«Журнал от 27.03.2026». Илья Кузьменков, Алексей Соколов

Каждую пятницу ведущие, друзья и сотрудники радиостанции обсуждают темы, которые показались особенно интересными, важными или волнующими на прошедшей неделе.

В этот раз ведущие Кира Лаврентьева и Наталия Лангаммер, а также Исполнительный директор журнала «Фома» Алексей Соколов и Главный редактор Радио ВЕРА Илья Кузьменков вынесли на обсуждение темы:

— Подвиг преподобной Марии Египетской;

— Молодежь и старшее поколение — есть ли разрыв?

— Взгляд на советский период в истории России;

— Публикация сериала «Святой Паисий. Из Фарасы на небеса» в русском дубляже на сайте «паисий.рф»

Ведущие: Кира Лаврентьева, Наталия Лангаммер

---

К. Лаврентьева

— Программа «Журнал» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие наши слушатели. В этой программе мы листаем страницы событий и смыслов, делимся своими впечатлениями, размышлениями — живой диалог на четверых. У микрофонов сегодня Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА. Здравствуйте, Илья Александрович.

И. Кузьменков

— Здравствуйте. Добрый вечер.

К. Лаврентьева

— Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома». Привет, Леша.

А. Соколов

— Добрый вечер.

К. Лаврентьева

— И моя коллега Наталья Лангаммер, я Кира Лаврентьева. Привет, Наташа.

Н. Лангаммер

— Добрый вечер.

К. Лаврентьева

— Да, Наташа, наверное, сегодня ты начнешь наш «Журнал». Как ты к этому относишься?

Н. Лангаммер

— Ну давайте, потому что у меня событие уже как бы прошедшее позавчера — Мариино стояние. Вы знаете, когда обсуждаешь святую Марию Египетскую с людьми разными, очень по-разному как-то они реагируют на это. И, в частности, я услышала, что это легенда — что «ну, это так, это была легенда, что в пустыне она там что-то такое, каялась». А недавно я услышала вопрос: «А в чем она, собственно, каялась?» — то есть человек посмотрел как-то кратко ее житие. И получается, что ее жизнь вот такая вот как бы, с разными партнерами, сегодня кажется почти нормой. То есть вот мы как-то так с трудом сейчас можем говорить о честном супружестве, да, почему это важно? Почему девство до брака? Почему у взрослых людей сохраняется целомудрие до брака? «В чем проблема? Мы же взрослые люди, ты чего вообще?» Очень такая пикантная, но, мне кажется, очень важная тема. Потому что мне, например, очень сложно людям объяснять, что, собственно, за преграды и запреты ставит Православная Церковь. Если ты, Кирюш, помнишь, когда мы снимали программу «СО-ВЫ» на эту тему, мы не смогли доказать молодежи, которая вне лона Церкви, в чем проблема. Потому что звучала фраза: «Это естественное продолжение отношений. У нас чувства, как бы в чем проблема?» Мы говорили: «Так сходите в загс, зарегистрируйтесь» — и на этом наши аргументы исчерпывались нас, юных тогда. Это сколько, десять лет назад уже было. Поэтому вот я хотела с вами, коллеги, посоветоваться, потому что мы все, в общем-то — как бы не ставят свечу зажженную под спуд, мы все, христиане, призваны нести проповедь, какую-то миссию, что-то людям говорить. И говорить не пафосно, говорить не теоретически, а говорить очень искренне, так чтобы это доходило. По крайней мере, я стремлюсь как-то с людьми говорить на их языке. Но вот тут у меня возникает стопор. Я не в осуждение, но такая вот сегодня нравственная ситуация.

К. Лаврентьева

— Слушай, ну у меня сразу несколько мыслей. Конечно, радикально мы начали сегодня «Журнал». С другой стороны, о чем говорить, если не о животрепещущих вопросах. Тем более, буквально два дня назад мы все присутствовали мысленно, молитвенно — дистанционно, либо непосредственно в храме на Мариином стоянии. И мысли сразу у меня две. Я когда думаю о Марии Египетской, я впадаю в оторопь. Потому что она же отказалась не только от блуда. Она отказалась от массы вещей комфортных, прекрасных, вкусных. У нее был очень такой яркий, роскошный образ жизни: она ела лучшую еду, она пила прекрасные вина, она, в общем, вела такой светский современный образ жизни красивой, успешной женщины, которая, в принципе-то, ни в чем себе не отказывает. И здесь человек оказывается в пустыне и сразу режет просто по полной программе, себе по пальцам буквально бьет. Можно себе представить, что она испытывала. Учитывая, что для меня от кофе, который я очень люблю, отказаться в Великий пост — это вот целая проблема. И, честно говоря, я даже в какой-то момент поняла, что надо ли отказываться, находя себе оправдание, что вот афонские монахи, они же вот пьют кофе, многие святые.

Н. Лангаммер

— Ну это мы всегда найдем себе.

К. Лаврентьева

— Да, то есть речь только про кофе. А ты представь себе, что испытывала Мария Египетская — это же просто волосы дыбом встанут.

Н. Лангаммер

— Ты знаешь, еще что важно? Она столкнулась с ощущением вот этой встречи с Богом, с Пресвятой Богородицей, настолько, что она не малыми шагами меняла, как мы там по чуть-чуть отказываться, да, по там восьмой части буханки, как у аввы Дорофея, уменьшать себе норму. Она отказалась сразу, махом от всего.

К. Лаврентьева

— Слушай, я вспоминаю, у нас был священнослужитель в гостях, и я его всегда помню. Он был известным топ-менеджером в крупной компании, и все у него было со светской точки зрения очень хорошо. И он сказал, что он в какой-то момент... Он не похож на человека там с подвижной психикой. Всякое же бывает, да, как бы все мы люди чувствительные, многие из нас, по крайней мере. Но он — нет. Он говорит, что он просто абсолютно спокойно, логически пришел к тому, что, если он не станет священником, он просто умрет. И вот, слушая твой сейчас монолог про Марию Египетскую, я понимаю, что, наверное, она что-то похожее пережила. Просто по масштабам несколько иное. Она поняла, наверное, что, если она продолжит свой образ жизни прежний, она просто умрет духовно — окончательно и бесповоротно. Настолько сильные, радикальные перемены. Но мы не можем, да, мы можем только догадываться.

Н. Лангаммер

— Мы не можем предлагать как бы такой путь людям.

К. Лаврентьева

— Это тайна взаимоотношений Бога с человеком. Мы не знаем, что там у них внутри было.

А. Соколов

— Мне кажется, мы немножко свернули с темы. Потому что мы как-то стали говорить по поводу практики современной жизни, да, молодых и не очень людей, и как-то очень вы ушли в Марию Египетскую и ее личный подвиг.

Н. Лангаммер

— Потому что тема сложная. Да, ну поддержи нас, Леша.

