вот как мы уже говорили, имела неполное, такое не просто неполное, а неполных три класса образования, но при этом очень стремилась к знаниям. И она ходила во всякие кружки, вот посещала эти кружки. И она, когда познакомились с Дурылиным, то вот душой, как она говорит в своих воспоминаниях, почувствовала, как много она может взять от этого человека. Но при этом в ней был очень развит материнский инстинкт. Вот практически у девчонки, совсем девчонки, был развит именно материнский инстинкт. Вероятно, оттого, что когда умерла мама, она осталась с сестренками маленькими.
К. Толоконникова
– Старшая из сестер, да.
А. Грушина
– Да, старшая из сестер, она должна была за ними ухаживать, она заменила им маму. Помимо вот бабушки, еще именно Ирина заменила им маму. И надо сказать, забегая далеко вперед, что самая младшая, Сашенька, Шурочка, так и жила потом с ней и в Болшеве, и продолжала после кончины Ирины Алексеевны досматривать болшевский дом, в котором нынче вот музей Дурылина, организованный опять же Комиссаровой. Вот Ирина Алексеевна поехала за Дурылиным, но до этого она уже, ей было его очень жалко – неприспособленный совершенно житейски, он однажды упал на ее глазах в голодный обморок.
А. Пичугин
– Не потому что было нечего есть, а просто потому что ну вот есть такие люди, которые не могут себя покормить, когда даже надо, когда чувствуешь голод.
К. Толоконникова
– Да и, в общем, есть было нечего особенно. Раздобыть надо было то, что ты съешь.
А. Грушина
– Да, он не умел раздобыть.
К. Толоконникова
– А в этом раздобыть – это проблема.
А. Грушина
– Да, раздобыть умела она, он не умел. Ведь окна вот этого болшевского дома, которые, если сейчас приехать в музей, там очень сразу бросаются в глаза...
К. Толоконникова
– Арочные такие, замечательные.
А. Грушина
– Это окна из Данилова монастыря.
К. Толоконникова
– А разве не из Страстного, Анна Филипповна?
А. Пичугин
– Из Страстного, по-моему, да.
А. Грушина
– Друзья мои, ну мне Ирина говорила, из Данилова. Возможно, из Страстного. Важно, что это сносят монастырь, его разрушают, разрушали все-таки. А она приезжает, договаривается за какие-то деньги, выкупает эти окна, везет их в Болшево – вот так она строила дом. Она умела, вот даже есть воспоминания ее в том числе, когда они были в Челябинской ссылке с Дурылиным, как она ходила на рынок с какими-то двадцатью копейками. А возвращалась назад – и ягодки несла, и какие-то овощи. Вот она умела, а он – нет. Он не умел ничего. Он не умел завязать шнурки на ботинках. Для нее он был беспомощный ребенок. Но при этом очень умный, неповторимый, что вот это глубочайшее уважение к Дурылину, к его знаниям, она пронесла через всю свою жизнь. У нее не было никогда ни разочарования, не было никогда боли, что вот она жизнь прожила не так и отдала какому-то там человеку.
К. Толоконникова
– Ну здесь еще, мне кажется, очень важно заметить то обстоятельство, что у Сергея Николаевича была очень чистая и очень благодарная душа. Он с огромной благодарностью отвечал на труды и заботы Ирины Алексеевны. Вот это очень важно. Он не принимал это как должное.
А. Грушина
– Нет, нет. Уважение к ней у него было безмерным. Вот когда он и в Владимирской тюрьме писал: «Дорогое о Господе, возлюбленное чадо мое духовное, Ирина, если придется мне ехать в дальний край, то одного человека я хочу видеть около себя и одного зову с собою – тебя».
К. Толоконникова
– А в более поздние годы, то есть вот они уже прожили жизнь, ну практически это, по-моему, конец 40-х годов, и он говорит о ней: я бы не был жив, если бы не ее заботы уход и труд надо мной – бескорыстный, безмолвный, многолетний.
А. Грушина
– Совершенно верно. И вот как раз свои воспоминания о ней, воспоминания, которые она оставила, вот «Три Сергия», нигде не публиковавшийся кусочек воспоминаний о Сергее Никитине, владыке Стефане будущем, вот они тоже будут опубликованы у нас в журнале. Они никуда не вошли, ни в книгу исследователя, биографа его, диакона Димитрия Пономаренко, он почему-то их вот не включил в книгу. Очень бесхитростные, очень простые...
К. Толоконникова
– Ждем с нетерпением.
А. Грушина
– Да. Но все эти воспоминания она писала по благословению, по настоянию Сергея Николаевича. Побуждая ее это делать, он говорил, что она должна записывать, что помнила. Ведь люди уходят, а с ними исчезают точные приметы их времени, жизненные свидетельства эпохи, живая старина. Пушкин твой любимый сказал, говорил он ей, описывай, не мудрствуя лукаво, ты все, чему свидетель в жизни будешь. И вот дальше очень это вот как раз по поводу нее: ты ни в чем и никогда не мудрствуешь лукаво, поэтому тебе легко исполнить этот завет – описать просто и благородно то, что видела на своем веку. Понимаете, вот он видел, она видела его чистую душу, а он – ее чистую душу. Абсолютно нелукавую, абсолютно бесхитростную. И вот когда Дурылина арестовывают – это 22-й год, он во Владимирской тюрьме – и когда его отправляют в ссылку, а должны были отправить в Хиву, то старец Алексий сказал ей: ты должна поехать за ним, без тебя он погибнет.
К. Толоконникова
– А он нужен людям.
А. Грушина
– А он нужен людям. Да, совершенно верно. Вот и она тоже еще удивительный пример послушания: идти ухаживать за тифозными больными, не бояться, остаться живой, не заболеть. Благословили поехать – он нужен людям, ты должна сохранить его для людей, для мира, – и она едет. По сути, вот, наверное, кто-то бы сказал, что она просто в жертву принесла свою жизнь. А это не жертва, это служение. Благороднейшее служение. И вообще вся ее жизнь – это пример благороднейшего служения. Не просто человеку, а в общем-то, всем нам. Потому что Дурылин это явление в русской литературе.
К. Толоконникова
– В русской культуре, если брать шире.
А. Грушина
– И в русской культуре, конечно.
К. Толоконникова
– Несомненно.
А. Грушина
– Да. Вот в 22-м году о них похлопочут духовные чада, и ссылку в Хиву заменили на Челябинск. Вот они приезжают в Челябинск, живут там. Она помогает Дурылину. У него еще бывали такие периоды, когда он просто опускал руки. И вот она ему помогает в этот период не сдаваться, вставать, идти дальше. Слава Богу, появилась любимая работа – он работает в музее, он занимается тем, что он умеет и знает.
А. Пичугин
– А вот тут очень важный момент в жизни Дурылина, давайте о нем сразу после небольшого перерыва. Я напомню, что сегодня в нашей совместной программе радио «Вера» и музея, исследовательского центра «Советский Союз: вера и люди» Анна Грушина, кандидат исторических наук, главный редактор «Московского журнала». И мы – Ксения Толоконникова, директор музея, я Алексей Пичугин. Через минуту мы вернемся.
А. Пичугин
– И мы возвращаемся. Сегодня, напомню, совместная программа радио «Вера» и музея, исследовательского центра «Советский Союз: вера и люди». Ксения Толоконникова директор музея, я Алексей Пичугин. Анна Грушина, кандидат исторических наук, главный редактор «Московского журнала». Мы сегодня говорим про Ирину Алексеевну Комиссарову-Дурылину, женщину, благодаря которой мы знаем Сергея Дурылина – писателя, священника, философа, театроведа. Это именно она сохранила его в живых для всех.
К. Толоконникова
– Да, благодаря которой он не сгинул и не пропали его труды.
А. Пичугин
– А вот здесь очень важная, кстати, вот мы подошли сейчас перед перерывом к важной вехе в жизни Дурылина, в жизни Комиссаровой, я думаю, тоже. До своей отправки в Челябинск он служил в Боголюбской часовне в Москве, был ее настоятелем – это была нормальная практика для 20-х годов. Сейчас в нашем представлении часовня что-то такое маленькое, тогда часовни могли быть практически полноценным храмами. И вот он служит в Боголюбской часовне в Москве после ссылки. И говорят, что друзья Дурылина хлопотали в том числе перед Луначарским, и Луначарский поставил условие, что Дурылину смягчат ссылку, есть вероятность его скорого возвращения в Москву, но при этом рясу он вешает на гвоздь. Насколько это правда?