К. Лаврентьева

— Вот я сейчас буквально еще, минуту. Леша, минутку. У меня есть подруга, она бывает на Радио ВЕРА — я просто намеренно не буду называть ее имя, чтобы просто ее не смущать и как бы такие подробности тоже не хотелось бы как бы озвучивать. Но это полезный опыт, потому что у нее после того, как вот с супругом у нее не сложилось, за ней ухаживали прекрасные мужчины, очень красивые, успешные. Она была довольно молода, она очень красивая женщина, и она могла бы с кем-то создать семью, но все эти мужчины предлагали изначально перейти некий барьер близости до свадьбы.

Н. Лангаммер

— Это сейчас прямо в болевую точку.

К. Лаврентьева

— И она говорит, что я не могу. Вот я не могу предать Христа. И при этом это счастливейший человек. Она не несчастная какая-то одинокая женщина, которая вот ждет, пока кто-то ей что-то предложит. Нет, она счастливейший человек. Она испытывает боль определенную...

А. Соколов

— А она сейчас одна или...

К. Лаврентьева

— Она одна. И это ее сознательный выбор.

Н. Лангаммер

— Потому что действительно люди не понимают иного маршрута, нежели привычного для нашего общества для создания семьи уже в зрелом возрасте.

К. Лаврентьева

— Дальше, наверное, слово мужчинам надо предоставить. Мы уже высказались по этому поводу.

А. Соколов

— Да, наговорили.

К. Лаврентьева

— Мне кажется, это крест просто такой, очень такой непростой и не для всех тоже.

А. Соколов

— Слушайте, ну это действительно очень сложная, комплексная задача. Потому что здесь, мне кажется, очень трудно пройти между двумя сторонами этого вопроса. С одной стороны — свалиться в осуждение людей, которые живут определенную жизнь. И, мне кажется, что в современном обществе это абсолютно невозможная ситуация, тем более что за две тысячи лет христианской истории мы видели разные ситуации. В той ситуации, в которой жили христиане там, скажем, в первых веках Римской империи, где был совершенно другой семейный уклад, там и не такое случалось. И многоженство, вполне юридически не существовавшее в империи, тем не менее по факту в аристократических кругах практиковалось. А с другой стороны — не свидетельствовать о своей позиции, это тоже какая-то слабость. Говорить, что «да все нормально как бы, и так...»

К. Лаврентьева

— Договоримся как-нибудь, да.

А. Соколов

— И так сойдет и так далее. И главное, мне кажется, здесь еще понять: хорошо, вот она отказала этим мужчинам. А есть ли у нас убежденность в том, что это были те мужчины, которые были ей нужны? Если для нее это было принципиально, неважно что, а для они не готовы были на эту принципиально на это пойти. Как они потом дальше будут жить совместную жизнь? Так что здесь опять же, думаю, что сторонники демографии любой ценой, они мне сейчас очень много чего могут сказать. Потому что скажут: «Ну и что? Нам главное создавать семьи, и главное, чтобы дети рождались». И, с одной стороны, а понимаешь, вот это очень хороший вопрос нашей цивилизации современной, где правила, какие-то традиции семейные, те самые традиционные ценности, о которых мы говорим, они по тем или иным способам не работают, их пытаются заменить некой механистической как бы историей. И когда вам говорят: «Ну, у вас что, завод по производству нового поколения? Вы что, людей хотите, как автомобили среднего ценового сегмента выпускать?»

Н. Лангаммер

— Важно «среднего ценового сегмента».

А. Соколов

— Главное побольше, потому что тут как бы не до ручной сборки, да? Вот это же тоже продолжение всей этой темы.

К. Лаврентьева

— Илья Александрович, вы прокомментируете как-то нашу беседу?

И. Кузьменков

— Да это такой вопрос, на который не короткую реплику нужно, а какой-то цикл посвящать. И он комплексный. Вот Алексей очень, я прямо, чтобы продолжить какую-то мысль, очень правильно сказал, что, когда мы говорим о традициях, о сохранении традиций, вот более точное слово — возрождение традиций. Потому что традиции, которые мы хотим сохранять, они в течение XX века по преимуществу были разрушены. И, в общем, мы несем определенное наследие нашего общества, наследие там атеистического века, где вообще вопрос морали, он совершенно по-другому как бы стоял. Он стоял, но он стоял по-другому. И, конечно, это вопрос семьи, с одной стороны, и воспитания тоже, что тоже не является гарантией. Конкретной индивидуальности, там позиции духовника, духовного отца и послушания, веры и доверия и так далее. Вообще это же аскеза, это очень серьезное дело, серьезный личный опыт и конкретная жизнь. Но я, может быть, вот один аспект почему-то сейчас вот мне пришел в голову, который я хотел высветить. Мне кажется, одна из таких очень существенных, ну не проблем, а вот я хотел такое как бы констатировать, что у нас в современном обществе биологическое взросление и социальное очень сильно расходятся. И это именно черта нашего времени, вот как бы уже современного. Потому что там еще относительно недавно, вот возьмем Евгения Онегина, там няня говорит, значит, о своем муже: «Моложе был меня, мой свет, а было мне 13 лет». То есть вот, значит, няне Татьяны было 13 лет, когда она вышла замуж за двенадцатилетнего. Вот как решался этот вопрос в России. Там маме Джульетты, значит, шекспировский было 28. Не Джульетте, а маме Джульетте, было 28. А Ромео и Джульетте было 13–14. То есть относительно недавно по историческим меркам, там несколько сот лет назад всего лишь, вопрос решался очень просто: значит, биологическое взросление наступало, вместе с ним наступало социальное. В университет поступали еще в XVII веке в 13 лет, в европейский университет, начинали учиться. А сейчас возраст социального взросления сдвинулся очень существенно.

А. Соколов

— И продолжает сдвигаться.

И. Кузьменков

— Продолжает сдвигаться. У нас уже молодежь в 30 лет, по-моему, уже там...

А. Соколов

— В 45.

И. Кузьменков

— Уже там, да, в 45.

А. Соколов

— Я все никак не выйду из молодого возраста.

И. Кузьменков

— Я сам себя чувствую очень неплохо там, да.

А. Соколов

— «Не стареют душой ветераны».

И. Кузьменков

— Да. То есть, вообще, с моей точки зрения, понятие молодежи — такая категория достаточно искусственная. Вот дети — понятно, взрослые. А что такое молодежь — это тоже социальное явление. И этот разрыв, он неизбежно порождает вот такую ситуацию. То есть сейчас я, в принципе, за ранние браки, так можно сказать. Но не конкретно здесь и сейчас в нашем обществе сегодня. Потому что что такое брак? Это же не только, значит, пошли и обвенчались. Это социальная ячейка в том числе, социально-экономическая. У семьи должны быть возможности реализации своих социальных, как бы на что жить.

К. Лаврентьева

— Кушать нужно, да.

И. Кузьменков

— А что такое сегодня 14, 15,16 лет? Во-первых, это незаконно, у нас другие законы, даже 18, да. Во-вторых, в 18 лет сейчас зачастую заканчивают школу, уходят в армию. Даже на срочную службу, если мы это берем, и только начинают учиться, получать специальность, и дай Бог, через там 23–24 — это окончание вуза, начало профессиональной деятельности, ипотека, и пошло-поехало. Вся эта кутерьма социальная, какая тут семья. И в результате возраст, такое планирование семьи отодвигается к концу тридцати лет. И до этого момента все-таки человек или определяется, как бы если он верующий, или с иночеством, или с семьей. И вот здесь возникает, на мой взгляд, очень такой существенный...

К. Лаврентьева

— Конфликт.

И. Кузьменков

— Да, существенный конфликт вот этого социального биологического возраста, с одной стороны. Ну и вот всего комплекса проблем, который я обострил и усугубил.

К. Лаврентьева

— Программа «Журнал» на Радио ВЕРА. Сегодня своими впечатлениями и размышлениями о событиях и смыслах делятся Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА, Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома», и мы, ведущие Радио ВЕРА — Наталья Лангаммер, Кира Лаврентьева. Ну так кто виноват и что делать? Главный вопрос современности.

Н. Лангаммер

— Даже второй вопрос.

К. Лаврентьева

— Да.

А. Соколов

— Мне кажется, что у православного человека все так понятно: виноват не человек, а диавол, а что делать — мы все тоже знаем.

И. Кузьменков

— Давай скажем: социальные сети, искусственный интеллект, что там еще?

А. Соколов

— Давайте, да, вот этого нагоним. Нет, я как раз хочу...

Н. Лангаммер

— Я не виноват, это...

А. Соколов

— Нет-нет, спасибо большое за такую подводку, потому что я хотел бы поговорить о том, кто виноват всегда. Просто я очень хорошо помню, как я ходил в школу. Не очень хорошо помню, как ходил в детский сад, но виновник всегда был один. Тогда еще не было соцсетей, нейросетей, но уже прозвучало это слово: во всем виновата молодежь. Давайте продолжим эту тему. Она очень интересная, на мой взгляд, по поводу, потому что она тоже меня очень беспокоит. Думаю, что не только я, но и вы неоднократно сталкиваетесь с такой вещью, что вот, надо что-то делать для молодежи, молодежь, она вот такая, с молодежью у нас вот есть какие-то там — вот для молодежи, да? Вот сколько существует, например, наш замечательный журнал «Фома», в котором вот Кира тоже поработала, и вы, наверное, его иногда читали, вот нам все время говорят: «Ну у вас же молодежный журнал». Хотя у нас всегда была аудитория 35+, ну, 30+, условно говоря, там 30–50 — вот это наш сегмент, то есть люди уже старшего поколения. Нам всегда говорили, что мы молодежное издание, просто потому что мы интересно, хорошо сверстаны. Это сразу почему-то наводит на мысль, что это для молодежи должно быть. Особенно, по-моему, в начале двухтысячных вот это было сильно, но и до сих пор сохраняется. Мне кажется, что вообще в принципе тема проблем молодежи у нас очень сильно переоценена. Потому что само понятие молодежи у нас очень сильно размылось. У меня есть целая теория, кстати говоря, на этот счет, откуда это взялось. Мне кажется, что это очень сильно восходит к периоду как раз поколения еще более старшего, чем я сейчас, поколения, которое пришлось на конец перестройки и начала 90-х годов, когда, если мы посмотрим назад, действительно конфликт, существовавший в обществе, вот этот общественный кризис того времени, он очень был сильно поколенческий. Молодежь уже жила некой новой реальностью, люди старшего поколения ее не считывали до конца.

К. Лаврентьева

— Не заходили туда.

А. Соколов

— Да. И вот вспомним там культуру того времени, какие-нибудь песни «Мое поколение» там, да, конфликт того времени носил поколенческий характер: молодые люди и люди старшего возраста слушали разную музыку, читали разные книги, смотрели разные фильмы, они просто жили в разных эпохах. И вот, мне кажется, что-то поколение, которое тогда выросло, помнило этот конфликт со старшими, потом само повзрослело, приняло ответственность за общество, за страну, оно немножечко живет в родовой травме того времени и все время пытается решить проблему между молодежью и старшим поколением. А современное общество, оно характеризуется тем, что сам критерий молодежи очень сильно размыт. Во-первых, вот это вот то, о чем Илья очень правильно и много сейчас сказал, да, что есть молодежь? 15, 20 лет, 30 лет? Или миллениалы так называемые, которые, в принципе, чувствуют, что им дышат в затылок молодые люди...

К. Лаврентьева

— И злятся.

Н. Лангаммер

— Ничего мы не злимся, просто мы тоже молодежь.

А. Соколов

— Они все равно чувствуют себя отчасти молодежью. И иногда это какая-то инфантильность, а иногда это феномен современного общества, где там отец, дед и сын, внук, соответственно, могут слушать одинаковую музыку, могут читать одни и те же книги, одни и те же фильмы. Вот этого поколенческого разрыва на данный момент не существует. Я не хочу сказать, что в нашем обществе нет проблем, наоборот, у нас сейчас зреют совершенно другие кризисы, связанные с совершенно другими формами самоидентификации. Вопросы твоих личных взглядов, которые мы сейчас, например, обсуждали — религиозных взглядов, в целом взглядов на нравственность, на мораль, на будущее страны, на будущее общества, — они могут разделять людей. Ну, давайте скажем, что ИИ во всем виноват. Безусловно, чем дальше, тем больше общество будет разделяться по степени своей зависимости, скажем, от современных цифровых платформ, на потребителей, опытных пользователей, тех, кто это все создает, и совершенно по-разному, и какие-то еще будут проблемы, но они не поколенческий характер носят. А мы все еще носимся вот с этим вот ужасом: молодежь — не молодежь. Вот это очень сильно тоже мешает нам взглянуть на ситуацию на самом деле. Нет же проблемы, что молодежь не хочет там чего-то. Вот это, кстати, очень смешно. Я вижу, что к современному поколению абсолютно те же претензии, что вот можно было выдвинуть к «поколению MTV». Ничего не поменялось, все те же самые нарративы. Простите за такое как бы...

Н. Лангаммер

— Да даже мода такая же.

И. Кузьменков

— Эти же обвинения Аристотель как бы выдвинул.

А. Соколов

— Ну считается, что еще Гесиод.

К. Лаврентьева

— Что эта молодежь совершенно ни к чему не способна, безнравственна и так далее.

А. Соколов

— Да. Но действительно, смотри, это как бы вот это вот «ужасная молодежь», это, понятно, вечная песня старшего поколения, какой-то части.

И. Кузьменков

— Но правда же ужасна.

А. Соколов

— Ну, и мы были ужасной молодежью, теперь их очередь быть ужасной молодежью. И смотри, это вообще большой плюс. Если ты переживешь, ты сможешь стать ужасным стариком потом, отвратительным дедом там вот, и сразу из ужасной молодежи. Но у нас все-таки действительно за спиной вот эта память того поколения, когда конфликт был поколенческий.

И. Кузьменков

— Поколенческий — это про какой ты конфликт? Это в какой момент было?