А. Грушина
– Я то же самое и слышала, и читала, но подтверждения документального этому нет.
К. Толоконникова
– Да, документов нет.
А. Пичугин
– Тому что он действительно повесил рясу на гвоздь не только нет документальных подтверждений, но много свидетельств о том, что он служил.
К. Толоконникова
– В домах близких людей.
А. Пичугин
– Да. И Екатерина Юрьевна Гениева, недавно умершая, многолетняя руководитель Библиотеки иностранной литературы, побывав в доме в Болшево на экскурсии, услышав слова экскурсовода, что это портрет неизвестного ребенка, сказала: как это неизвестного? Это же я. Меня здесь крестили, и отец Сергий меня здесь причащал. А дело было уже после Великой Отечественной войны.
А. Грушина
– Вот как раз вот таких свидетельств от людей, которые вот уже недавно ушли, то есть которые были с нами до недавнего времени, очень много. Есть актерские воспоминания, потому что Болшево стало центром притяжения для театральной среды Москвы. Ну это понятно, потому что Дурылин был в том числе театроведом очень известным.
К. Толоконникова
– Ну а потом рядом дачи в Валентиновке, это актерские дачи.
А. Грушина
– Да, и что туда приезжали на исповедь, приезжали причащаться. И есть очень много свидетельств тому, что никакую рясу он не снял.
А. Пичугин
– Но публично он уже не служил.
А. Грушина
– Публично – нет, публично – никогда. И это подтверждала и Ирина Комиссарова. Публично он не служил никогда. Но в Болшеве были созданы все условия для того, чтобы там могли проходить тайные литургии. А что на исповедь люди приезжали – это абсолютно вот, ну люди вспоминали и писали, и говорили об этом, что ездили на исповедь. Не всегда говорили, что к причастию. Но на исповедь, в общем-то, едут, наверное, к человеку, который не снял с себя рясу.
А. Пичугин
– Да, и рядом с Болшево был действующий храм, в который сам Дурылин практически никогда не ходил, что, собственно, тоже косвенно подтверждает то, он служил дома. Есть портрет Дурылина, уже советского времени, где он в рясе с крестом.
К. Толоконникова
– Хотя по воспоминаниям этот портрет в чехле находился, укромно очень в этом доме, в кабинете самого Дурылина, и его показывали только доверенным людям. Как и иконы в доме – и в комнате Ирины Алексеевны, и в комнате Сергея Николаевича были за занавесками.
А. Пичугин
– Ну потому что он параллельно ведь еще и очень деятельный советский литературовед, театровед.
К. Толоконникова
– Конечно.
А. Пичугин
– Орден трудового Красного знамени им получен был.
А. Грушина
– Ну он, на минуточку, доктор наук.
А. Пичугин
– 46-й год.
А. Грушина
– Да. Но вот его дружба, которая никогда не прекращалась ни с маросейскими собратьями. Вот Сергей Алексеевич Никитин, епископ Можайский Стефан (Никитин), он приезжал на долечивание в Болшево уже когда Дурылина не было. Он перенес инсульт и приезжал туда, в Болшево, жил там, чтобы вот как раз быть под присмотром Ирины Алексеевны, которую он в свое время, еще после Челябинской ссылки, лечил от туберкулеза – то есть связи были очень давними, очень крепкими, они не прерывались никогда, – а потом она его выхаживала после инсульта.
К. Толоконникова
– И, кстати, по-моему, он был не единственным, кто приезжал к ней вот так вот, к Ирине Алексеевне под крыло, да, вот под такое материнское крыло. И очень многим она дала и отдохнуть, и как-то – ну простите, я прозаически уж выражусь, – и отъесться немного, что тоже было в то время немаловажно. И просто какой-то покой был в этом доме, который она создала своими трудами, который многим людям помог передохнуть, встать на ноги.
А. Грушина
– Да, и этих людей не счесть. Вот автор нашего журнала, Виктория Николаевна Торопова, она тоже оказалась в этом доме, когда были трудные обстоятельства в жизни. И получила там и кров, и приют, и встала на ноги. И вот теперь так же благодарно, как Ирина Алексеевна в свое время, она вспоминает своего друга Ирину Алексеевну, вспоминает Торопова с такой же благодарностью, с такой же самоотдачей, с такой же любовью. То есть она умела в людях возбуждать лучшие чувства, понимаете. При этом не просто созерцая, а принимая самое активное участие в их жизни, неназойливое, бесконечно тактичный человек. Вот откуда, казалось бы? Но это в том числе и воспитание школы Дурылина – она умела, она была расположена к хорошему и это хорошее умела взять у окружавших ее людей. Ведь она, когда они оформили брак – это уже было после второй ссылки, после того как после второй ссылки они вернулись в Москву. Собрали друзья деньги и дали, прислали им на дорогу, и в декабре 24-го года они из Челябинска вернулись в Москву. А потом была следующая ссылка, уже в 27-м году, в которой она опять поехала за ним.
К. Толоконникова
– Как раз после возвращения из этой ссылки сгорели все бумаги Дурылина, да?
А. Грушина
– Вот после этой ссылки они поселились в Киржаче. Потому что уже он не мог поселиться в Москве, и за 100-м километром они поселились, в Киржаче. И вот в Киржаче сгорает весь архив Дурылина. Для него это было страшное потрясение. Ну, наверное, как для всякого человека, который этим жил. Это не просто были бумаги, это было содержание, смысл его жизни. И вот тут она принимает решение, что надо перевозить его в Москву, ближе к друзьям, и надо строить какое-то свое жилье. Вот тут она и приступает, уже начинает осуществлять эту свою мысль – строительство болшевского дома.
А. Пичугин
– А как они этот участок получили?
А. Грушина
– Вот этого я не знаю, это уже детали, которыми я как-то и не интересовалась.
К. Толоконникова
– Я знаю, что им не удалось, что Ирина Алексеевна сначала, то есть я читала в воспоминаниях, что Ирина Алексеевна сначала пыталась получить какое-то жилье в Москве, но не удалось, а удалось выбить вот этот вот участок в Болшеве. И там она какими-то путями такими, очень странными, начала строить этот дом. Потому что ну ничего же не было, все нужно было раздобыть. Даже для того, чтобы вот эти рамы, о которых мы уже вспоминали, эти приснопоминаемые рамы вывезти из центра Москвы в Болшево, ей с огромным трудом удалось достать машину. И вот так происходило все. То есть несколько лет жизни были положены на строительство и обустройство этого дома.
А. Грушина
– Да. Ну вернуться в Москву из Киржача – опять же это долгая история, можно там какие-то детали долго рассказывать. Кстати, им помог Калинин. Они каким-то образом через своих друзей вышли на Калинина, и вот ходатайство Сергея Николаевича о возвращении в Москву было удовлетворено, и они вернулись в Москву. А брак они заключили в 33-м году, в Киржачском районном загсе, что, конечно, ничего не изменило в их отношениях. Но с 33-го года они состояли в браке, и это тоже помогло потом в получении участка и строительстве вот этого дома. Они сначала там поставили сарай. Она раздобывала материалы, жили в сарае в этом.
К. Толоконникова
– И там же жила и потом многие годы с ними жила монахиня, я забыла, как ее...
А. Грушина
– Елена Григорьевна Першина – мать Феофания.
К. Толоконникова
– Да, мать Феофания. Которую все называли, естественно, мирским именем окружающие, но которую хоронили именно как монахиню – в облачении, с закрытым лицом.
А. Грушина
– Да. Вот тоже еще одно свидетельство: монахиня, естественно, раз она жила с ними, вероятно, ну предполагать можно и допустимо, наверное, и у него и окормлялась и так далее. Она, когда начала строительство дома, его определила, хлопотала, в дом отдыха «Правда». Потом он жил у Тютчевых в Мураново, потом опять в доме отдыха. И когда он пришел вот на участок, то он был поражен, что вот уже там ставят фундамент. Ну ему, правда, показалось, что дом будет очень маленький. Он немного отступил от этого дома, метра на три, и сказал: надо вот так, побольше, побольше. Потому что он знал, что гостей будет много.