А. Соколов

— Мне кажется, что вот мне очень мудрую вещь сказал человек, который был старше меня на 15 лет где-то. Ну то есть, это вот дело было в 80-е годы. Он сказал: «Я понял, что мы с моими родителями воспитываемся на совершенно разных категориях искусства — то есть мы слушаем разную музыку, читаем немного разные книги», — из достаточно интеллигентной семьи человек. И это был период как раз вот перестроечный и вот сразу после. То есть вот этот вот конфликт периода распада Советского Союза, он был поколенческий. Ну вот я как теорию это выдвигаю. Тебе здесь виднее, потому что ты то поколение лучше знаешь.

И. Кузьменков

— Вот я, наверное, это единственное, может быть, с чем бы я вот поспорил как бы вот в твоих тезисах. В целом я согласен. Я не помню, во-первых, я лично вот поколенческий конфликт не пережил, не переживал ни разу. То есть ни с поколением, которое было старшее там — с родителями, с дедушкой, с бабушкой, ни с детьми, ни с внуками на сегодняшний уже момент. То есть вот у меня личного опыта поколенческого конфликта нет.

А. Соколов

— Вот у меня тоже.

И. Кузьменков

— То есть я не понимаю, когда говорят конфликт поколений, я не понимаю, что это такое. Вот в своей личной жизни я его не прошел, поэтому, мне кажется, это тоже всегда очень индивидуальная история. А вот так, чтобы взять и вот целый конфликт целых поколений, значит, вот они молодые. Ну, там Мику Джагеру 85, то есть это вот какое поколение? Значит, это молодое?

Н. Лангаммер

— Наше, наше.

И. Кузьменков

— Да, это чье поколение, да? Это наших даже не родителей, а вот практически дедушек как бы. Но это молодежная до сих пор как бы культура. Мне кажется, что как бы я противник вот этих категорий, как бы молодежи. Мы знаем, вот есть у нас церковное: есть младенцы, отроки...

Н. Лангаммер

— И взрослые.

И. Кузьменков

— Да. Отроки и взрослые. Вот отрочество — это, кстати, 7+.

Н. Лангаммер

— До восемнадцати.

И. Кузьменков

— До четырнадцати.

Н. Лангаммер

— До четырнадцати, да?

И. Кузьменков

— Да. То есть вот, если мы к нашим. Но это не канонически, это такая скорее традиция.

Н. Лангаммер

— Ну я поняла.

А. Соколов

— Наследие средневекового русского общества, которая очень много говорит о том, как тогда воспринимались возрасты.

И. Кузьменков

— Да. Вот, собственно говоря, 14 лет — это взросление. Вот в советские времена в 14 лет вступали в комсомол, то есть не во взрослый, а в некий переходный период, до 28 лет человек считался комсомольцем.

А. Соколов

— Это, кстати, вот тоже интересный пример общества, которое уже вышло вот из этого архаичного своего периода, но еще не вошло в современный.

И. Кузьменков

— Да. Значит, во-первых, мы знаем, что молодость — это такой недуг, который достаточно быстро проходит. И проходит он с наступлением взрослости. Но это опять же не связано с возрастом. То есть вот как мы говорили про детей и про семьи. Двадцатилетние, значит, извините, «молодые люди» в кавычках, у которых, например, к двадцати годам уже двое детей, что возможно теоретически и практически, они уже, то есть круг их проблем и жизненных ситуаций не относится к категории молодежи. А какой-нибудь там оболтус тридцатипятилетний или сорокалетний, который пока ищет себя, значит, и думает, готов ли он к тому, чтобы завести семью или не готов, и так далее, то вот он находится вот в этой категории, наверное, еще молодежи, с точки зрения его социальных повадок. Конечно, вот эти культурные разрывы, это тоже, мне кажется, явление, понятно, что сейчас, сегодня в наше, в наше время, вот эти смены культурных кодов, она происходит достаточно быстро. Причем, наверное, это относится там ко второй половине XX века, может быть, к началу нулевых, когда очень быстрые вот эти как бы происходили, и они как бы теоретически должны были... Но это всегда было. Тоже возьмем там какие-нибудь 30-е годы XIX века. Вот там молодежь, значит, тащится от романтиков, которые, так сказать, там ворвались — там от Шуберта и, значит, Шумана, и там до Шопена через какое-то время, и смотрит на стариков, которые там по-прежнему, значит, венской классикой увлекаются, как на каких-то людей, значит, отставших. Но это всегда было, это не значит, что это какие-то разные поколения. Что еще, мне кажется, важно. Что вот в наше время, там с XIX века, с XX молодежь стала рассматриваться революционной пропагандой и вообще всякими политическими процессами, как такая некая неопределившаяся аудитория, которую можно таргетировать различными пропагандистскими...

Н. Лангаммер

— Точно, ее атакуют в первую очередь.

И. Кузьменков

— Атакуют, да. Поэтому это такая искусственная ситуация: молодежь раскачивают. Дальше маркетинг — то есть молодежь является определенной аудиторией, которая потребляет тот или иной круг, там девочки, мальчики. Там, каждые полгода, например, там у нас были журналы — сейчас немножко рынок глянцевый изменился, но вот у нас были глянцевые журналы, они были рассчитаны прямо не то чтобы там для женщин, не то что для девушек, а для девушек с пятнадцати до пятнадцати лет и шести месяцев, потом и так далее, потому что там идет определенный процесс и разные. То есть как бы это вот искусственная ситуация, когда создавались вот эти вот удобные как бы целевые группы для медиа, для того чтобы им что-то продавать, а для этого нужно медиатрубу делать. А сегодня на самом деле вот этот традиционный медийный соцдим полувозрастной, он уже тоже не работает.

А. Соколов

— Абсолютно.

И. Кузьменков

— Потому что сегодня вот у культурного продукта не возрастные и не половые предпочтения. У большинства культурных продуктов сквозные — то есть это могут быть три поколения и разные гендеры, вот конкретно им это нравится Тарантино, например, да? Это уже не относится ни к молодежи, ни, так сказать, к пожилым, это другой тип потребления медийного сегодня.

Н. Лангаммер

— А на какие группы сейчас делится аудитория? Вот то, что Леша сказал, да?

И. Кузьменков

— Культурных предпочтений.

Н. Лангаммер

— Пользователи цифровой платформы.

А. Соколов

— В целом наше время — вот я про цифровую платформу могу сказать и в целом. В целом наше время характеризуется очень большим дроблением интересов у людей. Люди живут, каждый в своих пузырях, и это создает свои проблемы. Исчезают общенациональные, скажем, какие-то культурные понятия, термины, которые для всех являются полем недосказанности.

И. Кузьменков

— Вы можете найти сетевую группу, например, любителей иранского кино 80-х. В ней будут равномерно представлены вообще...

Н. Лангаммер

— Все возраста.

И. Кузьменков

— Все возраста и этносы, значит, религиозный и культурный. Вот просто это группа людей, которым нравится этот культурный продукт. Все.

Н. Лангаммер

— Мне кажется, еще искусственный интеллект очень способствует и поспособствует дроблению. Потому что мне недавно была предложена песня, которая описывала мои какие-то недавние переживания. Я начала этим делиться и получила от Ани Леонтьевой, нашей соведущей, ответ, что: «А мне не зашло. Наверное, тебе где-то это триггернуло». И я поняла, что искусственный интеллект, анализируя, видимо, мои соцсети, мне предоставил песню — кстати, созданную искусственным интеллектом, которая мне отозвалась. И вот так вот узко могут как раз эти интересы подсвечивать и дробить.

К. Лаврентьева

— Ну это мрак, конечно.

Н. Лангаммер

— Прямо личностно глубоко подстраиваясь.

А. Соколов

— А я не согласен с вашими консервативными оценками. Потому что, например, да, это, с одной стороны, увлечет...

К. Лаврентьева

— У нас сейчас с тобой такой будет конфликт поколений.

А. Соколов

— Да, мы с тобой это. Я ж постарше тебя, как в анекдоте говорилось, в советском, который уже никто не помнит.

И. Кузьменков

— Конечно, эти полтора года — разница в возрасте непреодолима с точки зрения культурного прочтения.

А. Соколов

— На самом деле у любой проблемы есть и сторона возможностей. Например, мы видим, как люди вокруг вот таких нишевых вещей, в общем-то, как православные те же самые медиа, они более активно агрегируются, они держатся за это как за форму идентичности. И вовлеченность людей, пришедших в Церковь, точно так же растет. То есть для нас вот этот вот факт самоидентификации себя как православных христиан, для многих...

Н. Лангаммер

— Опорный такой.

А. Соколов

— Он становится более сильным в этой ситуации. И это создает определенные возможности. Мы просто живем в новом мире. Извините, но сто лет назад, до изобретения грошовой печати, тоже не было ни радио, ни телевидения, ни газет, которые бы объединяли всю страну, а человечество просуществовало до этого тысячи лет. Сейчас эта вот массовая такая общая культура исчезает, дробится. Ну, будем жить так.

К. Лаврентьева

— Программа «Журнал» на Радио ВЕРА. И сегодня у микрофонов Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА, Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома», Наталья Лангаммер и Кира Лаврентьева, ведущие Радио ВЕРА. Мы очень скоро к вам вернемся, пожалуйста, не переключайтесь.

К. Лаврентьева

— Программа «Журнал» на Радио ВЕРА продолжается. Мы продолжаем листать страницы событий и смыслов, делимся своими мыслями, впечатлениями и размышлениями. Мы — это Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА, Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома», ведущие Радио ВЕРА, Наталья Лангаммер и Кира Лаврентьева. Илья Александрович, какая у вас повестка сегодня?

И. Кузьменков

— Я сегодня с вопросом, который уже звучал и у нас в «Журнале», и достаточно часто звучит на Радио ВЕРА. Вопрос такой тонкий, как сейчас говорит, извините, молодежь, токсичный отчасти. Вот мы попытаемся эту токсичность, как-то поговорить о ней и порассуждать. Мы уже говорили о том, что довольно часто слушатели Радио ВЕРА — ну, не часто, но бывает такое, обращаются к нам с таким как бы обвинением, что мы не очень хорошо относимся к советской власти. Даже говорят, иногда нас называют такими антисоветчиками. А особенно когда звучит тема новомучеников, когда мы говорим об истории Церкви в XX веке и называем советскую власть безбожной, это не нравится каким-то нашим слушателям. Мы никогда на Радио ВЕРА, на Радио ВЕРА нет политических программ и вообще нет политических тем. И когда это звучит, как правило, мы цитируем саму советскую власть, которая сама, собственно говоря, называла себя безбожной. В этом смысле мы исторически честны.

Н. Лангаммер

— Съезды безбожников были, это как бы официальная история.

И. Кузьменков

— Да. Но тем не менее, сегодня нельзя не учитывать какой-то контекст понимания. То есть вот для кого-то любой такой критический взгляд на историю XX века выглядит как такой, как вражеский, по определению, как очерняющий. Такое слово — очерняющий. Но вот с этим как-то нужно работать. Вот к чему мы всегда стремимся — к честности, к правдивому взгляду. Вот я хотел одно письмо прочитать, которое нам пришло, фрагмент из этого письма и немножко об этом порассуждать. Пишет наш слушатель: «Здравствуйте, сегодня в такое-то время в передаче описывалось житие одного из подвижников нашей Православной Церкви (сразу оговорюсь, это была программа о священномученике Иоанне, епископе Рыльском) и была употреблена фраза, что в 1935 году он попал в концлагерь». И дальше наш слушатель пишет, что «понимая негативное отношение ваше негативное отношение к советскому периоду (ну, об этом я уже чуть-чуть сказал) считаю данную фразу недопустимой». Считает, что таким образом мы очерняем как бы советскую власть, значит, считает, что это состав преступления формирует и, значит, «буду вынужден обратиться в компетентные органы, если вы не прекратите очернять советскую власть».

Н. Лангаммер

— Ничего себе.

И. Кузьменков

— Ну это к вопросу о том, откуда появилось три миллиона или сколько-то там доносов.

К. Лаврентьева

— Доносов.

И. Кузьменков

— Да. Вот я немного хотел порассуждать на эту тему в трех таких вот как бы измерениях. Во-первых, ответить на данное конкретное письмо практически, так сказать. Значит, второе — о втором я уже порассуждал, — Церковь и ее отношение к советскому периоду. И немного в целом взгляд на историю, как мы на нее смотрим. Конкретно. Значит, я в конце 80-х писал научную работу, она называлась «Взгляды Троцкого на строительство социализма в СССР». Это вот такие перестроечные годы, я учился на экономическом вузе и работал — тогда, кстати, доступ не было, при том, что это партийные документы, я сидел в библиотеке МГИМО и вот читал материалы съездов, партийных съездов, различных заседаний партийных того времени. И вот у меня была такая научная работа по Троцкому. И там впервые с удивлением увидел, что вот эти все решения, связанные с созданием — конкретно так и называлось: «концентрационных лагерей» принимались органами власти, значит, молодой Советской Республики. Цель у них была такая двойная. Это именно, в чем отличие концентрационного лагеря тогда было от тюрем и лагерей, собственно говоря, вот уголовной системы? В том, что в эти лагеря концентрировались «вредные, социально чуждые элементы» — то есть это не были преступники, а это были потенциальные враги власти. И их цель была экономическая — то есть создание, значит, больших ресурсов рабочей силы для решения хозяйственных задач, значит, оперативных. И вообще система ГУЛАГа, она вот по двум причинам развивалась: первая — политическая, а вторая — экономическая. Причем экономическая, вот она была драйвером и во многом определяла вот эти задачи, почему настолько массовый иногда этот характер. Ну, дальше Беломор, и так далее — все это мы знаем, можем об этом рассуждать. Значит, знаменитая ленинская вот эта цитата, которая часто приводится, была в 1918 году. Ленин в телеграмме Пензенскому губисполкому требовал, далее цитата: «Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев (ну, это часто упоминается, это известная фраза); всех сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города». Вот, собственно говоря, концлагеря в СССР. Этот термин существовал во всех официальных документах, вплоть до 1929 года. В 29-м году он был заменен на «исправительно-трудовые лагеря» — ИТЛ. Кстати, Соловки — это был концлагерь. Ну, он был СЛОН, потом СТОН, значит, вот эта аббревиатура. То есть в 1929 году было специальное решение, было переименование, то есть он перестал юридически существовать, хотя в отдельных документах еще и в середине 30-х годов он употреблялся. Поэтому вот данному конкретному слушателю мы ответили, что действительно говорить о том, что в 1935 году священномученик Иоанн был помещен в концлагерь не совсем корректно, потому что концлагерем он тогда уже не назывался. Это действительно был ИТЛ — то есть исправительно-трудовой лагерь скорее всего, или какой-то другой из лагерей ГУЛАГа. Но вот сам термин, он юридически обоснован, и так оно и есть. Поэтому это вот конкретная ситуация. А в целом, вот Церковь и наше отношение к советскому периоду коммунистическому — ну действительно был Союз безбожников, официально признанная организация, которая ставила свою задачу к 1 мая 1937 года, чтобы ни одного попа не осталось в стране. Там не буду все эти цифры, все их знают, что 60 расстрелянных епископов, 4, значит, архиерея было на свободе в 1935 году. Практически невозможно было рукоположение, и так далее — то есть церковная жизнь уничтожалась. Второй этап гонений массовых таких, хрущевских, тоже ставил своей задачей к 80-му году, видимо, к Олимпиаде...