К. Толоконникова
– Да, у некоторых гостей там, по-моему, постоянно гостевавших у Дурылиных, там даже какие-то были свои, специально для них отведенные комнаты, если я ничего не путаю. Хотя это все, конечно, очень небольшие комнатки, дом очень скромный. Я думаю, что многие из наших слушателей там бывали или во всяком случае видели фотографии. Но тем не менее какое-то место для того, чтобы все могли разместиться, необходимо было.
А. Пичугин
– Я вот, к своему стыду, не бывал, я видел фотографии только.
А. Грушина
– Давайте съездим, потому что...
А. Пичугин
– Давайте, с удовольствием.
А. Грушина
– Я как-то – это попутно немножко, это отвлечение, но я как-то, разбирая письма отца Сергия Мечева в маросейском архиве, перечитывая их, увидела, что одно письмо явно не Сергия Мечева. У них были очень похожи почерки. Читала его, читала, читала – и вдруг понимаю, что по стилю, по всему это письмо Сергия Дурылина. Вот сейчас оно тоже у них там под стеклом, в музее. Вот я когда вхожу, очень радуюсь, потому что...
К. Толоконникова
– Потому что это ваша находка.
А. Грушина
– Нет, ну лежало бы в архиве, пылилось, а теперь люди его видят. Кстати, по поводу монастыря – конечно, Страстной монастырь. По годам если брать, конечно, разрушаемый Страстной монастырь. Конечно, Страстной. Вот такая история. Опять же когда она покупала эти окна, то ей выписали за них большую, страшную сумму – 280 рублей. Было очень дорого, но она все равно согласилась.
К. Толоконникова
– И потом еще с плотниками воевала, которые хотели эти рамы обкорнать, потому что, естественно, трудно работать с такой формой нестандартной. Но она отвоевала у них и это тоже.
А. Грушина
– Ну вот это как раз все говорит и подтверждает то, о чем мы говорили: у нее была очень такая настоящая жизненная хватка. Когда вот крестьянская девочка, всего сама в жизни как бы добилась, того, чего добилась. То есть ей все время приходилось трудиться, ей все время приходилось как-то из этой жизни выходить, спасая не только себя, но и Дурылина.
К. Толоконникова
– Да, вот здесь вот такое корневое понятие: не только себя. Это была хватка, лишенная начисто какого бы то ни было эгоизма. И даже вот когда они только познакомились с Сергеем Николаевичем, с отцом Сергием, и между ними состоялся такой примечательный разговор. Ирина Алексеевна сказала ему, что никогда в жизни она не хотела стать богатой. Вот она показала ему: одно платье у нее висело на вешалке, другое на ней. И больше мне, сказала она, ничего не надо, потому что богатство – это несвобода.
А. Пичугин
– Ну я напомню, что в эфире светлого радио совместная программа с музеем, исследовательским центром «Советский Союз: вера и люди». Мы вспоминаем Ирину Алексеевну Комиссарову-Дурылину, отца Сергия Дурылина с Анной Филипповной Грушиной, кандидатом исторических наук, главным редактором «Московского журнала».
К. Толоконникова
– И в шестом номере «Московского журнала», вот в ближайшем номере, должны выйти как раз воспоминания Ирины Алексеевны, ни разу ранее не публиковавшиеся. Это очень интересно, мы очень ждем этот номер.
А. Грушина
– Спасибо. Вот, кстати, есть портрет Дурылина – «Тяжелые думы» он называется, его написал Нестеров в 26-м году, – который хранился в болшевском доме, о чем мы говорили. Это портрет работы Нестерова. Но с Нестеровым Дурылин был еще и дружен. И помимо того, что дружен, очень любил его творчество. И о Нестерове он написал книгу «Нестеров – портретист», которая вышла в конце 40-х годов. И, кстати, вот Виктория Николаевна Торопова, которая является автором многих статей, связанных с Дурылиным и Комиссаровой в «Московском журнале», она была племянницей, по-моему, ну в родстве состояла с Лизой Таль, портрет которой тоже писал Нестеров. То есть вот такие все время завязки, связки постоянные возникают, как оно и принято в нашей жизни. Вообще, несмотря на многолюдство и города Москвы, и страны, и мира, вот круг каких-то людей очень связан, вот такие неожиданные возникают связи.
К. Толоконникова
– Да, вот жизнь как бы прорастает вот этими связями, причем действительно весьма неожиданными подчас.
А. Грушина
– Да. И Ирина, вернемся если к ее воспоминаниям, то вот свои воспоминания она как раз писала, как я уже говорила, по настоянию Сергея Николаевича, и она вспоминает очень интересно слова Дурылина, который говорил: вспоминать –значит прощать. Если нет сил прощать, не надо и вспоминать. Вот для меня это важно. Для меня всегда очень важно: простить – это забыть?
К. Толоконникова
– Ну это такой духовный совет.
А. Грушина
– Да, простить – это забыть, все отбросить. И когда как-то я прочитала у кого-то из святых отцов, что простить – это не значит забыть. И вот это меня очень тронуло в воспоминаниях: вспоминать – значит прощать. Если нет сил прощать, не надо и вспоминать. И она пишет свои воспоминания вот как память сердца, и как он ей сказал писать – вот просто вот с благодарностью к этим людям, что они были. И вот я уже говорила, что она в этих воспоминаниях очень интересно вспоминает Маросейку, очень интересно она ее вспоминает. Как она идет с отцом Алексием, который отслужил только что на Ильинке в храме и чувствовал себя плохо. Она идет его провожать на Маросейку. И он все время говорит, что вот я, кажется, сегодня очень плохо слово говорил. А она ему отвечает: да нет, не плохо, просто вы как бы хотели, видно, вот сказать больше, чем вы сказали. И он был очень удивлен, откуда, вот откуда эта простая женщина, девочка это понимает. Он говорил слово о том, как надо готовиться к посту. И она ему говорит, вот он говорит: мне кажется, что я очень плохо говорил и путался в словах, то есть повторял много раз одно и то же, как дятел. Нет, вы говорили ничего, только часто запинались и недоговаривали мысль. Мне казалось, что у вас больше было слов в уме, чем на языке. И он потрясен был, вот посмотрел на нее в упор и говорит: а вот это-то и плохо, что я вот как раз думал больше, чем говорил. Мне трудно сегодня было служить. И вот она его провожает, рассказывает ему, как праздновалась масленица в деревне. И очень удивлен и говорит: ну надо же, а я таких подробностей и не знал. Рассказывает о том, как они у него в келье пьют чай, как пытаются близкие ее выпроводить, а он не отпускает. То есть я говорю про то, вот когда я говорила о ревности в общении и так далее, вот такие простые незамысловатые воспоминания дают очень широкую картину быта, понимаете, бытия. Очень широкую картину.
К. Толоконникова
– И очень ценно, вот по этому отрывку я как-то чувствую, что очень ценно. Ведь у нас же есть много мемуаров, но, как правило, мемуарист всегда вспоминает о себе самом. И вся остальная жизнь, все остальные люди являются как бы фоном для него самого – он главное действующее лицо, главный протагонист, так сказать, вот в этой во всей истории. А сколько я могу понять, Ирина Алексеевна-то как раз вспоминает прежде всего не о себе, и вот этим особенно ценны ее воспоминания.
А. Грушина
– Да, сейчас очень много выходит книг. Причем только священник ушел – через год-два уже выходит том огромный воспоминаний, – нет расстояния.
А. Пичугин
– Когда все еще не пережито.
А. Грушина
– Конечно.
А. Пичугин
– И те эмоции, которые возникают в первые месяцы, даже годы, они выплескиваются, а действительно нет какого-то осмысления.
А. Грушина
– Да, нет расстояния, нет взгляда издалека.
К. Толоконникова
– И это всегда: я и старец, я и батюшка.
А. Грушина
– Я и православие, я и старец, я и так далее – как правило, это все о себе. Она – нет. Вот у нее опять этот глубокий врожденный такой такт, он позволяет ей не опускаться вот до того, как она, ее роль. А роль-то ее даже из того что мы говорили, колоссальна, правильно ведь, роль ее огромна.