Н. Лангаммер

— Показать по телевизору последнего попа.

И. Кузьменков

— Да. Результатом хрущевских гонений стало закрытие огромного количества церквей и увеличение количества верующих как следствие, и так далее. Мы знаем, что все это не получилось. То есть это правда, в этом нет очернения.

Н. Лангаммер

— Это факты.

И. Кузьменков

— Да. И здесь вот третий момент, которым я какое-то свое, как Алексей заметил, длинное выступление, хотел закончить.

А. Соколов

— Я?

И. Кузьменков

— Да, это про предыдущее было. Что вообще вот в отношении к истории крайне опасно пытаться использовать историю и там, не знаю, бояться что-то очернить. Конечно, очернить — это уже некий вот подход неправды, уже подход трактовки. Нужна историческая правда — удобная, неудобная, может быть, не всегда вся публичная. Но, если общество перестает вести такой исторический диалог, хотя бы думающее общество, активное общество, политическое общество, то в какой-то момент оно просто начнет обманывать само себя и начнет делать ошибки, которых оно бы избежало, если бы оно на эту историю смотрело. Речь идет не только о советском периоде, который все больше и больше табуируется и, значит, бесконечно, значит, возникает нарушение чувств верующих в коммунизм. Историю нужно обсуждать. Вот мы тут, не знаю, за всех не скажу, но вот я монархист там с середины 80-х практически, да, или с конца 80-х. Но это не значит, что я не считаю правильным и необходимым говорить, в том числе и критически, о там русской политике начала XX века. Потому что, не анализируя эти причины, мы придем к тем же ситуациям. То есть мы будем ходить...

Н. Лангаммер

— По граблям.

И. Кузьменков

— История ходит по кругу, как считают некоторые философы. Но вот эти ошибки можно минимизировать. Для этого нужен честный исторический разговор. Нам все время пытаются сузить возможность для честного исторического разговора. Нам нужно бороться за просвещение.

А. Соколов

— Хочу очень поддержать эту идею. Потому что вот буквально вчера приходилось слушать тоже тексты наших новомучеников. Священноисповедника Сергея Мечева, в частности, который, пребывая в заключении в советские годы и в последующем он был расстрелян в 1942 году, он рассуждает не об ужасах советской власти, а о причинах того, что произошло с Церковью, и глубоко уходит в тему духовной жизни Российской империи конца XIX — начала XX века. И я могу с чем угодно согласиться, но удивительным образом я все чаще и чаще — вот у нас в «Фоме», кстати говоря, тоже эта проблема есть. Нас как-то не особо обвиняют в антисоветчине, но периодически возникают люди, которые как под копирку пишут одни и те же комментарии: «А почему вот у нас вот музей ГУЛАГа есть, а музея ужасов там крепостничества нет? Почему вот вы рассказываете об ужасах советской власти, а о периоде там духовных проблем, там об ужасах царизма нет?» И это пишут люди, которые, конечно же, не читают то, как часто мы и много пишем. И когда ты им отвечаешь, говоришь: «Ну как? Ну вот смотрите, вот мы пишем об этом, об этом». Буквально я здесь, за этим столом, рассказывал про то, как мы выпустили в прошлом номере огромную статью о том, как жил Серафимо-Дивеевский монастырь там, например, в XIX веке, какие там сложности были. Мы много говорим о проблеме раскола и гонений на старообрядцев на протяжении всего имперского периода, о том, как неоднозначен был синодальный период, о том, насколько тяжелой была жизнь того времени. И вообще, в принципе, говорить о Достоевском и вырезать из него его пророчества о неминуемом социальном коллапсе существующей системы — ну, это странно. А о Достоевском мы говорим все время. Тем не менее, я бы хотел просто обратиться к слушателям, которые считают, что мы только критикуем советскую власть на Радио ВЕРА или в журнале «Фома». Нет, мы пытаемся действительно смотреть объективно на историю. Дорогие друзья, никто не знает, где появился первый концентрационный лагерь, это была не Советская Россия. Вот когда, например, говорят о том, что Соловецкие лагеря особого назначения...

И. Кузьменков

— Это Великобритания, это английские колонии.

А. Соколов

— Это спорный вопрос, кстати. Я смотрел: либо это англо-бурская война, это англичане...

И. Кузьменков

— Англо-бурская война, да.

А. Соколов

— Либо мы замыкаем круг, потому что в Германии были похожие прецеденты еще раньше, в колониях. Короче говоря, вот когда начинают рассказывать: «Вот, там при советской власти в России первый концлагерь, до этого нигде в мире...» — это, конечно, тоже льет воду не на ту мельницу. Но когда говорят: «Ну, послушайте, ну какие гонения на Церковь в советские годы? Давайте закроем глаза, уши и сделаем вид, что ничего не происходило». Ну, а это-то зачем?

К. Лаврентьева

— Программа «Журнал» на Радио ВЕРА. Сегодня у микрофонов Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА, Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома», ведущие Радио ВЕРА — Наталья Лангаммер, Кира Лаврентьева. Болезненная тема, конечно, сейчас прозвучала. Болезненная, нужная, важная. Вы знаете, меня лично, наоборот, пугает возвращение этой самой советской власти. Можно сколько угодно обижаться и не обижаться. Есть все-таки объективность какая-то, есть историческая реальность, о которой сейчас нам Илья Александрович подробно рассказал, еще раз напомнив о некоторых фактах. Например, меня пугает, когда среди моих сверстников и даже моложе, и среди молодежи, нынешних зумеров, как их сейчас принято называть, есть люди, которые искренне (может быть, по наивности, может быть, по незнанию) как-то вот пытаются проповедовать постулаты коммунистические и считают, что это очень даже применимо и очень даже здорово будет.

И. Кузьменков

— Конкретное учение о прибавочной стоимости?

К. Лаврентьева

— Да-да, очень даже здорово будет, если сейчас некие сталинские принципы будут внедрены.