К. Толоконникова
– Несомненно. То есть мы вообще не имели бы значительной части трудов Дурылина интереснейших, если бы не она.
А. Грушина
– Да, если бы не она. Если бы она не обеспечивала его быт, если бы она не сохраняла каждый клочок бумаги.
К. Толоконникова
– Да и духовную поддержку она ему дала.
А. Грушина
– И духовная поддержка колоссальная. Вот почему он ей говорил, что хочу видеть возле себя только вот тебя – потому что она умела отойти в сторонку, но при этом так вот быть рядом. Они просто проросли, вросли друг в друга.
К. Толоконникова
– И мне кажется, что Дурылин, вот по тому, что он ей писал, он вполне тоже как бы понимал, что он себя ей что ли усыновляет. Он говорит ей о том, что он осиротел после смерти матери, душевно осиротел, потому что он действительно был с ней связан, с матерью, крепчайшими узами сыновней такой любви и нежности. И вот он нашел близкую душу в Ирине Алексеевне.
А. Грушина
– Да. Даже вот был такой момент, уже ближе к концу его земной жизни, когда плохо себя чувствовал, иногда раздражался, и у нее были попытки найти помощницу помоложе, более образованную. А ему все равно не нужен был никто, кроме нее. Только ей он доверял. Только она за ним, когда он не мог писать, она за ним записывала под диктовку. Потом купили пишущую машинку. Но она за ним записывала. Она до нас доносила многие вещи, которые вот сейчас мы знаем, которые сбереглись и публикуются и так далее.
К. Толоконникова
– Ну наше время, по-моему, подходит к концу.
А. Пичугин
– Да, постепенно.
К. Толоконникова
– Давайте вспомним, Сергей Николаевич, он умер в каком, в 54-м, да, по-моему, году?
А. Пичугин
– Да, в 54-м году.
К. Толоконникова
– И Ирина Алексеевна, она пережила его так, по моим представлениям, лет на двадцать. Она умерла уже в 70-е, правильно я помню?
А. Пичугин
– Ну на двадцать пять, да, в 77-м, на 23 года. И там интересное завещание. Он ей перед смертью сказал: можешь хоронить меня как мирянина, а можешь как священника. И она похоронила его как мирянина.
А. Грушина
– Да, это был тоже, кстати, вот один из вот то что не очень хочется нашему дорогому Алексею, чтобы мы об этом говорили, но один из упреков опять же маросейской общины в ее адрес – это то что она его похоронила как мирянина. Вот опять же, исходя из обстоятельств, это легко говорить вот на расстоянии, да.
К. Толоконникова
– Да.
А. Грушина
– А исходя из обстоятельств, исходя из обстоятельств времени, из того, как складывалась жизнь, наверное, она поступила правильно.
К. Толоконникова
– Ну а иначе бы просто на долгие десятилетия не могли бы увидеть свет его книги. А они продолжали выходить. Например, в «ЖЗЛ» вышла прекрасная книга о Нестерове уже после его смерти. Не было бы музея.
А. Грушина
– Не было бы, да.
К. Толоконникова
– Так что это действительно легко судить издалека.
А. Пичугин
– Безусловно. Наше время действительно заканчивается.
А. Грушина
– Очень жаль. Мне кажется, мы так много не сказали.
А. Пичугин
– Мне кажется, надо просто отдельную программу. Ну вот мы поговорили про Ирину Алексеевну Комиссарову. Надо отдельную программу про Сергея Дурылина сделать. Анна Филипповна, я приглашаю вас как раз принять в этом участие. Мы с удовольствием поговорили бы именно о Дурылине, о его наследии, о том как он работал, о чем он работал. Мы же не поговорили вообще сегодня про его труды.
К. Толоконникова
– Ну мы и не собирались.
А. Пичугин
– Ну мы не собирались, конечно.
К. Толоконникова
– Не ставили перед собой цели такой.
А. Грушина
– Да. О подвиге, о благородстве вот этой простой крестьянской женщины, которая была рядом с ним – мы об этом хотели сказать. Если бы ее не было, не знаю, что бы мы сейчас знали о Дурылине. Во многом благодаря ее трудам, то есть мы бы о нем знали, безусловно, но не так подробно, не так тонко, как мы знаем сейчас.
А. Пичугин
– Спасибо большое. Анна Грушина, кандидат исторических наук, главный редактор «Московского журнала». Мы беседовали о Ирине Комиссаровой-Дурылиной. Также Ксения Толоконникова, директор музея «Советский Союз: вера и люди», я Алексей Пичугин. Благодарим всех вас.
А. Грушина
– Спасибо, друзья. Спасибо.
К. Толоконникова
– До свидания.
А. Пичугин
– Спасибо и всего хорошего.
К. Толоконникова
– До новых встреч.
А. Грушина
– До новых встреч.
С проектом «КОД» поможем ребятам из отдалённых городов и сёл России освоить программирование и попасть в IT-компании
Поделиться
Фонд поддержки талантливой молодежи «Будущие лидеры» и проект «КОД» помогают школьникам из малонаселённых городов России освоить программирование и дизайн, попасть на стажировку в айти-компании и найти первую работу. Участниками проекта могут стать ребята от 14-ти до 17-ти лет. В течение трёх лет они будут осваивать практические навыки и работать над собственными разработками. Особое внимание уделяется командной работе, организации рабочего процесса и презентации своих проектов. Занятия проходят в онлайн-формате. По итогам курса старшеклассники получают свидетельство о дополнительном образовании. Лучшие из ребят смогут пройти стажировку в ведущих айти-компаниях Санкт-Петербурга.
В прошлом году к проекту «КОД» присоединился Василий Рыбак из села Юровка Краснодарского края. Сегодня Василий один из лучших учеников проекта. Молодой человек создаёт видеоролики, пишет посты, снимает увлекательные обзоры на образовательные игры. Вася рассказал о проекте «КОД» и его возможностях одноклассникам. Несколько ребят уже подали заявки на участие.
Сейчас проект «КОД» продолжает набор на новый учебный год. Подать заявку на него можно до 12 сентября 2026 года включительно через группу проекта в социальных сетях. Начало занятий планируется с 5 октября. Поддержать инициативу и его талантливых учеников можно на сайте.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Л. Н. Толстой и мировая культура». Галина Алексеева
Поделиться
У нас в гостях была Галина Васильевна Алексеева, научный руководитель музея-усадьбы «Ясная Поляна», кандидат филологических наук, заслуженный работник культуры России.
Разговор шёл о мировом значении творчества Льва Толстого: о его влиянии на литературу, переводах произведений писателя, международном изучении его наследия и о том, как художественные открытия Толстого — «диалектика души», внутренний монолог и другие— продолжают восприниматься современными читателями и исследователями.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, приуроченных ко дню рождения Льва Николаевича Толстого.
Первая беседа с научным руководителем музея-усадьбы «Ясная Поляна» Галиной Алексеевой была посвящена значению усадьбы «Ясная поляна» в жизни Л. Н.Толстого (эфир 07.09.2026).
Вторая беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена личности Софьи Андреевны, супруги Льва Толстого (эфир 08.09.2026).
Третья беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена кризисам в жизни Льва Толстого (эфир 09.09.2026).
Ведущая: Алла Митрофанова
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Л. Н. Толстой и мировая культура». Галина Алексеева
- «Вера и дело». Диакон Максим Горшков
- «Кризисы Толстого: внутренний поиск и источники утешения». Наталия Калюжная
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Вера и дело». Диакон Максим Горшков
Поделиться
Гостем рубрики «Вера и дело» был руководитель компании «Кибер-телеком», клирик Калининградской епархии диакон Максим Горшков.
Мы говорили с нашим гостем о его пути к вере, о христианском взгляде на предпринимательство и о том, как в его жизни совмещаются мирская профессия и служение в Церкви.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, у микрофона Мария Сушенцова, и это программа «Вера и дело», в рамках которой мы рассуждаем с нашими гостями о христианских смыслах экономики. С радостью приветствую нашего сегодняшнего гостя — диакона Максима Горшкова, клирика Калининградской епархии и руководителя группы «Кипер Телеком». Добрый вечер, отец Максим!
Максим Горшков
— Добрый вечер, Мария! Рад вас приветствовать сердечно.
Мария Сушенцова
— Мы тоже рады вас приветствовать. Cпасибо, что выбрались в Москву и конкретно к нам на радиостанцию. Я так понимаю, вы впервые у нас в студии Радио ВЕРА?
Максим Горшков
— Да, впервые.
Мария Сушенцова
— Прекрасно. Наша программа находится на стыке вопросов веры и вопросов дела. Под «делом» мы подразумеваем предпринимательскую деятельность; чаще всего вопросы, связанные с управлением крупными компаниями или крупными организациями, будь то музей, завод или какая-то иная коммерческая структура. Поэтому ваш путь, насколько я могу о нём судить по таким крупным штрихам, меня удивил. В начале, когда вы ещё были на студенческом этапе, вы выбрали для себя историческое образование. Я вообще к истории неравнодушна, поэтому не могу не задать вам вопрос: почему вы выбрали именно такое направление в начале, когда человек ещё не стеснён какими-то жизненными вызовами и обстоятельствами и может реализовать свои личные предпочтения хотя бы в выборе образования?
Диакон Максим Горшков
— Я просто очень любил историю, особенно в старших классах лицея № 49 в Калининграде, в котором я обучался. К нам приходили преподаватели из Калининградского государственного университета (тогда он так назывался, в 2004–2005 году). Курс истории России у нас читал Александр Дмитриевич Чумаков, который позже в университете у меня преподавал историю стран Азии и Африки. Такой интересный человек: полиглот, знает семь языков, в том числе два наречия, два диалекта китайского — и мандаринский, и традиционный. В общем, история меня с самого начала увлекала. Больше всего мне нравилась история Античности — это Римская республика поздняя, то есть Марк Лициний Красс, Гай Юлий Цезарь, Марк Антоний дальше — такая эпоха бурь и страстей, время завоеваний, время отстаивания интересов республики и дальнейшее формирование при Октавиане Августе Римской империи. Мне было интересно, я это изучал сам, приобрёл специально книгу по истории Античности, потом прочитал труд интересного автора — Адриана Голдсуорси «Юлий Цезарь: полководец, император, легенда»«. В ней весь жизненный путь Цезаря, от Галльских войн до уже непосредственно тиранической, как считали современники, власти в Римской республике. Если вкратце, то так.
Мария Сушенцова
— А подскажите, это погружение в перипетии истории Древнего Рима каким-то образом отразилось в качестве метафоры, в качестве какой-то направляющей линии в дальнейшем вашем и профессиональном пути, и пути служения в Церкви?
Максим Горшков
— С учётом того, что в саму Церковь нашу я пришёл раньше — случилось это в 1999 году, — фактически никак не отразилось, потому что интересовал меня период поздней республики, когда ещё ничего не было, всё только зарождалось. Всё основное случилось уже при Октавиане Августе, поэтому, в принципе, меньшим христианином и меньшим православным я от этого не стал, погружаясь в военно-душевно-страстные разборки патрициев в Римской республике.
Мария Сушенцова
— Я, может быть, имела в виду не такой буквальный смысл переноса знаний, допустим, на своё церковное служение, а в более обобщённом виде. Мне кажется, что военные стратегии, стратегическая мысль вообще — о том, как управлять, как вести войну и, наоборот, как вести переговоры и договариваться о мире, который наступает неизбежно после каждой войны, — это вещи достаточно универсальные, которые в некоторой степени можно применить и в делах коммерческих, управленческих, но в меньшей степени в церковных, по понятным причинам. А поскольку вы совмещаете в себе и роль предпринимателя и священнослужителя...
Максим Горшков
— В первую очередь — священнослужителя, я хочу это подчеркнуть.
Мария Сушенцова
— Разумеется, но тем не менее, поскольку наша программа всё-таки экономический аспект тоже призвана подсвечивать в не меньшей степени, то вопрос: что вы из этого подчеркнули? Может быть, что-то в вас сформировалось под влиянием исторической мысли, этих перипетий, что вы потом как-то проводили в свою деловую практику?
Максим Горшков
— Если мы говорим об искусстве управления, о ведении каких-то войн, то здесь стоит обратиться к более ранним истокам — это китайцы, чья цивилизация насчитывала уже много-много лет до Римской республики; тот же Древний Египет, когда формировались азы управления, какие-то законы, суть экономики и общественного развития. Конечно, и там, и там я черпал для себя что-то интересное — как формировалось право в Римской республике, например. Но это больше юридические моменты, конечно; юриспруденцией как таковой глубоко я не увлекаюсь, но общественные отношения там были подсвечены, и это было интересно.
Мария Сушенцова
— А как начался ваш профессиональный путь в том деле, которым вы до сих пор занимаетесь в какой-то степени?
Максим Горшков
— Это такой глубокий вопрос, на самом деле. Бизнес, которым я на данный момент управляю, изначально организован и создан моим отцом, который сейчас уже не просто папа или Дмитрий для кого-то, или Дмитрий Валерьевич — сейчас он отец Димитрий, священник, пресвитер Русской Православной Церкви, настоятель двух храмов Калининградской епархии. А когда-то он начинал как радиолюбитель, но с известным мировым именем. Он самоучка, сам всему научился, работал в качестве радиолюбителя со многими другими такими же в разных странах мира (с немцами, с американцами и так далее), заработал себе имя, потому что стал серьёзным радиоспортсменом, выигрывал много раз чемпионаты Европы и мира, ставил рекорды. Они нашим калининградским радиоклубом работали в соревнованиях с другими странами и даже континентами; выезжали в экспедицию в Марокко, работали с Кипра, с Канарских островов, ставили там рекорды. В это дело я пришёл, потому что надо было, скажем так, помогать папе двигаться. И так получилось, что благодаря ему, да и сам я был всегда целеустремлённым человеком, мне всё было интересно, всё нравилось. Я изучил все эти вопросы, и мне как-то стало легко работать — и взаимодействовать с заказчиками, и знать базовые технические вопросы, необходимые для переговоров, для построения систем связи. Ну вот так, продолжаю семейное дело.
Мария Сушенцова
— Да, просто на первый взгляд где радиотехника и где история Древнего Рима? Казалось бы, сложно перешагнуть от гуманитарной области, от навыков, которые там формируются, в чисто техническую, инженерную область.
Максим Горшков
— Если брать, например, какие-то технические устройства — кассетные плееры тогда ещё, и всё остальное, — это всё было, всем этим пользоваться было интересно, где-то что-то поковырять, посмотреть, покрутить. Опять же, юноше интересно всё такое техническое. Это девочки любят кукол причёсывать, волосы им закалывать резинками, а мальчики — это либо железные танки, как у нас были в начале 90-х, либо что-то техническое. Поэтому папины трансиверы (серьёзные коротковолновые передатчики) я трогал, кнопки нажимал, ручки крутил — всё это было.
Мария Сушенцова
— Отец Максим, позвольте тогда задать вам такой сердцевинный вопрос. Мы поговорили немного о том, как вы себя искали в светском профессиональном пространстве, а вот в пространстве веры: как вы пришли к вере, как стали верующим человеком, или же вас воспитывали так в детстве, или это был уже ваш сознательный выбор?
Максим Горшков
— Меня так не воспитывали, хотя мама и бабушка были крещёные давно, но сама наша Калининградская область, по сути своей, как бы неофитка в православном смысле слова. Самой епархии в прошлом году исполнилось 40 лет — приезжал Святейший Патриарх, было торжественное богослужение в кафедральном соборе Христа Спасителя. По факту церковная деятельность началась там с 1985 года, а до этого не было ни одного православного храма, некому было просвещать духовно население. Но все переселенцы в Калининградской области так или иначе имели корни и связь с так называемой «большой Россией» — этот термин мы часто в Калининграде применяем, потому что мы полуэксклав, «дружескими» странами огороженный, и имеем связь с материковой частью России только самолётом или паромом, кораблём, на который в основном принимается техника или контейнеры. Святейший, например, когда приезжает в Калининград и проводит собрание епархиальное — он до сих пор это делает, потому что остаётся правящим архиереем Калининградской митрополии, митрополитом Калининградским, — вспоминает такую шутку: когда он со Смоленска приехал поездом в Калининград, на Южном вокзале к нему подошёл какой-то мужчина и подергал его за бороду, потому что просто не видел священнослужителя в подряснике, в рясе, и для него это было в диковинку. В общем, некому было этим заниматься. А первые богослужения совершались в домах благочестивых христиан, православных людей, которые хранили добрые традиции, прятали в богоборческое время иконы в шкафах у себя в квартирах. Митрополит (тогда он ещё был, до 89-го года, архиепископом) совершал эти богослужения. Потом было восстановление Юдиттен-кирхи — это Тевтонская орденская кирха, которая постепенно стараниями нашего Святейшего, его личным участием (он сам трудился даже при кладке стен) в восстановлении, образовался первый Свято-Никольский православный храм, в котором в 1990 году меня и крестили. А крёстный мой, как через много лет выяснилось, отец Марьян — нынешний секретарь Калининградской митрополии. Поэтому началом пути было моё крещение.