И. Кузьменков

— Кира, я хотел тебя успокоить. Советская власть не может вернуться, ее не было никогда. То есть советской власти, в принципе, не было. Потому что не было у власти Советов — как бы первый же Совет был разогнан, еще в 1918 году.

К. Лаврентьева

— Ну да, Илья Александрович, история тут как бы да. Тут скорее не о понятиях речь, а об общей концепции, и она, конечно, несколько пугающая.

А. Соколов

— Ну, я, кстати говоря, хочу поразить наших слушателей. Вот не знаю, как у вас, в редакции Радио ВЕРА, а у нас в журнале «Фома» есть люди самых разных политических взглядов. Уж молчу о наших основателях, прекрасном Владимире Александровиче, который начинал как анархо-синдикалист.

К. Лаврентьева

— Как анархист.

А. Соколов

— Да, вот. У нас люди совершенно разных политических взглядов спокойно как-то уживаются.

К. Лаврентьева

— Уживаются.

А. Соколов

— Да. Тут вопрос же не в политике, вопрос действительно в отношении, например, конкретно, который нас беспокоит — к Церкви и религии. Мы видим попытки сейчас как-то примирить одно с другим. Они, в принципе, достойны какой-то оценки положительной в плане того, что мы движемся к некому национальному примирению. Но через отрицание прошлого это сделать очень сложно.

Н. Лангаммер

— Помирить в прошлом невозможно.

А. Соколов

— Ну, то есть можно там пытаться как-то примириться в будущем, но не через разговор о том, что: «А давайте забудем, что там вот было в 1937 году или там, не знаю, в 1666 там на Соборе. Кстати, напомню, что Русская Православная Церковь в своем отношении к старообрядцам, она вот прошла определенный путь тоже рефлексии. Там в 1972 году был Собор, который отменил клятвы на старые обряды. Это был и церковный, и социальный раскол ведь, и Церковь сделала шаг навстречу, чтобы преодолеть его. Ну, вот тоже пример нашему обществу.

И. Кузьменков

— Просто из Евангелия не вытекает никакой политической доктрины. Но при этом мы остаемся людьми со своими взглядами. Ну, как минимум, интересно наблюдать вот эту борьбу монархистов, сталинистов и либералов за светлое прошлое. Но важнее через христианское сознание и мировоззрение думать о том, как нам жить дальше — каждому из нас, как христианину, и обществу как цивилизации.

К. Лаврентьева

— Коллеги, я сегодня...

Н. Лангаммер

— Да, твоя тема, Кира.

К. Лаврентьева

— С несколько иной темой, но всегда актуальной, всегда радостной. В «Журнале» она уже звучала, в «Светлых вечерах» она уже звучала, а как иначе? Я посмотрела с детьми, с мужем — муж по возможности, с детьми мы посмотрели все серии первого сезона сериала «Святой Паисий. из Фарасы на небеса», заботливо переведенный сотрудниками нашими Радио ВЕРА и опубликованный на сайте «Паисий.рф» — русскими буквами, кстати говоря. Это все можно очень быстро ввести в поисковой строке, и буквально первая ссылка сразу направляет на сериал, где выложены два сезона, если не ошибаюсь, там 21 серия. Греческий сериал, снятый нашими братьями-греками, и снятый настолько по-настоящему, что я даже решила сегодня об этом в некоторой степени рассказать, о своих впечатлениях. Все мы знаем старца Паисия, все мы знакомы с его удивительными беседами. И, кстати говоря, неплохо бы сейчас, особенно постом, вернуться к шеститомнику бесед старца Паисия, удивительных совершенно, которые всегда актуальны. Потому что не секрет, что святой Паисий Святогорец все-таки обладал уникальным талантом говорить о сложнейших вещах очень простым языком — как ребенок-подросток может читать беседы с ним и все там понимать, и воспринимать, так и человек с богословским образованием всегда найдет там что-то новое и интересное.

Н. Лангаммер

— А в фильме это есть?

К. Лаврентьева

— Ты знаешь, Наташа, это просто невероятно. Мы много видели православных фильмов, духовных фильмов. Вот, например, меня очень трогает фильм «Святой архипелаг» режиссера Сергея Дебижева, где буквально без слов передан дух Соловецкого монастыря — молитвенный дух, аскетический дух.

Н. Лангаммер

— Это документальный фильм.

К. Лаврентьева

— Он документальный. Но я сейчас говорю скорее о духе. Здесь художественное кино, здесь игровое кино, но невозможно назвать это игровым кино.

Н. Лангаммер

— Понимаешь, я про что спросила...

К. Лаврентьева

— Они проживают, проживают жизнь семьи старца Паисия. Это невероятно.

Н. Лангаммер

— Кроме событий, есть наставления в нем?

К. Лаврентьева

— Да там не то что есть наставления, а там вся жизнь этой семьи — это наставление. Они передают дух семьи. Там идет постоянная молитва. Старец Паисий говорил о том, что научился Иисусовой молитве у своей матери, которая постоянно ее читала, будучи абсолютно неграмотной, и как богословски необразованной женщиной, она несла в себе такую святость, что она привела в мир, Господь через нее и через его прекрасного отца привел в мир святого Паисия — Арсения. Кстати говоря, крещен он был святым Арсением Каппадокийским, который дал имя свое этому младенцу при крещении. И сразу как-то предрек, что он будет монахом, что он повторит его подвиг. Но что удивительно, ведь нынешняя Каппадокия — это совсем совсем не каппадокийская деревня тех времен, когда семья старца Паисия вынуждена была покинуть свой дом, свою деревню, уйти в какое-то совершенно неизвестное будущее. Им это было очень тяжело — со стариками, с детьми. Но, ты понимаешь, Наташа, там даже искушения мысленные каким-то удивительным образом показаны старца Паисия на Святой горе Афон.

Н. Лангаммер

— Вот как.

К. Лаврентьева

— Там все диалоги Паисия со старцем на Афонской горе прописаны. Там какие-то удивительные тонкие очень духовные вещи подмечены, которые страшно озвучивать даже. А там они с такой тонкостью, с такой красотой и с такой какой-то невероятной духовностью показаны. Это сейчас не восторженность вообще с моей стороны ни капли. Просто даже мой муж, лишенный в принципе какого-то такого-то эмоционального такого окрашивания чрезмерного, какой-то такой экзальтированности эмоциональной, лишен напрочь, но он просто потрясен. Он просто потрясен. И мне кажется, что этот сериал надо смотреть всем сейчас.

Н. Лангаммер

— Постом.

К. Лаврентьева

— Потому что он невероятно созвучен с нынешним временем, которое все более и более напрягается, концентрируется в напряжении в каком-то очень сильном. Люди испытывают тревогу, люди испытывают потерянность, никто не знает, что будет завтра. Но в то же время это позволяет нам еще крепче ухватиться за ризы Христовы, да?