Мария Сушенцова
— То есть всё-таки по воле родителей: я так понимаю, что в 90-м году вы ещё не могли изречь свою волю на этот счёт?
Максим Горшков
— Конечно, не мог, потому что в два года сложно свои мысли формировать (смеются). А вот моя прабабушка, которая, к сожалению, в 91-м году умерла — мне было три года, я её не помню совсем, была глубоко верующим человеком, родом из Ржевской области. Соответственно, бабушка и тётя моя тоже были верующими. Бабушка в большей степени, Валентина; она умерла не так давно, в 19-м году, накануне всех коронавирусных событий и всего остального. Может, Господь раньше забрал, чтобы человек не видел всё это безобразие, которое творится сегодня в мире.
Мария Сушенцова
— Но всё-таки одно дело — крещение. Да, многих людей крестили в малолетнем возрасте, в юном, но автоматически это человека к вере не приводит, как мы знаем. Сам акт крещения не делает его искренне верующим человеком, да?
Максим Горшков
— Не делает, конечно.
Мария Сушенцова
— А ваш путь в Церкви и в точке, когда вы приняли сан, как складывался? Что повлияло на такое серьёзное решение?
Максим Горшков
— Путь был ветвистым, тернистым. Я учился с первого по третий класс в одной школе, а потом мама решила перевести меня в другую, в которой я обучался с пятого по одиннадцатый класс. И в десятом-одиннадцатом у меня было конкретное направление — юриспруденция, класс был в начале десятый «Ю», потом стал одиннадцатым «Ю». Это тоже интересная отсылка к моим школьным годам. Я был шебутным, озорным, весёлым, где-то даже чрезмерно паясничал, любил активные игры, футбол и всё остальное, где-то я перегибал, наверное. И чтобы меня успокоить, немножко присмирить, мама в разные кружки записывала, и музыкальную школу я окончил благодаря своей гиперактивности. Это в жизни тоже пригождается: я могу сейчас петь, красиво возглашать, в служении мне это очень помогает сейчас. И в какой-то момент, когда всё тяжелее было со мной совладать — я не был сильно озорным, не обижал людей, не бил животных, такого не было никогда, просто чрезмерно гиперактивный, — мама привела меня в храм. (Я не помню почему, спрошу у неё обязательно, но думаю, она тоже не помнит уже.) Так вот, мама привела меня в храм Рождества Пресвятой Богородицы. Он находится на окраине, в Балтийском районе — это юг Калининграда, в сторону границы с Польшей, то есть дальше уже идёт оставшаяся часть области и Польша. Как и Никольский храм (бывшая Юдиттен-кирха), это кирха предместья Пона́рт 1896 года постройки. Это тоже интересно, потому что у нас православие развивалось так: первый храм в таком классическом русском стиле, как мы видим красивые златоглавые храмы в Москве, появился только в 1997 году. Первые приходы размещались как раз в бывших кирхах, которые восстанавливались. В этой кирхе в советское время был и склад, и спортзал; там, где сейчас находится алтарь, были душевые. А сейчас это один из самых крупных приходов и по количеству верующих, и по количеству причащающихся, он объединяет людей огромного района. Мама привела меня в этот храм, мы пообщались с его настоятелем, протоиереем — тогда он ещё не был секретарём епархии, а потом его уже митрополит Кирилл, нынешний Святейший, призвал на этот путь. И дальше мама сказала: «Вот, батюшка, он такой-сякой, шебутной, надо что-то придумать». Батюшка сказал: «Хорошо, давайте! Надо приходить в воскресенье, молиться за Божественной литургией, причащаться Святых Христовых Таин, и посмотрим, что будем делать дальше». Три, по-моему, воскресенья я сходил, а потом батюшка завёл меня в алтарь, сказал: «Давай, будешь здесь теперь». И дальше пошло становление на пономарском поприще. Тогда были очень хорошие учителя — и старый диаконский чин у нас хороший, и священники, и отец Марьян, который сам принимал активное участие в жизни прихода, и в жизни каждого члена прихода, а в жизни церковной и священнослужителей — тем более. Я там научился читать богослужебные тексты на церковнославянском языке. Сейчас я могу любую, даже самую древнюю книгу открыть: у меня дома есть «Часослов» начала XVIII века, есть книги более древние, я их тоже могу прочитать. Меня научили звонить в колокола. Сейчас тенденция пошла, к сожалению, на замену живых людей бездушными машинами, в том числе и в храмах, когда ставят эти электронные звонари. Кажется, наверное, что это проще, легче: с пульта нажал — хочешь благовест, хочешь красный звон, хочешь трезвон, хочешь архиерейский, со встречи прямо нажал — и она работает. Но в этом нет такой романтики, как была тогда у нас, в конце 90-х — начале 2000-х, потому что, например, митрополит Кирилл приезжал тогда очень часто: мог два раза приехать в месяц, но чаще — раз в месяц. Он ездил по храмам активно, по всей Калининградской области, зачастую без каких-то знаков отличия, просто в подрясничке спокойно садился в обычную машину и катался, посещая приходы, общаясь с верующими и духовенством, то есть принимал очень активное участие в жизни нашей епархии. И в храм Рождества Богородицы он приезжал тоже. Были даже международные события, когда привозили частицу мощей святителя Николая Чудотворца, было четыре архиерея — нынешний митрополит Ростовский и Новочеркасский Меркурий, архиепископ Гайновский Мирон (тогда он был епископом), это Польская Православная Церковь, — он разбился на самолёте позже под Смоленском...
Мария Сушенцова
— Под Катынью: тот самый рейс, где всё польское руководство погибло.
Диакон Максим Горшков
— Да, и владыка тоже был там, потому что он был православным ординарием Войска Польского — это как капеллан, старший над всеми. А ещё был владыка Феофан Берлинский и Германский, тоже покойный. Вот эти архиереи приезжали как раз на такое событие в храм Рождества Богородицы. Я помню, как сейчас: это было вечером, темно; по-моему, осень. Мы поднимаемся на колокольню — такая башня в старой кирхе, лестница крутая; интересно было даже по этим ступеням подниматься каждый раз. И там за верёвки, прикреплённые к языкам, просто вручную совершался звон. Задача у нас была в тот день встречать звоном архиерея, в этом случае сначала звонит благовест — большой колокол. Как только мы видели, что подъезжает машина — у нас был всегда впередсмотрящий (сейчас всё заменено пультом, электронным звонарём), и мальчик, такой, как я тогда, дозорный, выглядывал из окна, видел подъезжающую машину, мы её знали, и только она заруливала в церковные ворота, мы начинали звонить трезвон. Это делали тогда три звонаря, было здорово, весело. Мы звон завершали, сразу бежали в храм с балкона, смотрели, как происходит архиерейская встреча, красивая, торжественная. Тем более событие было приурочено к передаче частицы святителя Николая Калининградской и Смоленской епархии в городе Калининграде; таких воспоминаний много. И была хорошая школа, самое главное; это помогло мне сейчас в священнослужении, потому что всё легко и просто: я всё вижу, я всё уже знал до того, как принял диаконский сан.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам за погружение в биографические зарисовки. Действительно, перед глазами проплывают и кирха, и этот молодой энтузиазм... Здорово!
Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. С вами Мария Сушенцова, это программа «Вера и дело», и сегодня с нами диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии и руководитель группы «Кипер Телеком». Отец Максим, извините за мою настойчивость, но всё же почему вы приняли решение стать именно священнослужителем? Вы могли бы дальше алтарничать, вы в этом выросли, сформировались, тем более у вас было семейное дело, как вы уже нам рассказали, вы помогали отцу — казалось бы, очень много занятий, насыщенная жизнь, но вы тем не менее решаете главным делом жизни сделать именно путь священства, служение Церкви. Почему?
Диакон Максим Горшков
— Потому что я всегда этого хотел; это абсолютно искренне. Я видел богослужения, видел Евхаристию и всегда хотел в этом непосредственно участвовать. Понятно, что диакон — это не священник, который сам совершает Таинства, он является помощником при совершении Таинств, но хотя бы это уже большее участие, нежели пономарь. Пономарь, скажем так, ничем не обязан храму, богослужению — он должен красиво прочитать, помочь прибраться, без дальнейшего глубокого погружения. А мне хотелось всегда участвовать в этом. Другой вопрос в том, что это растянулось на слишком долгое время. Я хотел поступать в семинарию после окончания школы, в 2005 году, но отец Марьян тогда сказал: «Ты ещё гиперактивный, поэтому получи пока светское образование — историческое», потому что он знал, что мне это нравится. Такой компромиссный вариант был найден, при этом я продолжал пономарить в процессе обучения. А дальше — не то чтобы я был слабым человеком или безвольным, но так или иначе эта молодёжная, студенческая жизнь затягивает — начинаются всякие увеселительные мероприятия, вечеринки, тусовки, и ты становишься участником этого. Конечно, человек Богом наделён свободой и волей, поэтому по своему желанию мы всё это делали. И путь стал тернистым довольно-таки, потому что были и моменты отхода, когда я переставал ходить в алтарь и даже вообще в храм; я с грустью вспоминаю эти дни. Но, благо, мысли собрал, в порядок себя привёл и вернулся. Правда, вернулся пономарить уже в другой храм перед хиротонией — храм апостола Андрея Первозванного. Это уже храм в русском стиле построенный, однокупольный, небольшой, компактный, симпатичный. Он находится в таком историческом районе Калининграда, бывшего Кёнигсберга, который назывался у немцев Амалиена́у. Сейчас это центральный район, модное название, которое все туристы узнают, когда приезжают в Калининград и гуляют по центральным улочкам. Это район в большей степени с малоэтажной застройкой, не то чтобы элитный, но культурный, спокойный, тихий, зелёный район. И малоэтажная застройка в буквальном смысле — там дома до трёх этажей. Сейчас стали появляться вкрапления высоких зданий, что очень сильно разрушает старую немецкую архитектуру с лепниной, красивыми входными дверями. Но храм вписался гармонично, на стыке эпох: на одной стороне улицы стоит красивый высокий дом с лепниной, деревянными, крепкими, мощными, толстыми дверями, с другой стороны стоит хрущёвка, с третьей стороны — новостройка, непонятно из чего сделанная, как и большинство современных новостроек. В этом храме я пропономарил до самой хиротонии. Хиротония у меня была относительно недавно — в апреле 2025 года, праздник Входа Господня в Иерусалим, что очень радостно и торжественно, потому что это всегда будет в памяти. Кафедральный собор Христа Спасителя, полный храм, огромное количество народа, все родные и близкие — и папа, и брат, и, конечно же, жена с детками, они все пришли и были со мной, поддержали. Брат даже сорвался специально из Московской духовной академии. Уже накануне, на всенощном бдении праздника Входа Господня в Иерусалим в Андреевском храме я, как положено, в белом стихаре прочитал Шестопсалмие, как это делается накануне хиротонии, брат со мной вместе послужил, почитали мы канон, попели, и на следующее утро отправились в кафедральный собор Христа Спасителя. Вот так.
Мария Сушенцова
— При том, что вы приняли священный сан, вы продолжаете руководить бизнесом, насколько я понимаю — может быть, не в полной мере, но в какой-то степени точно.
Диакон Максим Горшков
— Вообще не в полной мере.
Мария Сушенцова
— Это не частый случай такого совмещения. А с вашей точки зрения, насколько можно совместить предпринимательство и служение в сане?
Диакон Максим Горшков
— Вопрос меня врасплох не застал, он простой, отвечу однозначно: это очень сложно, и в какой-то мере это даже мешает. Я не веду себя так, что моя предпринимательская деятельность как-то ущемляет служение, напротив — прежде всего служение. У меня есть богослужебная череда, которую я совершаю, есть и другие интересы: я читаю исторические книги, церковные, ещё веду свой блог — у меня есть в разных известных соцсетях канал, в котором публикую видео и фотографии. Видео касаются проповеди, евангельских чтений и церковной традиции в целом. Я бы не назвал это совмещением сейчас, потому что я служу и, когда могу, в свободное время, работаю. Потому что я не могу бросить сотрудников, не могу бросить заказчиков и партнёров, нужно все обязательства до конца исполнить, все проекты закрыть и думать в сторону того, чтобы бизнес интегрировать с нашими партнёрами и постепенно из него уходить, продавать. Благословение на это есть от нашего правящего архиерея, митрополита Балтийского и Светлогорского Серафима, патриаршего наместника Калининградской митрополии. И крёстный тоже говорил, причём сразу, что лучше это сделать. Но я не мог просто взять и прекратить по объективным причинам.
Мария Сушенцова
— Конечно, это же ответственность.
Диакон Максим Горшков
— Да. А так это даже мешает, потому что ты должен все христианские ценности, свои моральные устои применять везде — не только в церкви, не только на службе, но и транслировать их на бизнес. Но бизнес — это такое болото, в котором моральные и духовные законы зачастую не действуют, поэтому приходится лавировать. Насколько я это вижу в себе, у меня пока получается. Но лучше, чтобы этого не было вообще, чтобы не стояло такого морального выбора — как себя вести, что говорить и так далее. Надо до конца христианином оставаться.
Мария Сушенцова
— А в этом как раз и суть нашей программы. Ведь вопрос не только вашей личной жизни касается, вашего пути, но многие православные бизнесмены, руководители сталкиваются с этими вопросами: как оставаться христианином и при этом быть хорошим руководителем, предпринимателем, делать своё дело не только справедливо, но и эффективно? Ваше мнение каково: бизнес — это всё-таки болото, которое деморализует в любом случае, и оттуда надо бежать? Понятно, ваш случай особый, вы — священнослужитель, но возьмём любого христианина, который воцерковлённый, верующий и хочет жить по Евангелию и своей совести не изменять. Бизнес противопоказан такому человеку, или всё-таки возможно вести бизнес, который не будет убыточным, но рентабельным, эффективным, и при этом оставаться христианином, действовать по совести? Ваше мнение особенно интересно, потому что вы имеете опыт и практику.
Диакон Максим Горшков
— Вопрос хороший, я с удовольствием отвечу. Есть священнослужители, совмещающие служение в храме, и бизнес. Из моих личных наблюдений: у кого бизнес идёт в гору, эти люди всё-таки больше в бизнесе, нежели в Церкви. В моём случае наоборот: я в Церкви, а в бизнесе я, поскольку должен выполнять свои обязательства, вот и всё. Но это наблюдение я увидел не в одном человеке, не в двух и даже не в трёх, а у большого количества людей. Я не буду называть имён и фамилий, естественно.
Мария Сушенцова
— Конечно, мы же в рамках программы обсуждаем смысловые вещи и хотим понять, возможно ли это в принципе совместить. И получается из ваших слов, что всё-таки нельзя служить Богу и мамоне. Если я вас правильно услышала, то речь идёт не о том ракурсе, что человек неизбежно нравственно портится, если вникает сильно в свой бизнес, пытается им хорошо руководить, а о том, что у человека ограниченное количество часов в сутках и ограниченный спектр внимания. Но чтобы что-то делать хорошо, надо всё своё внимание, сердце, ум, энергию прикладывать к основному поприщу, которое считаешь главным. Соответственно, перевес внимания в область либо бизнеса и управления, либо служения создаёт то, о чём вы говорите: он больше там, а не здесь. Или это уже процессы некоторой нравственной коррозии, которые происходят в человеке, потому что он вник больше в бизнес-процессы, чем в служение?
Диакон Максим Горшков
— Вы сказали очень правильные слова по поводу «невозможно служить Богу и мамоне». Не то чтобы невозможно, а вообще нельзя, потому что в Евангелии чётко сказано об этом: «нельзя служить двум, Богу и мамоне». Это истина в последней инстанции, тем более большая часть написанного в Евангелии — слова Христа. Я так это и воспринимаю. Есть просто православные бизнесмены мощные, а есть православные бизнесмены —меценаты, там много категорий, подкатегорий. Из моих личных наблюдений очень немногие, ничтожный процент, кто действительно из них живёт по-евангельски, то есть помогает ближним, накормит голодного на улице, обогреет холодного, поможет больным детям. Как правило, всё это делается предпринимателями более мелкими, которые поступают так, что их левая рука не видит того, что делает правая. А тот, кто громко заявляет и декларирует, что он такой помогальщик, по факту этого не делает. Важно содержание, а не красивая обёртка. Сейчас многие ведут каналы, блоги, рассказывают, какие они хорошие, но из общения с людьми я вижу, что поистине готовы откликнуться и помочь в трудную минуту — я говорю не о том, чтобы помочь мне, а помочь просто ближним, поступить по-евангельски — это люди, как правило, бедные, простые, те же православные христиане. И часто бабушка — «белый платочек», как мы называем, принесла в храм больше и сделала для храма больше, чем какой-нибудь так называемый меценат, бизнесмен и так далее.
Мария Сушенцова
— Знаете, я слушаю вас — и целый пучок вопросов возникает. Это всё абсолютно в дискуссионной плоскости. Здесь нет однозначно правильных и неправильных ответов, потому что у всех они немного разные, преломлённые.
Диакон Максим Горшков
— У каждого своя правда, как говорят.
Мария Сушенцова
— У нас же нет чётких канонов, как должен вести себя православный предприниматель. Эта повестка только формируется, поэтому наша программа является одним из многих каналов, где это можно и нужно обсуждать с людьми-практиками. Знаете, какой вопрос у меня возник? Получается, что для человека, который занимается бизнесом или находится на крупных руководящих позициях, от которого многое зависит, его христианская составляющая измеряется или проявляется в том, насколько он продолжает быть живым, откликающимся к ближнему и к Богу в первую очередь: «возлюби Бога и возлюби ближнего своего», как мы знаем.
Мария Сушенцова
— А с другой стороны, можно посмотреть иначе: хороший управленец, который мыслит и хочет строить свой бизнес по-христиански, может так его и построить — создать систему с хорошим климатом, дружелюбными отношениями между сотрудниками, социальной, материальной помощью, но это будет не на уровне его непосредственного отклика в моменте, а на уровне выстроенной им системы, которая обеспечивает справедливость, поддержку сотрудников и так далее. Такой человек, может быть, не откликнется в какую-то конкретную минуту — мы этого не знаем, дело совести каждого. Но можно ли сказать, что его проявление христианской любви к ближнему в том, как он выстроил эту систему, которая работает не на уровне живого отклика, а на уровне системных настроек, которая является его детищем?
Диакон Максим Горшков
— Я же не сказал, что таких людей нет. Они есть, и среди моих знакомых тоже есть те, которые стараются поступать по-христиански со своими подчинёнными и партнёрами: не обманывать, не лукавить, не красть, не делать ничего противного христианским и просто нравственным ценностям и устоям. Такие люди есть, слава Богу, их немало. Просто всё отрицательное, как правило, всегда на поверхности, мы это видим. А такие люди часто остаются за кадром, но они живут по-евангельски: их добрые дела есть, но остаются незамеченными для всех остальных, они их не афишируют, просто спокойно делают. Таких людей много, но, по моим наблюдениям, это люди простые, которые не гонятся за сверхприбылями, фабриками, заводами, пароходами. А людям с очень большими деньгами тяжело, за них надо молиться, потому что каждый день новые вызовы. Большие деньги, как говорят, это большие проблемы, поэтому лучше маленькие.
Мария Сушенцова
— Кстати, интересный вопрос: как вам кажется, есть ли душеполезный, абсолютный порог значений прибыли или нормы прибыли? Вопрос не праздный, вспомним Фому Аквинского — у него был порог 13%, например, если мы говорим о кредитной ставке. А выше — уже нечестно, несправедливо. Но сам факт того, что обсуждается некий порог допустимого: не то что вообще нельзя давать кредит под проценты, а есть допустимый порог, выше которого явно недушеполезно, и уже в душегуба можно превратиться по отношению к другим людям, которым ссужаются деньги. Вот нечто подобное прозвучало рефреном в ваших словах, что масштаб дела тоже является фактором, влияющим на нравственное качество человека. Мы понимаем, что масштаб компании и число прибыли различаются в десятки и сотни раз.
Диакон Максим Горшков
— Конечно, это зависит и от регионов. У нас есть Москва, есть в Питер — в меньшей степени, и есть всё остальное. В Москве сосредоточение крупных игроков во всех сферах — промышленности, бизнеса и так далее, головные офисы самых крупных компаний, все деньги в Москве. Поэтому сравнивать московские компании, которые имеют доступ к большему пулу заказчиков, и местный калининградский бизнес, например, мелкий и средний, — это небо и земля. Например, предприятие с оборотом 30 миллионов и чистой прибылью 30% — это хорошее предприятие, которое нормально функционирует. А есть предприятия с миллиардными прибылями — это уже крупный бизнес, и там просто больше ответственности: за сделки, за людей, за своё внутреннее состояние, кстати. Чем ты становишься богаче, тем у тебя больше доступа к тем или иным благам этого мира. Например, кто-то может стоять перед выбором: открыть приют для детей с пороками сердца, с медицинским обеспечением и развитием, или купить яхту длиной 150 метров и разъезжать на ней по миру, снимая красивые ролики о богатой жизни. У человека с большим количеством денег такие дилеммы возникают постоянно. Мы не говорим, что он должен жить бедно, впроголодь, не покупать дорогую одежду — пожалуйста. Просто тут, как мне кажется, либо должен быть какой-то баланс, либо этот выбор будет грызть изнутри и доведёт до того состояния, когда всё христианское, православное, любовь к ближним угаснут со временем. Ты будешь жить в своём круге людей, близких, с которыми даже можешь быть не близок, потому что появляется огромное количество соблазнов, и ты начинаешь уделять меньше времени самым родным и любимым. Тут много вопросов и много постоянного морального выбора. А когда ты живёшь так, чтобы была возможность прокормить семью, обуть, одеть, оплатить школу, детский сад, кружки, но при этом регулярно, искренне ходишь в храм хотя бы на воскресную литургию, причащаешься Святых Христовых Таин, — у тебя больше шансов пройти сквозь игольное ушко. Вот так.
Мария Сушенцова
— Спасибо большое. Это очень глубокий и исчерпывающий ответ. Мне вспомнилась общая мысль преподобного Паисия Святогорца, который рефреном говорил через все беседы, что все тревоги и проблемы современных людей оттого, что они имеют слишком многое. Их сердце и внимание начинают утекать туда: «что мне делать с пятой машиной, с огромным трёхэтажным коттеджем?» Это начинает съедать. Преподобный говорит, что нужно избавиться от этого и жизнь сразу станет веселее, радостнее, потому что станет проще.
Диакон Максим Горшков
— Помните, как в Евангелии: молодой человек подошёл ко Христу и спросил, что ему сделать, чтобы войти в Царствие Небесное. Христос говорит: «Возлюби ближнего своего, возлюби Господа Бога» и так далее. Он отвечает: «Всё это я сохранил от юности своей, но у меня есть имение». Тогда Христос сказал: «Раздай имение и следуй за Мной». А тот осунулся и ушёл в сторону. То есть не каждый может отказаться и сделать правильный выбор.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам большое за искренние рассуждения. Я напомню, что в этом часе с нами был диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии, руководитель группы «Кипер Телеком». У микрофона была Мария Сушенцова, и мы рассуждали в рамках цикла «Вера и дело», где мы пытаемся наводить мосты между христианской этикой, верой, экономикой и бизнесом. Спасибо вам, отец Максим, за этот разговор, за искренность.
Максим Горшков
— Спасибо большое, Мария, очень интересно было. Хорошие вопросы.
Мария Сушенцова
— Всего доброго.