Н. Лангаммер

— Знаешь, важный момент, что почему мы читаем Евангелие в том числе, чтобы пребывать в этих событиях. Потому что, когда мы смотрим сериал какой-то, мы как будто в эти семьи погружаемся — это такой эффект кино. Мы начинаем с этими людьми, как с родственниками, общаться. Они, как в 70-е говорили, книга была такая, «люди, которые без стука входят в дом» — это говорилось про телевизионщиков. В данном случае это кино. И мне кажется, это очень важно, что есть еще один прекрасный фильм, пребывая внутри которого, ты пропитываешься вот этим духом и находишься в мирном духовном состоянии.

К. Лаврентьева

— Ты понимаешь, Наташа, тут для меня вообще история феноменальная. Я помню время, когда вышел фильм «Страсти Христовы», и все мы смотрели этот фильм, и он просто абсолютно взрывал все изнутри. Но это такое было очень чувственное-эмоциональное все-таки восприятие.

Н. Лангаммер

— Очень тяжелое состояние.

К. Лаврентьева

— Да. Но посмотреть, наверное, надо его всем, хотя бы единожды.

Н. Лангаммер

— Понять, что там происходило.

К. Лаврентьева

— Я помню фильм «Остров» Павла Лунгина. Мы все его помним, много раз обсуждали, тут и говорить нечего. Прекрасный Петр Мамонов, который сделал абсолютно этот фильм, который не играл, а молился в нем. А в этом сериале молятся абсолютно все люди, они не играют, а они живут. И ты знаешь, мне даже страшно называть слово «сериал», вот честно тебе скажу. Потому что идет некая передача благодати. Это такой вот термин...

Н. Лангаммер

— Как это сделать через кино? Очень сложно сделать.

К. Лаврентьева

— Я вот только тебе хотела сказать, как киношнику, что я не представляю, как это вообще возможно без помощи Божьей, без благодати Божьей, которая просто вот, можно сказать, присутствует явственно в этом фильме. Мы понимаем, что есть такой феномен передачи благодати, такой термин, который часто звучит в поучениях афонских святых отцов, как «от старца к ученику». Так же оно может действовать от родителя к ребенку, от учителя к ученику — то есть ты передаешь некий Божий дух, талант своему ученику. И вот этот фильм, он каким-то удивительным образом передает благодать, которой вот, видимо, обладал старец Паисий и его семья, зрителю.

Н. Лангаммер

— Ну, это точно благословение Бога. По-другому такое не рождается, конечно.

К. Лаврентьева

— Наташа, это просто феноменально. Я не знаю, как это возможно вообще снять. Я не знаю, как это возможно.

Н. Лангаммер

— Все, я сегодня сажусь смотреть, я тебе обещаю.

К. Лаврентьева

— Да, то есть это действительно, нет никакой у меня повестки, никто мне перед программой «Журнал» не сказал: Кира, обязательно проговори про фильм «Святой Паисий из Фарасы на небеса». Хотя, безусловно, мы все равно должны об этом говорить, потому что это непосредственный труд Радио ВЕРА здесь тоже.

Н. Лангаммер

— Мы на прошлой неделе с Аленой говорили, на этой с тобой. Видимо, на следующий день я ее инициирую.

К. Лаврентьева

— Я с искренним сердцем сюда пришла и действительно сказала перед программой продюсеру, что я вот посмотрела, и действительно, вы знаете, просто нет слов. Да, слов сказано много, но вывод из этого один: слов нет после просмотра этого сериала. Вот так, коллеги.

А. Соколов

— Я не смотрел еще пока. Все, теперь я знаю, чем заняться сегодня вечером. Но я очень рад, если это все так, за наших, конечно, греческих братьев и коллег. Потому что тема очень сложная, и вообще в принципе нет ничего сложнее, чем снимать святость. Порок снимать всегда, как мы знаем, просто. Святость снимать всегда очень сложно. Хотел напомнить, что вот у нас тут есть фильм «Остров», который тут недавно заново вышел в прокат, и его снова вспомнили. И я с большим тоже уважением отношусь к этой картине, но мне всегда было очень грустно, что он был такой один. Хотя это абсолютно объяснимо, почему.

К. Лаврентьева

— Ничего подобного этому не знаю.

А. Соколов

— Да, снимать фильмы о святости — это очень сложно. Ну, а про святого Паисия — единственное, что жалко, что, скорее всего, это все-таки сильно останется опять же в нашем вот этом информационном пузыре православной среды.

К. Лаврентьева

— Подождем, посмотрим.

А. Соколов

— Будем надеяться, но сами понимаете.

И. Кузьменков

— Я бы вспомнил еще «Человек Божий» — про святителя Нектария Эгинского

К. Лаврентьева

— Про святителя Нектария Эгинского, который также проживал.

И. Кузьменков

— Тоже греческий фильм. То есть, мне кажется, идет такой поиск формы и в каком-то смысле воцерковление культуры кинематографа, вместе с возрождением вообще вот православной жизни. В частности, в России. Потому что, когда у нас развивался кинематограф, возник и развивался, христианская культура была в глубоком таком вот загоне, таком...

Н. Лангаммер

— Кризисе.

И. Кузьменков

— В кризисе, можно сказать. Фильм Гибсона «Страсти Христовы» был первым коммерчески успешным фильмом, таким евангельским, христианским...

Н. Лангаммер

— Христианского духа.

И. Кузьменков

— Да, после которого возникло в Америке целое направление христианского кинематографа. Там с каким-то даже у них там свой «Оскар» был и так далее, которое сейчас менее активно, но после этого было еще несколько.

А. Соколов

— Я очень скучаю по фильмам жанра пеплум, конечно, вот таких старых. Помните вот эти библейские роскошные экранизации 60-х годов?

К. Лаврентьева

— Это был какой-то расцвет.

А. Соколов

— Да, к сожалению, он не получил никакого перезапуска, но на меня лично очень большое впечатление произвел в свое время.

И. Кузьменков

— Да, то есть у этой, скажем так, в том числе назовем ее словом «индустрии» или этого сегмента индустрии, может быть, и вполне такие индустриальные подходы, но кто-то в любом случае должен дать импульс, в том числе коммерческий этому. А мы со своей стороны творчески постараемся.

А. Соколов

— Ну, дорогие друзья, вы знаете, что помимо слушания Радио ВЕРА и чтения журнала «Фома» на сайте https://foma.ru/ и на всех остальных, есть еще «Паисий.рф». Запаситесь временем, сериал длинный, но и пост еще не закончился.

К. Лаврентьева

— Да, спасибо, Леша. Спасибо, дорогие коллеги. Давайте напомним, что сегодня своими размышлениями в программе «Журнал» делились Илья Кузьменков, главный редактор Радио ВЕРА, Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома», ведущие Радио ВЕРА — Наталья Лангаммер, Кира Лаврентьева. Мы прощаемся с вами. Будьте на волнах Радио ВЕРА. Спасибо, коллеги. Всего доброго и до свидания.

Н. Лангаммер

— До свидания.

А. Соколов

— До свидания.

И. Кузьменков

— До свидания.

---

Все выпуски программы Журнал

• «Журнал от 08.05.2026». Алексей Соколов, Арсений Федоров
• «Журнал от 01.05.2026». Ольга Богданова, Арсений Федоров
• «Журнал от 24.04.2026». Илья Кузьменков, Ольга Зайцева